Текст книги "Юность Ашира"
Автор книги: Павел Карпов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
На новом месте он устроился неплохо и, кажется, в самом деле не стеснил Анну Сергеевну, мать Сережи, чего Ашир больше всего опасался. Он смастерил себе деревянную кровать, поставил ее рядом с Сережиной, в беседке, закрытой со всех сторон густым виноградником и ветвями широколистого тутовника.
Анна Сергеевна, полная, белолицая женщина с коротко остриженными седыми волосами, приняла Ашира, как сына, и не делала никакого различия между ним и Сережей. Муж ее, литейщик Степан Петрович Удальцов, в первый год войны погиб на фронте. Это и состарило ее до времени. Ей хотелось посвятить себя целиком детям, но старший сын, офицер Советской Армии, служил в Белоруссии, а дочь работала врачом в Ташкенте.
И Анне Сергеевне, и другу Ашир говорил, что всем доволен, но почему-то изменился за последние дни до неузнаваемости. Щеки у него ввалились, скулы еще больше выступили острыми углами, как будто он с месяц пролежал в постели, нестриженные волосы нависали и а брови, а сзади закрывали ворот рубахи. Глаза его горели беспокойным огнем. Стоило, ему что-нибудь возразить, и они вмиг становились злыми, колючими, словно из норок выглядывали два диких зверька.
Сегодня, возвратившись с работы, Ашир зашел в беседку и как был, не раздеваясь, прямо в ботинках лег на убранную кровать. Сережа глазам своим не поверил, – это было не похоже на Ашира, недаром в разговорах с соседками Анна Сергеевна не переставала восхищаться его аккуратностью.
– Заболел, что ли, Ашир? – участливо опросил Сережа, заглядывая ему в лицо.
Сколько было муки в блуждающем взгляде Ашира! Он облизал губы кончиком языка и закатил глаза, словно умирающий в пустыне от зноя и жажды одинокий путник.
– Тебе плохо? – Сережа поправил у него под головой подушку.
Ашир отмахнулся от него. Перевернувшись на другой бок, он поджал к животу колени и ответил будто из глубокого колодца:
– Попробуешь изобретать, тогда узнаешь, как ловить зайца на арбе.
Сережа отошел от кровати.
– На арбе погонишься за зайцем, не только арбу сломаешь, но и голову, – негромко произнес он. Но все-таки любопытство взяло верх, и Сережа вернулся к мученику. – Что же ты, ремесленник, решил изобрести?
Ишь чего захотел простодущный Сережа – чтобы изобретатель так сразу и открыл ему свою тайну!
– Придет время – узнаешь…
Эта загадочность еще больше разожгла любопытство Сережи. Он видел, что Ашир важничает, но не обиделся на него.
– Даже мне не хочешь сказать? Может быть, я сумею тебе помочь?
Но Ашир был неподатлив на уговоры.
– Никому не скажу раньше времени. Узнаешь.
– А когда?
– Скоро… Скоро весь завод узнает.
– Подожду, не беда!
– Молчит – стало быть нельзя говорить, значит и обижаться не надо.
– Что ж, порадуюсь вместе с тобой удаче, – только и ответил дружку Серело. Он не стал ему мешать, взял из-под подушки книгу и пошел в комнату.
Ашир лежал в глубокой задумчивости. Ветерок лениво шевелил, будто пересчитывал виноградные разлапистые листья, – потрогает одну лозу, собьется со счета и начинает сначала. Возле водопроводного крана гремела посудой хозяйка.
– Тише, мама, – предупредил ее Серело.
– Уж не стряслось ли у – нашего Ашира чего-нибудь дома? – обеспокоенно спросила Анна Сергеевна.
Что ей ответил Сережа, Ашир не расслышал, но у крана стало тихо.
