Текст книги "Юность Ашира"
Автор книги: Павел Карпов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
Главный инженер Орловский почти не выходил из литейной. Он за всем наблюдал, во все вмешивался, советовался с мастером и бригадирами. Захар Фомич предлагал увеличить в шихте количество стали. Орловский не возражал, однако принял предложение без особого энтузиазма– уж очень легкий выход из положения предлагал мастер. Захар Фомич, кроме того, настаивал на увеличении в форме газоотводов – вместо одного воскового фитиля, он советовал закладывать три, тогда газы из кипящего металла будут выходить быстрее, а это уменьшит пористость чугуна.
Они не первый год плавили и лили металл, но, приступая к выпуску нефтяных двигателей, натолкнулись на трудности, неизбежные во всяком новом деле. Ашир слушал их возбужденный разговор и хотя уже имел на своем счету одно принятое рационализаторское предложение, ничем пока помочь не мог – литейщик он был еще молодой.
Перед концом дневной смены решили сделать внеочередную плавку. Сережа и Ашир, работавшие теперь вместе, еще ничего не знали об этом, они собирались домой.
– Давлетов, зайди! – крикнул Захар Фомич, показавшись на пороге небольшой комнатушки возле модельной.
За столом сидели главный инженер и мастер. Олег Михайлович барабанил карандашом по свежеобструганным доскам стола, а пальцами левой руки тер висок.
– Пожалуй, вы правы. Попробуем.
– Получится! – с жаром говорил Захар Фомич. – С другими деталями тоже не меньше возни было.
Ашир молча остановился возле стола. За окном рядом с желто-багряным кленом стояла молодая яблонька, усыпанная нежными цветочками. Пригретая солнцем, она расцвела во второй раз.
«Ей и осень нипочем!» – подумал Ашир.
Над крышей цеха в голубом небе одиноко плыло и таяло курчавое облачко, белое, с чистой просинью.
Захар Фомич подошел к Аширу.
– Придется сегодня задержаться после работы. Предупреди ребят. – И он назвал, кого именно.
– Надолго? – Ашир условился сегодня встретиться со Светланой.
– Дело покажет.
Сережа тоже хотел остаться, но мастер отослал его домой. он и без того целые сутки не уходил с завода.
Просеяв песок, Ашир подмешал в него глину и опилки, смочил эту смесь, потом присел на задники ботинок и уже хотел было приняться за формовку, но Захар Фомич подозвал его и усадил рядом.
– Проголодался, небось, – ласково сказал он, развязывая узелок и выкладывая на бумагу свой обед. – Ешь, старуха всякой снеди наготовила, будто на Маланьину свадьбу!
– Спасибо. Я лучше в столовую сбегаю, можно? – Ашир еще не потерял надежду хоть на минутку увидеть Светлану.
– Иди, только быстрее возвращайся, – согласился старик. – Не задерживайся, одна нога тут, другая там!
Ашир бегом бросился к проходной. У ворот его ждала Светлана.
– Остаешься? – встретила она его вопросом.
– Остаюсь. Решили сегодня отлить такой цилиндр, чтобы он все испытания выдержал. Пойдем, я тебя провожу до общежития. Хочешь?
Она утвердительно ответила взглядом и улыбкой. На Светлане было простое ситцевое платье, синее в горошек, в косичках голубые ленты. Не умытое после работы лицо потемнело, на правой щеке выделялся бледным кружочком шрам от пендинки, который давно уже стал для Ашира милым.
Стараясь итти в ногу, Ашир мысленно представил себе Светлану в ярком туркменском платье, и она показалась ему еще красивее.
– Чего уставился! – засмеялась Светлана. – Чумазая, да?
– Для меня ты всегда хорошая, – тихо ответил Ашир и устыдился своих слов. – Только иногда строгая. На собрании я даже подумал, что ты никогда не будешь со мной разговаривать.
