Текст книги "Юность Ашира"

Автор книги: Павел Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

– Не волнуйтесь, раскопаем. И до него дойдет очередь. Только не сейчас. Подождите еще денек..

– Ждать невозможно! Пойдет дождь, пропадет инструмент. На вас, Николай Александрович, падет вся ответственность. Ноты и радиоприемник я уже откопала, а рояль не могу. – Римма показала исцарапанные руки. – Жалко, пропадет наш рояль, главное клавиатура у него нисколько не повреждена. Не верите? Пойдемте, я вам что хотите сыграю!

– Только и остается мне на развалинах ваш концерт слушать, – невесело пошутил директор.

– Ничего не поделаешь, – раздумчиво проговорил парторг. – И огнеупорные кирпичи нужны, и без концерта не обойдешься.

– Попросите товарищей колхозников, они нам и помогут рояль выкопать! – согласился директор и указал взглядом на молодого туркмена.

Колхозник успокоил Римму:

– Не волнуйся, девушка, сейчас на работу встанем и рояль твой не забудем!

Неожиданно разговор оборвался. Все, кто находился в палатке директора и снаружи, повернули головы в сторону улицы. Возле ворот завода послышалась песня, она залетела во двор, ворвалась в цехи, покрывая заводской шум:

 
Дети разных народов.
Мы мечтою о мире живем.
В эти грозные годы
Мы за счастье бороться идем…
 

Аширу послышалось в этой песне что-то родное, незабываемое, нечто такое, что заставило его спуститься с крыши недостроенной литейной. Во двор входила колонна ребят, одинаково одетых, молодцеватых и подчеркнуто строгих. Впереди колонны, слегка припадая на левую ногу, но не сбиваясь с шага, шел мастер ремесленного училища Иван Сергеевич.

Он взмахивал руками в такт песне, и голос, его сливался со звонкими голосами ребят:

 
…Всех, кто честен душою,
Мы зовем за собою.
Счастье народов,
Светлое завтра
В наших руках, друзья!..
 

Когда колонна остановилась, Ашир подбежал к Ивану Сергеевичу. Они поздоровались и в первую минуту не смогли ничего сказать друг другу, лишь молча посмотрели туда, где прежде стояла литейная.

– Строим, – проговорил, наконец, Ашир. – Новый цех строим.

– А мы помогать пришли! – послышался рядом хрупкий, неокрепший голосок.

Ашир обернулся и увидел парнишку в лихо сдвинутой набок, большой, не по голове, фуражке. Лицо ремесленника ему показалось знакомым. Он скупо улыбнулся. А парнишка двумя пальцами приподнял козырек и показал рукой иа палатку директора.

– Иван Сергеевич, вас туда зовут!

Мастер взглянул на него, потом на Ашира и, обняв обоих ребят за плечи, приблизил их друг к другу.

– Вместе, Ашир, будем строить!

Ребята из ремесленного стали в кружок посредине заводского двора и запели еще дружнее, чем в строго:

 
…В разных землях и странах,
На морях-океанах
Каждый, кто молод,
Дайте нам руки,
В наши ряды, друзья!..
 

Парнишка в большой фуражке стоял возле Ашира и вполголоса подпевал хору. На высоких нотах он по-детски вытягивал тонкую шею и почти закрывал глаза. Глядя на него, Ашир старался вспомнить, где же он его видел. И, наконец, вспомнил: ведь это тот самый паренек, которого он встретил когда-то на автобусной остановке возле училища! Только теперь на нем была не лохматая баранья шапка, а фуражка с начищенным до блеска значком.

 
…Дайте нам руки,
В наши ряды,
другари!.. —
 

повторил парнишка слова песни, перестроив их на свой лад. Ашир покосился на него и решил восстановить «ад ним свое превосходство.

– Поешь, а слов не знаешь, – сказал он укоризненно.

– Кто не знает?! – Казалось, парнишка от обиды готов был полезть в драку. – Я не знаю?!