Убирая мастерскую, слесаря каждый день находили на полу испорченные винты, обрубки железа, шестерни с отбитыми зубьями– следы изобретательства Ашира. Сам он упорно молчал об этом, хоронясь даже от товарищей по работе. Над чем он ломал голову, трудно было догадаться, инструментальный ящик у него всегда был заперт, он не любил давать другим свой инструмент, но и чужого не брал. Может быть, в инструментальном ящике и прятал Ашир свою диковинку, которой хотел всех удивить?
Но, как бы то ни было, он не обманул Сергея – о его изобретении скоро узнал весь завод.
Сигнал тревоги…Гудок был спокойный, бодрящий, не больше минуты поговорил он с людьми – сказал, что хотел, пригласив к короткому отдыху, и умолк, растворился в безветреном просторе солнечного дня. Люди поспешили к проходной, в столовую, кто жил поблизости – домой, чтобы закусить, освежиться под душем, а потом с новыми силами взяться за работу. Немногие остались в затихших цехах и заводском садике.
Но не прошло и четверти часа после начала обеденного перерыва, как нежданно раздался второй гудок. Он ревел надрывно, захлебываясь, и от его надсадного рева, звенели в окнах стекла. К тревожному гудку присоединился визгливый голос сирены, потом ударил колокол.
К заводу со всех сторон бежали люди, не понимая причины тревоги. В проходной строго проверяли пропуска, там образовалась сутолока, зачем-то открыли ворота.
Светлана, не помня себя от страха, вбежала во двор и сразу увидела дым в окнах подсобного цеха. Там работали пожарные машины. Наконец разъяренный голос гудка стал стихать и совсем умолк. Но возле цеха все еще толпились люди, и трудно было понять, что происходило внутри. Теперь вместо дыма из окон повалили белесые клубы пара.
Толкаясь локтями и плечами, Светлана протиснулась вперед и, как громом оглушенная, увидела Ашира. Она не столько узнала его, сколько догадалась, что это был он, – мокрый, грязный с нот до головы, в изодранной рубашке, с перекосившимся лицом, Ашир стоял молчаливый и уничтоженный в тесном кругу людей, угрюмо глядя себе под ноги. Парторг Чарыев, стоявший к Аширу ближе всех, послал было за врачом.
– Не надо, Давлетов не пострадал, – ответили ему.
– Как же не пострадал? – не своим голосом закричала Светлана, – Он едва на ногах держится, надо врача!
– Такому и врач не поможет, – проговорил кто-то неприязненно за ее спиной. – Самовольничать не надо…
Не оглядываясь, она узнала Максима Зубенко и умолкла. Неужели это Ашир оказался виновником тревоги? Не хотелось в это верить.
Появился Николай Коноплев и взял Ашира под руку. Люди молча расступились, и оба они прошли по узкому живому коридору в сторону заводоуправления.
Светлана не стала никого расспрашивать, как и что случилось. Ей было почему-то стыдно смотреть людям в глаза, ее душили слезы. Вместе с подоспевшим к ней Сережей она молча вошла в садик, тяжело опустилась на скамейку, не удержалась и заплакала. Сережа не находил слов, чтобы успокоить ее. Он лишь твердил одно и то же:
– Не беда, Света, все будет хорошо…
Вдруг Светлана вскочила со скамейки, выпрямилась и, даже не утерев слезы, воскликнула:
– Нет, это беда… большая беда! В товарища веришь, а он…
Светлана не договорила и опять села на скамью.
– Иди, Сережа, я тебя очень прошу, иди, – сказала она еле слышно. – Я хочу побыть одна.
Случилось то, чего никак не ожидал и сам Ашир.
На мысль смастерить приспособление для резки проволоки его навел давний разговор с Коноплевым. Сначала Ашир задался целью сделать большие ножницы, вроде тех, какие он видел у жестянщиков. Но вскоре он отбросил эту мысль и начал думать над тем, как бы сконструировать станочек, чтобы на нем можно было без молотка рубить не только проволоку, но и прутья потолще.