– Тогда ты меня обидел, Ашир! – Светлана говорила, а Ашир восхищенно смотрел на ее белые зубы – верхние крупные, нижние помельче. – И мириться с тобой не хотела.
– А помирилась.
– Потому что ты стал лучше, – сказала она зардевшись. – Не я одна замечаю.
– Выдумываешь…
Они шли по теплому, только что залитому асфальту широкой и, несмотря на осень, зеленой улицы. Солнце светило по-летнему ярко. В воздухе летали серебряные паутинки, и одна из них – тоньше шелковой ниточки – зацепилась за воротничок Светланы. Она осторожно сняла ее и подняла над собой в вытянутой руке. Порыв горячего ветра сразу подхватил и унес паутинку.
– Смотри, Света! – Ашир указал на новое двухэтажное здание. – В этом доме я скоро устрою той, на новоселье.
– Пригласить не забудешь?
Ашир сжал ей руку чуть повыше локтя.
– Всех друзей позову.
Неподалеку от завода был пустырь. Весной, когда он покрывался травой, там играли дети и паслись козы. С наступлением зноя, едва трава успевала подняться на четверть, а цветы распуститься, здесь все выгорало.
В начале лета сюда пришли люди с геодезическими приборами и инструментами. Пустырь превратился в строительную площадку. Выкопали котлованы, привезли лес, кирпич, цемент… И вот на месте бывшего пустыря стоит красавец-дом, с балконами на втором этаже и верандами на первом. Ашир взглянул на крайнее окно и удивился:
– Уже живут!
Из подъезда выбежали два кудрявых малыша, удивительно похожие друг на друга: одинакового роста, в трусиках и матросках. Один из них был почему-то в шерстяных варежках на тесемке, перекинутой через шею. Ашир и Светлана залюбовались новым домом и его первыми жильцами.
– Это наш дом! – объяснил малыш, прижимая к груди разноцветный мяч. Он был, оказывается, вратарем, потому и в варежках.
– У нас с Генкой папа на заводе работает, – добавил другой.
– Скоро нам построят еще такой же дом. – Карапуз указал варежкой на гору кирпичей и досок, видневшуюся рядом. – И сад с фонтаном у нас будет. А когда приедет дядя Гриша с бабушкой…
– Бей, Генка! – прервал его выбежавший из ворот третий мальчуган. При этих словах он споткнулся и упал.
– Подножка! – Малец быстро вскочил, заложил два пальца в рот и свистнул. – Назначаю штрафной.
– Пойдем, – засмеялась Светлана.
Но они не двинулись с места.
– Быстро растет Ашхабад, – мечтательно проговорил Ашир.
– Хорошо сказал Коля Коноплев про наш мирный труд: ничего сильнее нет, труд мир бережет. Это верно. Много еще злых сил осталось на свете… Но труд сильнее всего. Когда об этом думаешь, хочется еще лучше работать.
– Ты доволен своей работой? – неожиданно спросила Светлана.
– Пока не доволен, многого еще не знаю. Но люблю завод… А почему ты об этом спрашиваешь?
Она сорвала с дерева листок, положила на ладонь и вытерла с него пыль.
– Я часто стараюсь представить, каким через несколько лет будет наш завод и какими мы с тобой будем. Интересно, ты когда-нибудь думал об этом?
– Наш завод… – Вытянутой вперед рукой Ашир, как будто указывал на что-то такое огромное, что и глазом не окинешь. – Завод наш будет большим-пребольшим, и оборудован он будет по последнему слову советской техники. – На лице Ашира напряглась каждая жилка, он зорким взглядом смотрел вдаль и, казалось, был изумлен тем, что мысленно видел. – А делать наш завод будет и машины для уборки хлопка, и электрические тракторы, и даже части для пароходов. Правильно?
– Насчет пароходов ты того… – улыбнулась Светлана.