Легонько отстранив его локтем, Ашир ответил:

– Не другари, а друзья. Вот как надо петь. Понятно?

– Сам ты не знаешь, а еще ремесленное окончил! – Паренек примирительно взял Ашира за руку, и лицо его осветила тихая, задумчивая улыбка. – Другари – это по-болгарски и есть друзья…

– По-болгарски? – переспросил Ашир. – Откуда ты знаешь?

– Знаю. Не веришь? – парнишка приложил руку к груди, стараясь показать, что он клянется всем, что ему дорого. – Мы от болгарских ребят два письма получили.

И сами им написали. Они нас так и называют – другари! А мы их – друзья!

Ашир не сводил глаз с паренька и про себя отметил, насколько преобразила его форма ремесленника. Он помолчал и спросил:

– Другари, говоришь? Хорошее слово. – Ашир прислушался к песне, звеневшей на заводском дворе, и, указав рукой в сторону гор, добавил: – Другари! По всему свету у нас есть друзья!

Смотреть вперед!

С помощью колхозников расчистку завалов удалось закончить раньше, чем думали. Уже возвели стены литейной и начали кладку плавильной печи. Строительные работы шли быстро, но вдруг оказалось, что многое еще не учтено, что в хлопотах и суете забыли о важном, не заглянули в завтрашний день.

Вместе с архитектором на завод приехал секретарь горкома. После доклада архитектора он обошел все цехи.

В кузнечном работа была в полном разгаре. Как и раньше, тяжело сотрясали землю механические молоты, у горнов гудели форсунки, языки пламени обдавали жаром потные лица Кузнецов.

Возле крайнего горна стояли начальник цеха Курлыкин и приезжий человек в каракулевой шапке и синей гимнастерке, подпоясанной узким, ремешком. Это был председатель крупного хлопководческого колхоза, судя по двум рядам орденских ленточек – человек заслуженный.

– Уже работаете? – осторожно начал он разговор, пощипывая аккуратно подстриженную бородку, черным ободком обрамлявшую его лицо.

– Не переставали, – ответил Курлыкин.

– А землетрясение?

– Ничего, наш цех выдержал!

– Очень хорошо. Значит, уже выполняете заказы? – Председатель колхоза сменил сочувственную интонацию на более требовательную.

– Выполняем. Заказ на железные столбы для уличных фонарей сегодня заканчиваем. – Курлыкин засмеялся. – Говори сразу, Берды-ага, зачем приехал?

– Приехал вместе с бригадой строителей, насчет заказа своего узнать хотел. Может, и не следует требовать с вас, а удобрители нужны…

– Требовать нужно! – громко проговорил секретарь горкома, подходя к ним вместе с директором и Чарыевым. – Народ на заводе крепкий, расторопный. Можно с него требовать, и нужно!

– Салам, секретарь! – приветствовал его хлопкороб.

– Добрый день, товарищ председатель!

– Значит, можно требовать? – ухватился хлопкороб за слова секретаря горкома и начал наседать уже не на Курлыкина, а на директора и парторга. – Без удобрителей я не вернусь в колхоз, как хотите!..

– Скажи прямо, Берды-ага, решил погостить у нас, – пошутил Чарыев.

Секретарь горкома наклонился к нему, о чем-то тихо спросил, потом обратился к директору:

– Что вы на это окажете, Николай Александрович?

– Не останемся в долгу перед колхозниками.

– А точнее?

Директор задумался, прислушался к шуму в кузнице, словно подсчитывая удары молота.

– Литейную мы еще не оборудовали, но у нас есть в запасе отлитые детали. Дней через пять отгрузим удобрители.

– За это спасибо! – Председатель колхоза был доволен. – Уберем хлопок, привезем ашхабадцам саженцев на целый сад.