Ашир решил все сделать в одиночку. Иногда очень хотелось с кем-нибудь посоветоваться, порой он заходил втупик, однако все сомнения и неудачи изобретатель таил в глубине души. Тем большая слава ждет его впереди.
Все шло хорошо, готовые части будущего станка, которому он еще не успел подобрать названия, постепенно прибывали в инструментальном ящике. Оставалось только сварить основание, и станок можно испытывать.
Газосварочные аппараты он видел в подсобном цехе. Несколько раз Ашир заходил туда и присматривался к их работе. Кроме того, он уже имел кое-какие познания в сварочном деле. Все казалось таким простым, легко достижимым. Главное, улучить момент, когда аппараты не заняты.
И вот сегодня, в обеденный перерыв, Ашир зашел в подсобный цех и начал действовать. Все обошлось бы тихо, спокойно, не случись беды: по неосторожности он направил в сторону опасный кинжал огня. Вспыхнул деревянный ящик, за ним другой. Ашир бросился тушить пламя и чуть сам не пострадал. Хорошо, что во-время подоспели люди и предотвратили пожар, – чего доброго начали бы рваться кислородные баллоны.
На заводе заговорили про изобретателя, но совсем не так, как он того хотел. К счастью, на следующий же день это происшествие если и не забылось, то заслонилось большим и радостным событием для всего заводского коллектива.
Труд мир бережетСтрелка на электрических часах приостановится и подпрыгнет, отсчитает секунды и опять скакнет. В тот день сотни глаз особенно внимательно следили за этой черненькой прыгуньей – она все подчинила себе. Стараясь не отставать от нее, вращались станки в токарном цехе, в кузнице ухал, сотрясая землю, механический молот, завывая гудели форсунки в литейной.
Токари, кузнецы, литейщики – все на заводе сегодня словно оговорились помочь своему товарищу. Всем казалось, что чем дружнее и слаженнее они работают, тем быстрее вращается станок молодого фрезеровщика Николая Коноплева, тем выше становится горка готовых деталей, растущая возле его рабочего места.
Сережа лишь на минутку забежал в механический, чтобы узнать, как идет дело у Николая.
В просторном зале со световым фонарем во всю длину по обеим сторонам утопленных в цементный пол рельсов рядами стояли поблескивающие краской новенькие станки. По стенам тянулись толстые бронированные провода. На деревянных подставках лежали еще не обработанные части машин. Крохотный электровоз протащил за собой тяжелую вагонетку. Огромными шмелями равномерно гудели вентиляторы, нагнетая свежий воздух, отчего в цехе легко дышалось и было гораздо прохладнее, чем на улице.
Фрезерный станок Коноплева стоял в конце цеха, под часами. Сережа подошел к Николаю, но побоялся отвлечь его от работы. Первым заговорил сам Николай.
– Ты ко мне, Сережа? – Коноплев повернул к товарищу голову, не меняя положения корпуса. Его руки как бы составляли одно целое с ритмично работающим станком.
– Ребята послали узнать, как у тебя дела. – Сережа посмотрел на часы, потом быстро перевел взгляд на заложенную в станок деталь.
– Передай, что все в порядке, – спокойно ответил Николай. – Даже в запасе время остается.
В белой рубашке с откладным воротником, в тщательно отглаженных брюках из тонкой парусины, Коноплев выглядел щеголевато, будто зашел в цех из парка, прямо с гулянья. Сереже даже показалось, что Николай работает медленно и чересчур спокойно, целиком положившись на свой станок.
Однако, присмотревшись получше, он заметил, насколько точно рассчитано у него каждое движение. Николай не суетился, ничего не переделывал по нескольку раз – одного касания, одного легкого движения руки ему было достаточно, чтобы ускорить или замедлить работу станка. За видимой легкостью скрывалось искусство большого мастера, в совершенстве знающего свое дело.