– Ничуть не того! На Узбой приезжали инженеры и останавливались у нас. Думаешь, они к нам в пески приезжают загорать и зем-земов ловить? Знаешь, что такое зем-зем? Большая ящерица, на крокодила похожа. – Он отмерил два шага, показывая, какие бывают вараны. – Так вот инженеры говорили, что канал будут строить, ищут, где лучше аму-дарьинскую воду пустить в Кара– Кумы. – Ашир с сияющим лицом поглядел на нее и добавил: – А тех инженеров прислал к нам в пустыню товарищ Сталин, по его заданию они работают, а это значит– Аму-Дарья обязательно потечет по Кара-Кумам.
– Тогда верно! – согласилась с ним Светлана. – А кто все эти машины будет делать? – допытывалась она.
Ей казалось, что Ашир не совсем ее понимает.
– Мы с тобой!
– Не сумеем, если…
– …не будем учиться, – горячо подхватил Ашир. – Угадал?
– Да. Знаешь, Ашир, я все чаще думаю об учебе. Коноплев кончает институт, две наших стерженщицы поступили в техникум на вечернее отделение. Нам с тобой тоже надо в техникум.
На Ашира словно упал слепящий луч прожектора, он прищурился и поднес к лицу ладонь.
– Это ты правильно сказала.
– Можно работать и учиться. Я говорила с парторгом Чарыевым. Он поможет нам.
– Если Чарыев обещал, то сделает.
Почему-то именно в эту минуту Светлана заметила, насколько Ашир изменился и повзрослел за последние дни. В душе она признавалась себе, что все больше и больше дорожит дружбой с ним.
– Я уверена, что вы сегодня отольете хорошую деталь, – сказала она тихо.
– Отольем. Завтра придешь на завод и увидишь нашу работу.
Светлана подняла руку, пригладила его взъерошенные волосы и грустно вздохнула.
– Иди, – тихо сказала она, не отнимая руки.
Но он проводил ее до общежития и только тогда побежал на завод.
– Пообедал? – спросил его Захар Фомич.
– Ага! – соврал Ашир.
Страшная ночьС литьем провозились допоздна. Домой Ашир шел вместе с Захаром Фомичом. Табак у старика давно уже кончился, и он сосал пустую трубку.
– Цилиндр мы с тобой, Ашир, отлили на диво. Завтра посмотришь, – не только пять, десять атмосфер выдержит!
Всю дорогу старик говорил безумолку, подбадривая Ашира, тяжело передвигавшего ноги от усталости. Возле своего дома Захар Фомич достал часы, потряс их и приложил к уху.
– Идут, неугомонные! – как всегда удивился он и зажег спичку. – Скоро час. Утром заходите за мной с Сережей, вместе на завод пойдем. А сейчас – отдыхать. Спокойной ночи, сынок!
– До свиданья, Захар Фомич!
Ночь была тихая. Недолго побыл на небе и еще с вечера зашел за горы тонкий серпик нового месяца. На фоне темного неба деревья казались черными, сквозь ветви обильно просачивались звезды. Под ногами, хрупко ломаясь, шуршали опавшие листья и стручки глядичии.
«А листья падают и ночью, когда никто не видит», – почему-то подумал Ашир, шагая по улицам уснувшего города.
Он поднялся на мост и остановился. Много раз виденная картина сегодня по-новому поразила его своей красотой. Внизу, вдоль железнодорожных путей, точно костры по берегу реки, светились на стрелках фонари. Над ними зорким оком глазел в темноту семафор.
Нахмурившийся Копет-Даг крутой грудью пододвинулся к Ашхабаду, будто богатырь, оберегающий его сон. В россыпи огней Ашир узнавал знакомые улицы и площади, здания театров, фабрик, институтов. Темные пятна и широкие полосы на световом плане города обозначали парки и сады. Ашир отыскал взглядом прожектор над своим заводом, и ему показалось, что он светит ярче всех огней в городе.
Из-за семафора донесся и растаял в безветренном воздухе прощальный гудок только что отошедшего поезда. И как неожиданно все произошло!