Из кузницы секретарь горкома прошел в новый литейный цех и остановился возле плавильной печи. Ашир сначала не заметил вошедших. Он нагнулся над ящиком с раствором и ничего не слышал, кроме перестука молотков и визга пил. А когда снова выпрямился, то неожиданно оказался в центре всей группы.

– Первая печь? – поинтересовался секретарь горкома.

Чарыев вопросительно посмотрел на директора.

– Она у нас одна…

Разговор про печь заинтересовал Ашира. Не двигаясь с места, он ждал, что еще яро нее скажут. В механическом цехе, во время доклада архитектора, лицо секретаря гор-

кома показалось ему молодым. А теперь, вблизи, он рассмотрел на нем морщины и шрам поперек подбородка, в глазах и в опущенных уголках губ пряталась усталость.

Секретарь горкома был выше стоящего с ним рядом Чарыева, но уступал ему в плечах. Когда он снял с головы белую летнюю фуражку, лицо его заметно удлинилось благодаря высокому лбу.

Разговор на этом не закончился. Секретарь горкома взял из кучи огнеупорный кирпич и постучал по нему ногтем. Прокаленный кирпич весело зазвенел.

– Думаете обойтись одной печью? – спросил секретарь и сам же ответил: – Нет, не обойдетесь. И печь нужна, и с вагранкой надо поторапливаться, да не одну, а две придется ставить.

– Вас двигатели беспокоят? Мы подсчитали, металла на двигатели хватит, – проговорил директор.

– Двигатели, конечно, беспокоят, хотя я уверен, что ваш коллектив сдержит свое слово. – Секретарь горкома взвесил на руке кирпич и отдал его Аширу. От Ашира не укрылось, как осторожно и бережно выпустил он его из рук. – Но двигатель – это дело сегодняшнего дня, а нам надо смотреть и вперед, – продолжал секретарь горкома. – Есть такое намерение – доверить вашему заводу выпуск запасных частей к хлопкоуборочным машинам. Первые такие машины уже работают на наших полях, скоро они заменят ручной труд сборщиц во всех колхозах. – Он помолчал и энергично добавил: —А там предполагается строительство канала в Кара-Кумах. Начнутся работы в пустыне – ваш завод обязательно получит заказы для этой небывалой по размаху новостройки. Вот что нужно помнить…

Печь, которая несколько минут назад поражала Ашира своими размерами, вдруг показалась ему совсем маленькой. А ведь и для нее нехватало материалов. Ашир шепнул Чарыеву, что каменщик Лукьянов требует еще полторы сотни штук огнеупорного кирпича. Секретарь горкома то ли расслышал слова Ашира, то ли без слов понял, в чем тут испытывают нужду. Он достал записную книжечку, раскрыл заложенную карандашом страницу и объявил:

– Правительственная комиссия выделила для вашего завода дополнительно два вагона строительных материалов, три походных кухни, двести палаток, ватные куртки и спецодежду всем рабочим. Для членов семей также выделена одежда и все необходимое. Завтра на завод приедет бригада монтажников для восстановления вагранки.

У всех, кто находился сейчас в новом цехе, повеселели лица. Затихшие было молотки снова застучали, да наперебой, с утроенной силой!

– Слышал, Давлетов, как о нас заботится большевистская партия? – взволнованно проговорил Чарыев.

Секретарь горкома внимательно посмотрел на Ашира и спросил парторга:

– Это тот самый Давлетов, который поднял на сбор кирпичей всю молодежь города?

– Да, он.

– Не богатырь с виду, а дело большое сделал! – Секретарь подошел к Аширу и заботливо сковырнул у него с фартука прилипший комочек глины. – Из ремесленного? Видать молодца по ухватке. Сколько сейчас у тебя на счету кирпичей?

– Собираю, – скромно ответил Ашир. – Десять тысяч набрал.

– Молодчина!

Уходя из цеха, секретарь горкома крепко пожал Аширу руку и сказал:

– Настоящий ашхабадец!

Радостная весть

…В один день сразу две радостных неожиданности!