Коноплев работал не просто легко и красиво, он работал по-новому. Давно задумался Николай над тем, как бы увеличить скорость работы своего станка. Он советовался с инженером, с мастерами, искал решения в книгах и журналах. Испробовав несколько приспособлений, Николай убедился, что все зависит не столько от станка, сколько от фрезы. Самые лучшие фрезы при повышенных оборотах быстро выходили из строя. Как избежать этого? Трудную техническую задачу помог ему решить ленинградский токарь Генрих Борткевич, добившийся на обычном станке невиданной скорости резания металла – семьсот метров в минуту.
Как же резец выдерживает такую нагрузку? Узнав из газет об успехе ленинградского токаря, Коноплев написал ему письмо. Ленинградский стахановец охотно поделился с ним своим методом. Генрих Борткевич посоветовал Коноплеву изменить угол резания. Можно, оказывается, работать с повышенной скоростью и на обычных станках теми же резцами и теми же фрезами, но только заточенными под другим углом.
Главный инженер Орловский помог Николаю разобраться во всех этих тонкостях. Комсомолец Коноплев первым на заводе и в республике перешел на скоростной метод обработки металла. А вслед за ним метод скоростного резания освоили еще двадцать семь токарей и фрезеровщиков завода.
…После гудка к станку Николая трудно было протиснуться. В механическом собрались люди из всех цехов. Они пришли поздравить товарища с успехом, который был также и их успехом, и их достижением. Было шумно, люди оживленно переговаривались, через головы стоящих впереди обращались к Коноплеву.
Чтобы лучше видеть и слышать, Сережа и Ашир забрались на вагонетку. После вчерашней катастрофы Ашир еще больше осунулся, только глаза его попрежнему горели беспокойным огоньком.
Он впервые присутствовал на столь многолюдном митинге и был немало удивлен: такое важное собрание, а стола для президиума нет. Люди столпились перед фрезерным станком, к которому парторг Чарыев прикрепил красный флажок с золотистой шелковой бахромой.
Станок Коноплева находился в центре внимания. Возле него стояли директор завода и главный инженер. Мастер Захар Фомич по соседству с высокой фигурой Орловского казался еще ниже ростом. Разговаривая с главным инженером, он заглядывал снизу вверх, и от этого из его трубки сыпался пепел.
У всех на виду, между директором и Чарыевым, стоял Николай Коноплев и время от времени поглаживал свои блестящие волосы. Он был серьезен и как будто чем-то недоволен. Из карманчика рубашки у Николая торчал листок бумаги со следами пальцев на уголке. На пруди поблескивал комсомольский значок. Старые рабочие смотрели на Коноплева с уважением, а молодежь с гордостью за своего комсомольского вожака. И каждому хотелось в эту минуту стать поближе к нему.
Митинг возник сам собой. Парторг Чарыев взял в руки еще не остывшую после обработки деталь, положил ее на станок и в наступившей тишине торжественно сказал:
– Эта деталь трактора пришла к нам из будущего. Смотрите, какой у нее важный вид! Кто же шагнул в будущее и принес оттуда эту деталь, кто этот великан? Он среди нас, он вырос в нашем коллективе, в сталинском племени стахановцев!
Зачарованно смотрел Ашир на тонко выграненную блестящую деталь. Ему казалось, что от нее исходит чудодейственный, свет, который делает людей красивыми и сильными. И в самом себе Ашир внезапно почувствовал беспокойную радость пробудившихся сил. Он не заметил, как взял руку Сережи и судорожно сжал ее в своей руке. В ответ Сережа пристально посмотрел на него и словно вернул приятеля ко вчерашнему происшествию. Аширу снова почудился тревожный гудок, звон пожарного колокола… Он разжал ладонь, но не смог выдернуть ее из крепко сжатой руки Сережи.
Парторг Чарыев поискал кого-то глазами и остановился на Ашире. Тяжелый это был для Ашира взгляд, но он его выдержал.