Ашир подошел к дому и постучал в калитку три раза, как всегда, чтобы разбудить Анну Сергеевну. Он не услышал ее тихого голоса, не успел даже отнять руку от калитки. Глухой удар потряс землю. Секунда, и второй удар, еще тупее и настойчивее, обрушился на спящий город. Протяжный гул прокатился от гор в сторону пустыни, будто вышел из-под земли и ушел в землю. Что-то зловещее, затаенное было в этом долго не умирающем гуле. Сама земля потеряла свою устойчивость, заходила ходуном по воле слепой стихии.
Ашира вместе с калиткой свалило и бросило в виноградник.
«Землетрясение…» – мелькнуло у него в голове.
Уже лежа, он увидел, как рядом с ним закачалась и осела стена глинобитного дома. Там, где она стояла, сначала мигнула звезда, потом качнулся темный силуэт дерева.
Он лежал растерянный, оглушенный, и тишина удивила его. Все замерло, оцепенело, только виноградные листочки трепетали, хотя и не было ветра, будто хотели оторваться и улететь…
Он вскочил на ноги. Серая, густая муть окутала все, нигде ни живой души, ни звука, даже собачьего лая не слышно. Аширу показалось на минуту, что он остался один, в целом мире один, и не страх, а чувство горькой досады на свою беспомощность, тяжелое сознание непоправимости того, что произошло, овладело им.
Едкая, удушливая пыль лезла в рот, в нос, щипала глаза, было трудно дышать. Потом со всех сторон, из-под рухнувших стен, из-под упавших крыш начали доноситься стоны и крики о помощи. Люди кричали, придавленные обломками домов, и крик их походил на шопот.
Еще одна стена, застывшая на миг в своем падении, с грохотом рухнула на землю. Ашир едва успел отскочить в сторону. Где же Анна Сергеевна, Сережа? Они где-то здесь, может быть у него под ногами, под грудами земли и обломков!..
– Мама!.. Сережа! – закричал Ашир и, быть может, словом «мама» вызвал из-под развалин слабый, замирающий голос Анны Сергеевны.
Сережа не отзывался.
Он бросился на голос Анны Сергеевны и начал с ожесточением разгребать землю, разбрасывать кирпичи и доски. Ашир перебросал гору кирпичей, из-под ногтей у него сочилась кровь, руки и шею сводила судорога,
– Я здесь… сейчас раскопаю! – кричал он срывающимся голосом.
«В кладовке лопата и лом. Надо принести».
Но где найти лопату?! Кладовая завалилась, потолок и стены рухнули в погреб, а у Ашира кроме рук ничего не было. Но он копал… От изнеможения падал с ног, поднимался и опять копал. Под руку попалась деревяшка с проволокой на конце – гриф от гитары. Он стал копать нм. Гриф сломался. Рядом валялась помятая кастрюля, Ашир схватил ее.
«Неужели и Светлану засыпало?»– терзался он.
– Ашир, сынок… задыхаюсь… – собрала, видимо, остаток сил старуха.
Этот крик испугал Ашира, а потом ее молчание испугало его еще больше. Дрожащей рукой он нащупал теплую подушку и засыпанные землей волосы. Вместе с матрацем он вытащил Анну Сергеевну из-под досок и, положив ее у водопроводного крана, обмыл ей лицо, намочил голову.
Анна Сергеевна открыла глаза и еле слышно спросила:
– Сережа жив?
Ашир ничего еще не знал о Сереже, поэтому не ответил старухе. Он напоил ее из ладони и бросился к придавленной дувалом беседке. И опять он копал, копал до изнеможения, облизывая кровь с потрескавшихся губ.
Приползла Анна Сергеевна и, лежа, не в силах подняться, тоже стала разгребать землю…
Сережа был жив, дышал. Ашир перетащил его к крану, влил в рот воды. Сережа долго не приходил в себя, потом, наконец, застонал и поднял голову, но не мог ничего понять. Он посмотрел вокруг блуждающим взглядом, закашлялся, и по лицу у него потекли слезы. Обняв склонившегося над ним Ашира, Сережа поцеловал его.