Ашир навешивал в литейной оконные переплеты, когда заметил во дворе человека с вещевым мешком и палкой в руке. Он не сразу узнал в пришельце своего друга.

На Сереже был коричневый в полоску костюм, новая кепка такого же цвета и добротные ботинки. Его худощавое, побледневшее лицо, на котором даже веснушки поблекли, показалось Аширу в первую минуту незнакомым.

Прихрамывая, Сережа подошел ближе.

– Здравствуй, Ашир!

– Сережа!

От неожиданности Ашир не спрыгнул, а свалился с подоконника и бросился к приятелю. Они молча сжимали друг друга в объятиях, переглядываясь смущенно и радостно. Вот так встреча, ведь они не виделись с той злосчастной ночи!

– Приехал? – Ашир как будто не верил опоим глазам, продолжая ощупывать дружка.

– На самолете прилетел!

– Дома был?

– Нет, с аэродрома прямо на завод, тут близко. Как у вас здесь дела, как мама себя чувствует?

Ашир не признался, что уже несколько дней не был у Анны Сергеевны.

– Дома все в порядке, – ответил он уклончиво и поспешил перевести разговор на другую тему: – Кто тебя так нарядил? Костюм на тебе какой!

– Это в бакинском госпитале… Нас в Ашхабад как на свадьбу провожают. Настоящие герои, говорят. И ведь не напрасно все так уважают ашхабадцев, вон вы какой цех уже отгрохали! Эх, жалко я валялся без дела столько времени! – И Сережа всердцах чуть не сломал о кирпичи свою палку.

– Не унывай, и на твою долю работы хватит! Будешь печь заканчивать…

Они помолчали.

– Да, что-то я тебе, Ашир, хотел сказать? – На лице Сережи появилась плутоватая улыбка. – Ага, вспомнил! – Он достал из кармана пиджака синий конверт. – Получай письмо из-за моря.

– Мне?.. – Ашир выхватил конверт.

– От кого, думаешь?

– От нее?

– От Светланы.

– Ты видел ее… Своими глазами видел?

Он схватил Сережу за плечи и едва не свалил его с ног.

– Отпусти, опять ребро сломаешь! Видел, говорил с ней. Привет шлет тебе и всем ребятам.

Ашир забыл и про Сережу, и про висевший на одной петле оконный переплет. Он осторожно распечатал конверт и принялся читать.

«Дорогой Ашир! – писала Светлана. – Я узнала от ашхабадцев, что ты жив и здоров. Для меня это большая радость, скажу больше: я счастлива, и ты знаешь почему… Очень тревожилась за тебя, за наших ребят. Теперь обо всех узнала и успокоилась. Работайте лучше, скоро мы приедем к вам на помощь.

Чувствую я себя пока еще неважно, но понемногу поправляюсь. Сегодня даже разрешили писать. Лечат хорошо. Если бы ты знал, Ашир, как тепло встретили нас в Баку, как за нами заботливо ухаживают! Нельзя без волнения писать об этом. А сколько приносят каждый день подарков! Незнакомые люди навещают нас и относятся к нам, как к родным. Вот и горе забывается, и на душе становится легче.

Пишу тебе письмо, а около моей койки сидят две бакинские девушки – Сурая и Гульчохра. Одна инженер– строитель, другая врач. Они уезжают в Ашхабад и пришли проститься со мной. Как я им завидую, и как мы все должны быть благодарны им! Ведь они едут помогать нашему городу.

По тебе, Ашир, скучаю, часто вижу тебя во сне. Пиши мне. Сейчас же садись и пиши. Слышишь?..»

Гости с Узбоя

– Ашир, к тебе пришли! – крикнул Сережа с крыши. Он пристукнул молотком и властно потребовал: – Шифер подавайте!

– Кто пришел? – забеспокоился Ашир. В руке он держал каленый кирпич, такой аккуратный, четко выграненный, звенящий от прикосновения мастерка.