– По календарю у нас сорок восьмой год, – продолжал Чарыев. – А эта деталь сделана уже в счет пятьдесят первого года. Комсомолец Коноплев, освоив скоростной метод обработки металла, первым на заводе досрочно завершил сегодня свой пятилетний план. Он опережает время, чтобы быть ближе к светлому, коммунистическому завтра. Ему первому на заводе вручается – сегодня личное клеймо отличного качества.
Невозможно было разобрать, что еще говорил Чарыев, – от рукоплесканий дрогнули стены цеха, нарастая гремело «ура-а!»
Когда овация утихла, Захар Фомич пошептался с Чарыевым, спрятал за спину трубку и попросил слова. Он поднял руку, но заговорил не сразу. Следя за ним, Ашир приподнялся на носках.
– Выше всяких похвал работа фрезеровщика Коноплева! – сказал Захар Фомич и взмахнул своей трубкой. – Его победа для всех нас настоящий праздник. От души поздравляю тебя, Николай! Красный вымпел на твоем станке – это только первая ласточка. Пусть все наши цеха украсятся такими флажками. Но сейчас я хочу говорить в первую очередь о механическом, где работает сам Коноплев. Чтобы помочь остальным фрезеровщикам и токарям поддержать его славу, мы, литейщики, вызываем вас, дорогие друзья товарищи, на социалистическое соревнование. Главное условие наше такое: досрочно выполнить пятилетку всем цехом. Обязательно всем цехом, а то как же!
И опять в воздухе стало тесно от дружных рукоплесканий.
Потом заговорил, опершись руками о свой станок, Николай Коноплев:
– Вызов литейщиков мы принимаем…
– Правильно! – поддержало его сразу несколько голосов.
– Мы не только цехом, но и всем заводом добьемся новых трудовых побед и досрочно выполним пятилетний план. Иначе и быть не может – мы работаем во имя мира!..
Голос Коноплева с каждым словом становился громче и увереннее. Николай еще тверже уперся руками в свой станок, будто прирос к нему, – станок был для молодого фрезеровщика оружием мира, он давал ему силу.
– Завтра я буду работать лучше, чем сегодня. Таков наш стахановский обычай, обычай бойцов великой сталинской армии защитников мира… – продолжал Коноплев.
Слова, исполненные благородства и мужества, отчетливо звучали под стальными переплетами цеха, и казалось, что они вырывались из груди всего коллектива, сотен людей, стоявших тесно, плечом к плечу, локоть к локтю.
– …Американские любители кровавой наживы разжигают новую войну против нас. Но честные люди всего мира не хотят и не допустят ее. В ответ на происки империалистов мы переведем свои станки на высшую скорость – в труде наша сила, непобедимая сила миролюбивых людей. Наш стахановский труд мир бережет!
Кто смелее?Перед закатом солнца бывают такие минуты, когда кажется, что день еще не кончился и в то же время тени быстро теряют свою резкость, сливаются с землей, будто впитываются в нее, как вода впитывается в песок. Сумрак еще не может победить сияния дня, но уже чувствуется, как тихо приходит ночь и неслышно обнимает землю сонным покоем. Обруч горизонта постепенно сужается, еще недавно видимые предметы отодвигаются за его кромку и словно тонут один за другим.
В такие минуты залитый ровным голубоватым светом Ашхабад бывает особенно красив. Из садов и парков разливается прохлада, острее становятся смешанные запахи цветов и деревьев, с гор медленно сползает белесая дымка, обдавая город свежестью облаков.
Поднявшись на мост, перекинутый через железнодорожные пути, Сережа и Ашир, не сговариваясь, одновременно остановились возле нагретых за день металлических перил. Мимо них в обе стороны проходили люди. Одни опешили в центральный парк, другие возвращались из города с покупками, многие вели велосипеды.
Ашир молчал, а Сережа насвистывал какую-то бойкую песенку, словно состоящую из одних тачек и тире. Мелодия была без начала и конца – он свистел, как суслик возле своей норки.