– Спасибо, друг.
Сразу, будто по общему сговору, на улицах и во дворах в пыльной мгле запылали костры, слышнее и отчетливее доносились теперь людские голоса.
Анна Сергеевна прижала к себе Сережу с Ангаром и посмотрела через дорогу. Новый кирпичный дом напротив стоял невредим, а окружавшие его глинобитные дома с плоскими крышами все рухнули.
– Горе-то какое! – вырвалось из груди старушки.
«Что со Светланой?» – опять подумал Ашир.
На соседнем дворе металась женщина с растрепанными волосами, в разорванной ночной рубашке.
– Крошка моя, дитятко мое… отзовись! – причитала она, прижимая к груди куклу.
Женщина упала на кучу кирпичей и зарыдала. Ашир подбежал к ней, отбросил поломанную оконную раму и принялся копать. Из-под земли показалась детская кроватка.
– Миленький, спаси! Родненький мой…
Ашир выдернул из-под кирпичей одеяльце и клеенку, кроватка была пуста. Рядом с кроваткой торчала толстая, круглая ножка стола. Он прорыл узкий проход и, ничего не видя в густом мраке, залез под стол.
– Мама, темно! – услышал он детский лепет. – Зачем свет потушила?
Девочка не плакала, она требовала во что бы то ни стало зажечь свет. Ашир нащупал в темноте протянутые ручонки и вместе с девочкой вылез из-под заваленного стола. Женщина не дала ему опомниться, перевести дух, она бросилась к нему и прижала его к груди вместе со своей дочкой.
– Мама, холодно! Одень меня и свет зажги.
Завернуть ребенка было не во что. Ашир снял с себя рубашку и накинул ее на плечи девочки.
– Вера Васильевна, идите к нам! – позвала женщину Анна Сергеевна. – Будем держаться друг за друга. Тут у нас вот простыня есть!..
Ашир разжег костер, постоял с минуту, глядя на огонь, бережно отодвинул от костра виноградную лозу с цепкими усиками и скрылся в темноте.
Город был похож на огромный ночной лагерь. На улицах горели костры, освещая какие-то случайные вещи, извлеченные из-под обломков. На земле валялись оборванные провода, осколки посуды, вывернутые балки, кирпичи. Странно было видеть высокие деревья, устоявшие среди этого хаоса, – теперь они казались выше и словно прикрывали собой развалины.
С каждой минутой улицы оживали, появились автомашины. Не теряя времени, уцелевшие спасали пострадавших, вытаскивали людей из-под развалин и бежали на свои предприятия раскапывать оборудование и имущество.
Из депо руками выкатывали паровоз, возле аптеки с грузовика прямо на ходу сбрасывали лопаты. Их брали нарасхват, как оружие на площадях когда-то в дни восстаний. Откуда-то доносился стук уже работающего мотора.
Навстречу Аширу бежали два парня. Один босиком и в ватнике, другой в трусах и в сапогах. Они разматывали телефонный кабель. Высокий старик в очках и в длинной юбке из простыни бегал от одного костра к другому.
– Подойдите сюда, профессор! – окликнули его.
– Батенька мой! – послышался через минуту высокий голос старика. – Да вы ведь сами врач. Вывих? Пустяки. Поднимайтесь, идемте со мной! Идемте, идемте в клинику. Нас ждут раненые.
– Железнодорожники есть? – кричал на всю улицу чей-то голос.
– Есть! Есть! – отозвались из темноты сразу два человека, один бодро, другой со стоном.
– За мной!
К людям, собравшимся на углу, прихрамывая, подошла женщина.
– Пекарь Гордеев здесь живет, что ли? – спросила она, обращаясь ко всем сразу.
– Жил… – ответила ей старуха с грудным ребенком на руках.
Ребенок кричал, старуха что-то совала ему в рот.
– Вот наказанье!..