Сережа не ответил.

Ашир вытер о фартук руки и вышел из литейной. Мимо прошел Максим Зубенко с доской на плече. Конец доски пружинился, бился о землю, как хвост живой рыбы.

Ашир недоуменно оглянулся.

Неожиданно из-за угла навстречу ему выбежала девочка в красном платьице, с косичками. За ней шла невысокая пожилая женщина. Пряди седых волос выбились у нее из-под темного платка, в глазах ее можно было прочесть и счастье, и растерянность. Туг Ашир забыл, что он бригадир, что на него отовсюду смотрят.

– Мама!.. – тихо проговорил он я кинулся к ней.

От платья матери пахло горьковатым дымом, горячим душистым чуреком, степным настоем и еще чем-то едва уловимым, родным. Мать сжала ладонями лицо сына, чуть отвела его от себя, заглянула ему в глаза и снова крепко прижала к груди. Ашир почувствовал, как ее грубоватые, но теплые руки тревожно легли на его плечи, потом словно нашли что-то и успокоились. Только кончики пальцев не переставали вздрагивать.

Маленькая Садап тоже прижалась к брату, поглядывая по сторонам. Так и стояли они все трое, безмолвно, согретые радостью встречи.

– Гвоздей! – кричал Сережа с крыши.

– Быстрей кирпичи подавайте! – послышался голос старого каменщика Лукьянова.

Мать встревожилась:

– Ты работу бросил, старший не заругается?

– Я тоже старший, мама, – не без гордости ответил Ашир.

Мать по смотрела на сына, покосилась на старика Лукьянова и покачала головой, Ашир понял, что она ему не поверила.

– Я, мама, теперь бригадир строительной бригады.

Она еще раз посмотрела в сторону старика и кивнула ему, словно выпрашивая прощения за сына.

– Да ты не беспокойся, – понял ее Ашир. – Я в работе от других не отстану!

– Какой же ты грязный, оборванный. Хорошо, догадались привезти тебе халат и новые штаны…

– Да у меня все есть, просто некогда переодеться.

– А я за тобой приехала, домой тебя взять.

– У нас в колхозе настоящие дома, а у вас одни камни и щепки… – подкрепила Садап слова матери. – Мы тебе новую койку купили!

Слушая мать и сестренку, Ашир живо представил себе родной колхоз, свой небольшой садик, в котором каждое деревцо выросло вместе с ним, и почему-то вспомнилось ему, как он первый раз пошел в школу. Ашир улыбнулся. Мать посмотрела ему в глаза и, казалось, поняла, о чем он думает. Когда-то они часто вспоминали этот памятный обоим день!

…На траву возле арыка падают первые желтые листочки. Холмы с песчаными застругами стоят пепельно-серые, в воздухе, цепляясь за верхушки саксаула и крыши домов, плавают белесые паутинки. Ашир поднимается рано-рано и на цыпочках выходит во двор, стараясь не разбудить мать. Но, оказывается, она встала раньше сына и уже приготовила завтрак, заботливо уложила его книжки и тетради, даже привязала к сумке пузырек с чернилами в зеленом мешочке.

Нурджамал проводила сына в класс, потом вышла на улицу и заглянула в окно. Ашир сидит за передней партой, возле него стоит учительница, красивая русоволосая девушка в белом платье с короткими рукавами.

Нурджамал долго не отходит от окна. Неведомое прежде ревнивое чувство закрадывается в материнское сердце. Сын уходит из-под ее власти, теперь другая женщина будет и учить, и хвалить, и наказывать ее сына.

Она ждет на улице, пока кончатся уроки. Ашир каждую перемену выбегает наружу поиграть, но не видит матери. После занятий он, загребая сумкой дорожную пыль, куда-то отправляется с товарищами.

– Пойдем домой, – подходит к нему мать.