Под мостом загромыхал по рельсам суставчатый товарный поезд. Он катился сначала медленно, потом все быстрей и быстрей, и вот уже крыши вагонов слились в убегающую из-под ног сплошную длинную дорожку.
– Смотри на поезд! – Ашир тронул Сережу локтем.
– Смотрю… – Сережа выпустил изо рта короткую очередь точек-тире и притих.
– Ты бы прыгнул отсюда на крышу вагона?
– Зачем?
– Так просто, доказать свою смелость.
В трусости Сережу никто не мог обвинить. Когда вся семья Удальцовых жила на железнодорожном разъезде, Сережа каждое утро ездил поездом в школу, до большой станции, а днем возвращался обратно. Однажды поезд не остановился около разъезда, а Сережа как раз спешил домой, чтобы порадовать отца пятеркой, полученной на экзаменах. Не долго думая, он выскочил на ходу из вагона и сильно ушибся, когда катился с высокой насыпи.
После этого Сергей на несколько дней слег и едва не провалил остальные экзамены. За пятерку отец похвалил сына, а за то, что он на ходу спрыгнул с поезда, здорово его пробрал. Сережа на всю жизнь запомнил слова отца, сказанные им тогда возле его постели:
– Прыгнуть из вагона – это, сынок, не подвиг. Твое геройство в том, что ты получаешь в школе пятерки…
Признаться, Сережа подумал тогда, что отец так говорит потому, что сам не решился бы спрыгнуть на ходу. Ко он ошибся – отец был смелым человеком. Во фронтовой газете, присланной матери вместе с орденом отца, была описана гибель танкиста Степана Удальцова. Когда его танк загорелся, он не вышел из боя, а устремился на вражескую батарею и подавил ее. В газете о нем говорилось как о герое, его посмертно наградили боевым орденом.
Сережа вспомнил сейчас все это и неожиданно для Ашира ответил:
– Нет, я бы не прыгнул.
Ашир смерил глазами высоту.
– Боишься, – сказал он. – А я бы прыгнул, только пусть много народу будет, чтобы люди сказали: вот это герой!
– Дураки могут сказать, а такие, как мой отец, не сказали бы, что ты герой.
Ашир ухмыльнулся. Тогда Сережа рассказал другу про то, как он прыгнул когда-то с поезда, и о подвиге отца на фронте.
– На фронте было другое. Там многие могли совершить подвиг.
– Можно и сейчас! – Сережа серьезно посмотрел на друга. – Как будто ты сегодня не видел, как совершаются подвиги! Коля Коноплев – вот кто настоящий герой. Мой отец его наверняка похвалил бы. – Сережа вздохнул и стиснул руками перила. – Ты, наверно, Ашир, считал себя героем, когда тайком забрался к газосварщикам? – Сергей решил высказать все, что накипело у него на сердце. – Напрасно… Знаешь, как ты всех нас обидел!.. Еще неизвестно, что решит комсомольское собрание.
Ашир и раньше понимал, что такого разговора ему не избежать, хотя и не знал, когда он произойдет. Он готовился к этому разговору, и все-таки слова Сережи за стали его врасплох. Сергей говорил резко и прямо, ни чего не скрывая и не утаивая, как настоящий друг. Ашир тоже не мог кривить душой.
– Наказания не боюсь, – ответил он, не сводя глаз с удаляющегося поезда. – Стыдно на заводе с людьми встречаться, смотреть им в глаза… И перед Анной Сергеевной тоже… Она меня не выругала даже, только рубашку мне постирала и зашила. И перед своей матерью стыдно, далеко она, а стыдно…
Не перебивая, слушал его Сережа. Он видел, что другу действительно тяжело, но утешать его не стал. Аширу предстояло ответить за свой недостойный поступок перед товарищами.
– Еще бы не стыдно! Вот это и есть для тебя самое большое наказание.
Вечерело. На небе проглянули первые звезды.
– Пойдем, – сказал Сережа, – а то опоздаем к обеду!