– А мать-то где?
Из-под одеяла поднялся человек с забинтованной головой. Возле него стоял горшок с фикусом и радиоприемник, над ним на обвисшем проводе моталась клеенка.
– Раскапывают.
– И молока нет?
– В том-то и беда!
– Корову мою подоили бы! – Он застонал.
Корова стояла тут же, привязанная за швейную машину. Старуха отдала мужчине ребенка и полезла с термосом под корову.
Ашир перешел на другую сторону улицы. На углу заструился желтый родничок света, мелькнула знакомая сутуловатая фигура с фонарем в руке. Человек добежал до угла, наклонился, поднял с земли какую-то дощечку и поднес ее к фонарю.
– Федя! – обрадовался Ашир, узнав слесаря Кучкина.
– Ашир, жив!
Они обнялись.
– Чего ищешь?
– Название улицы ищу. – Федор держал в руке до-.щечку с номером дома. – Брату фонарь несу на водопроводную станцию, улицу вот не могу узнать.
– Кого из ребят видел? – спросил Ашир.
– Тоня и Зубенко прибегали ко мне.
– А Светлана?..
– Не видел… не знаю, Ашир!
Федор хотел еще что-то сказать, но закашлялся и, размахивая фонарем, побежал в сторону холмов.
Общежитие завода было разрушено. В садике горел костер, вокруг суетились люди, тут и там под деревьями сидели и лежали раненые. Они тянулись к костру, оборачивались на шум проходивших мимо машин. Ашир наклонялся то к одному, то к другому. Встречались знакомые, но Светланы среди них не было.
Тогда он бросился к развалинам здания и принялся за дело. Рядом какой-то солдат вытащил из-под бревен раненую женщину, завернул ее в свою шинель и отнес на тротуар к другим лежащим в ряд людям. Через минуту там вспыхнул костер. На его трепещущее пламя со всех сторон наседала темнота, но огонь держался стойко.
– Посиди, отдохни, милок!
– Некогда, мамаша, сидеть. Там ждут! – Солдат вытер с лица пот и бросился к соседнему дому.
Ашир не помнил, сколько времени он ворочал кирпичи, растаскивал доски, рылся в земле…
Он узнал комнату девушек. Вот здесь был коридор, налево – дверь. Против третьего окна стояла ее кровать. Теперь она была исковеркана, ножки пробили пол. Одеяло пришлось вытаскивать по клочкам. Ашир нашел ленту, осколок зеркальца, снял с подоконника шелковую блузку.
Незадолго до землетрясения в выходной день они долго катались по городу с Сережей и Тоней на автобусе.
На залитых солнцем улицах было много народа, Светлана выглядывала из окна, смеялась, кивала головой прохожим. Возле педагогического института, на остановке, она сказала:
– Пойдемте в ботанический?
– Пойдем, – согласились с ней все.
В саду кроме них почти никого не было. После шумных улиц тишина сада навевала грусть. Светлана молча шла вдоль главной аллеи. Деревья стояли в ярком осеннем уборе. Клен горел, словно свеча. Листы миндаля серебрились на солнце, а карагач начал желтеть с верхушки – он стоял, будто в венке из солнечных лучей. Огненным дождем падали листья с пожелтевшей березки. Даже всегда зеленая туя была не такая, как весной и летом, – ее узорчатые кружева приобрели светлооранжевый оттенок. Возле ручейка Светлана нашла распустившийся цветок.
– Не надо его срывать, – предупредила она Ашира. – Какой он голубенький, нежный!
Светлана вздохнула. Ашир вместе с ней наклонился к цветку. Она повернулась к нему и хотела что-то сказать – Ашир почувствовал это – но ничего не сказала.
Подбежали Сережа с Т. оней и утащили их в оранжерею.
В тот день на Светлане была вот эта блузка, и запах духов был тот же.