– Я один дойду, – возражает он. – Я не маленький. Ты не бойся за меня, мама! Я теперь и собак дразнить не буду, и за дынями на колхозную бахчу без спросу не полезу. Зинаида Гавриловна сказала, что я должен быть примерным учеником.

– Хорошо, иди один, – соглашается мать. – А я еще зайду в правление.

Ашир подхватывает сумку подмышку и шагает к дому, а мать, обогнув клуб, выходит на другую сторону улицы. Ашир замедляет шаг у бахчи, которая начинается тут же за крайними домами, останавливается и смотрит на спелые, душистые дыни. Они манят к себе сладким ароматом. Но Ашир, размахивая сумкой, с гордым видом уходит прочь, не зная, что следом за ним идет мать.

А Нурджамал думает:

«Эта девушка со стрижеными волосами, должно быть, добрый, сердечный человек. Сын запомнил ее слова. Она научит его, как надо жить…»

Казалось, что и сейчас мать пришла, чтобы оберегать сына в эти решающие его судьбу дни.

– Еще гвоздей! – крикнул с крыши Сережа Удальцов.

Беспокойными, слегка дрожащими пальцами Нурджамал теребила серебряные украшения на своем длинном платье из кетени – яркой шелковой ткани домашней выработки.

– Говорят, ты настоящим мастером стал, – мягко произнесла она. – Вот и хорошо, работа у нас найдется. Опять к нам на Узбой приезжал инженер из Москвы. Про тебя спрашивал. Пусть, говорит, твой Ашир возвращается, скоро начнем большой-большой канал строить. Хочет тебя к себе в помощники взять. Поедем!..

Строить канал, орошать пустыню, превращать ее в цветущий сад – что может быть почетнее и заманчивее для такого юноши, как Ашир! Но разве он бросит товарищей, покинет в такое время завод, Ашхабад? Нет, он должен восстанавливать город!

Ашир поправил на голове матери платок и сказал:

– Мама, передай инженеру, чтобы он меня помнил. Когда у нас на Узбое начнут строить, я обязательно приеду!

Он выпрямился я одернул на себе испачканный цементным раствором фартук. Мать пристально посмотрела ему в глаза и, как тогда, в первый день учебы, согласилась с ним:

– Хорошо, сынок, оставайся! – На лице матери появилась тихая улыбка, задушевная и ласковая, как отзвук далекой песни.

Нурджамал предполагала на другой же день уехать в колхоз, но Сережа и Ашир стали упрашивать ее погостить в Ашхабаде. Подумав, она согласилась. После работы Ашир усадил Садап с матерью в автобус и повез их к Анне Сергеевне.

Сегодня автобус вышел на линию в первый раз после землетрясения, и пассажиров набилось сверх всякой меры. Однако лля Нурджамал и Садап освободили передние места. Нурджамал смутилась, но все же охотно села возле окна. Она была в Ашхабаде, когда навещала сына в ремесленном училище и помнила прежний город, а сейчас не узнавала ни одной улицы. И не только потому, чтовсюду виднелись следы разрушений, а больше потому, что там и тут уже выросли новые постройки. Аккуратные деревянные домики, заменившие старые, с плоскими крышами, протянулись на целые кварталы.

Навстречу автобусу бесконечным потоком двигались новенькие грузовые машины, многие с прицепами. Они везли пиленый лес, толстые бревна, фанеру, тюки ватных фуфаек и брюк, горы ботинок, ящики с консервами, мешки с сахаром и мукой.

В середине длинной колонны машин катила трехтонка с зелеными прутиками саженцев. Их корешки были заботливо укутаны в мокрый полог. Милиционер на перекрестке взмахнул жезлом и первой пропустил машину с саженцами.

Экскаваторы расчищали строительные площадки.

Ашхабад превратился в гигантскую новостройку. Всюду копали землю, возводили стены, пилили и строгали доски. И так на каждой улице, в каждом квартале, на каждом дворе.