На востоке алела узкая полоска зари, ее мерцающий свет едва пробивался сквозь пыльную завесу. Над городом добрым вестником появился первый самолет. Люди махали ему руками, кричали, обнимались со слезами радости на изнеможенных лицах, даже раненые переставили стонать. Стаями вились в воздухе перепуганные голуби, не решаясь опуститься, – земля все еще вздрагивала и тяжело гудела.
Ашир, усталый, без рубашки, побрел прочь…
Опоздал он и к Захару Фомичу.
Старик лежал, вытянувшись посреди двора, укрытый простыней. Возле, обхватив голову руками, сидела его жена Мария Андреевна. Она с трудом подняла набухшие слезами веки и молча посмотрела на Ашира. Не то в кармане у старика, не то на коленях у старухи тикали часы. Как хорошо знал Ашир эти старенькие часы с откидной крышкой! Напрасно не доверял им старик, они пережили его…
Пришла какая-то соседка Прудниковых. Она приоткрыла уголок простыни и глухо всхлипнула.
– Зайдем к Захару Фомичу! – неожиданно донесся с улицы звонкий голос Тони.
Она и Максим Зубенко шумно вошли во двор. Тоня держала в руках почтовый ящик.
– Помогать пришли! – по-деловому сказал Максим, снимая с плеча лом.
Тоня споткнулась о торчавшую из-под камней доску и не сразу увидела закрывавшую старика простыню, натянувшуюся на носках. Она опустила голову. Максим постоял, потом подошел к Аширу, снял с себя пиджак и накинул на его зябко вздрагивающие плечи. Тоня спросила про Светлану и Сережу, закусила губу и часто заморгала.
– Пойдем ящик отнесем на почту, – словно оправдываясь в чем-то перед Аширом, сказала Тоня. В уголках глаз у нее блестели слезы. – В ящике-то письма, нельзя, чтобы пропали.
С чувством затаенной надежды подходил Ашир в это утро к своему заводу, все еще не веря в происшедшее. Кирпичная ограда во многих местах обвалилась, можно было легко пролезть в проломы стены, однако он отыскал место, где вчера стояли ворота и только тогда вошел во двор.
Тихо и безлюдно было на заводском дворе. Механический цех уцелел, в кузнице сорвало крышу и развалило угол. Больше других пострадало старое здание литейной. Там, где был цех, возвышалась гора мусора. Вагранка упала, ее трудно было узнать. Железный верх, смятый и исковерканный, во многих местах пробило балками. Огнеупорные кирпичи вместе со шлаком, похожим на черные выжирки, валялись даже за забором. Разрушенный цех сторожила непривычная тишина.
И хотя Аширу в эту ночь довелось увидеть много страшного, – у него на глазах рушились стены домов, он видел здание вокзала, превращенное в гору обломков, видел огромную железобетонную глыбу, нелепо качающуюся на железных прутьях, – однако, страшнее всего казалась ему куча кирпичей на том месте, где стояла вагранка. Давно ли в ней бушевало пламя и кипел расплавленный металл!
Ашир ходил, будто в тяжелом сне. Ему вспомнился день приезда в Ашхабад, как он шел по залитым солнцем улицам столицы, любуясь и гордясь ею. Утопающие в зелени дома, прямые, широкие улицы, заполненные народом, высокое без единого облачка небо, горы, подернутые лиловой дымкой, – все это снова промелькнуло перед его взором. Неузнаваем стал родной город, и небо стало другим, мутным, непогожим…
Светланы нет… Литейную разрушило… Ашир никак не мог помириться с тем, что произошло, что его цех бессмысленно уничтожен за несколько секунд. На глаза попался цилиндр нефтяного двигателя, расколотый на части. Всего несколько часов назад отлили они его с Захаром Фомичом. Ашир взял в руки осколок чугуна, полой пиджака вытер с него пыль и прижал к груди.
– Отольем, снова отольем!..
И один, никого не дожидаясь, Ашир начал собирать и складывать в кучу огнеупорные кирпичи.
«Светлана! Что с тобой, родная?..»