– Я теперь понимаю, почему тебе не хочется уезжать! – призналась Нурджамал сыну, когда они вышли из автобуса. – Да и мне без дела стыдно ходить, все работают, может быть и я пока чем-нибудь займусь?

– Мы отстроим город сами, мама, – оказал Ашир. – Ты лучше работай в колхозе и этим поможешь восстановлению города.

Пришли к Анне Сергеевне. Старуха недавно переселилась от Мередовых в свой домик. Двор ее был расчищен и выметен, виноградник залит водой. Анна Сергеевна только что вернулась из больницы с дежурства и сейчас хлопотала по хозяйству. Забравшись на табурет, она привязывала обмазанную глиной ветку поврежденного дерева.

– Нельзя допустить, чтобы лучший в городе миндаль засох, – сказала она Нурджамал, после того как они познакомились. – Первым зацветает мой миндаль. Небо еще хмурится, иной раз и снежок выпадает, а он уже розоватыми цветочками усыпан, приход весны возвещает. Два раза в газетах его фотографию помещали. Не допущу я, чтобы такое дерево засохло. Весной опять придут фотографы, пчелы прилепят. Если оно засохнет, что я им тогда скажу?

Анна Сергеевна привязала веточку и пригласила гостей в новый домик. По комнате бегал белый козленок с черной смешной мордочкой. От халата, висевшего на гвозде, пахло лекарствами.

– Твой джигит и глаз домой не кажет, – пожаловалась Айна Сергеевна на Ашира его матери.

– Где же это он пропадает? – спросила Нурджамал.

– Некогда. Завод восстанавливаем, – солидно отозвался со двора Ашир, который давно не был здесь и потому многого не узнавал.

– Кто это вам такую дачу построил? – спросил он, входя в комнату и усаживаясь рядом с матерью.

Анна Сергеевана рассказала, как пришли к ней два колхозника, отец с сыном. Они расчистили двор, по-хозяйски прибрали все, хибарку эту построили и даже виноградник полили.

– Хотела заплатить им, куда там! И слушать не желают. А вчера прихожу из больницы, у дверей привязана коза вот с этим чертенком. Откуда, думаю, живность у меня на дворе? Спрашиваю у соседки – оказывается, это те же колхозники прислали мне в подарок. – Старуха помолчала и добавила: —Вот какими уважительными да внимательными сделала людей наша родная советская власть.

Нурджамал понимающе кивнула. Ей сразу пришлась по душе эта женщина, приютившая Ашира.

А Анна Сергеевна, посмотрев в сторону гор, нахмурилась и продолжала:

– А в Иране, пишут, от землетрясения пострадало большое село, – так об этом ихние правители только через два дня узнали. Да хоть и узнали, толку мало. Тут, конечно, американцы навязались со своей «помощью» – любят пыль в глаза пускать, канальи – на все селение одну медицинскую сестру прислали. Вот она, их помощь! – показала кукиш старуха.

Но гневалась она недолго и опять заговорила о благородстве советских людей:

– Я колхозникам тем благодарственное письмо написала, Кулиевы их фамилия. Может, знаете? – обратилась она к Нурджамал.

– Кулиевых много в республике, – засмеялась та. – Благодари уж их всех – всю республику!

Вечером Ашир ушел на завод, а Нурджамал с дочкой остались у Анны Сергеевны.

Ашир перед работой заглянул к себе в общежитие. Войдя в палатку, он в темноте наткнулся на что-то и, нащупав рукой электрическую лампочку, повернул выключатель. Лампочка вспыхнула. В палатке никого не было. От смоченного водой пола веяло прохладой, взбитая подушка и пушистое одеяло манили в постель. На столбике висел портрет Сталина, на столе стоял графин с водой. Во всем чувствовалась хозяйская рука девушек, взявших на себя заботу о строителях.

Ашир постоял возле своей постели, потянулся, поднявшись на носки, сладко зевнул и пошел в литейную.