Текст книги "СМЕРШ-1944. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Вот именно. Трое свидетелей и Ратцель сдохнет на глазах у всех.

Мишка снова затянулся, помолчал. Потом задал самый важный вопрос

– Соколов, ты ведь конкретно от меня чего-то хочешь. Так?

– Хочу. Ампулу. Ту, которую ты в бухте у Ратцеля вытащил из подкладки.

Карась вытаращился на меня так будто впервые видит. И он реально вытаращился. У капитана от моей наглости аж дар речи пропал.

– Ты чего, старлей, совсем звезданулся?

– Звезданулся? – я пожал плечами, – Может и так. Поверь, ты бы на моем месте тоже не сильно адекватным был. Тут ведь что важно, Миша… Цель важна. Моя – сохранить все как есть. Готов заплатить за это любую цену.

Карась поднялся. Дошёл до окна, обратно. Встал напротив, опёрся кулаками о стол.

– Ты меня послушай сначала. Час назад выяснилось, что рядом со мной девять месяцев ходил не Лёшка Соколов. Кто ходил – до сих пор в голове не укладывается. А теперь этот кто-то просит у меня яд. Чтобы убить единственного человека, который знает, где лежат бумаги. И знаешь, что мне мешает пойти сейчас к Назарову? Ничего, старлей. Ни хрена мне не мешает.

Возразить было нечем, и спорить я не стал.

– Проверить меня ты не можешь, Миша. Только решить.

– Утешил. – Он снова отошёл к окну. – Ладно. Допустим, я дурак и отдал. Ты его на допросе убьешь. При майоре Назарове, при стенографисте. Первый вопрос, который зададут: откуда яд?

– Второй, – поправил я Карасева, – Первым спросят, от чего умер.

– Не умничай.

– А это важно. Смерть в камере – загадка. Копать начнут и будут копать, пока не докопаются. А смерть при допросе, на глазах у начальника отдела, под протокол… – я пожал плечами. – Агент раскусил ампулу. Дежурная строчка в рапорте, такое было и будет. Чем больше народу это увидит, тем меньше останется вопросов. Свидетели тут работают на нас.

Мишка молчал. Потом кивнул. Довод он оценил, это читалось по лицу.

– А стекло? – спросил вдруг.

– Что стекло?

– Ампула. Раскусил – значит, во рту осколки, губы порезаны, кровь. Фельдшер полезет смотреть и не найдёт ни черта. Дальше что?

Я завис на мгновение. Карась нащупал то место, где вся конструкция трещала.

– Не знаю, – сказал честно.

– Не знаешь⁈

– Нет. Решать буду по обстановке. Может, успею раздавить пустую ампулу и подложить осколки. Может, не успею.

Карасев выругался. Длинно, с чувством, с оборотами, которых я от него ещё не слышал. А слышал я от Карасева многое.

– Твою же мать, Соколов. Ты меня подписываешь на дело, в котором дыра на дыре.

Мишка молча смотрел мне в глаза и думал. Напряженно думал. Я буквально видел, как крутятся шестеренки в его голове. Он прикидывал одно к другому и для себя пытался сообразить, какой путь выбрать. Мне оставалось только надеяться, что он реально понял все, о чем говорил ему последние десять минут.

– Ну… – протянул он наконец, – То, что я эту ампулу вытащил, кто-то из оперов может видел, а кто-то нет. Да и потом, она, конечно, могла выпасть во время стычки с Борисовым, когда нам засаду устроили…

– Ты можешь сказать, что отдал ее мне. Там, в Бухте. А потерял ее уже я.

– Ты понимаешь, что за это тоже по головке не погладят? – хмуро поинтересовался Карасев. – Если причину смерти определят, как проглоченный яд, будут вопросы. А они определят, ты сам это понимаешь.

– Понимаю. Но тут есть хоть какая-то возможность маневров. Первую ампулу потерял, вторую недоглядели. Осталась спрятанная у Ратцеля, например. А приберег он ее, потому что рассчитывал договориться. Просто допрос пошел не в ту сторону, на какую фриц надеялся. Потому раскусил ее в самом конце.

– Версия слабенькая, – хмыкнул Карась.

– Слабенькая, но на правду похожая.

– Ага. Только нас один черт обоих тряхнут. Даже если опера не видели как я ампулу достал. Выходит, плохо обыскали.

– Да. Но Ратцеля не только мы обыскивали, Миша. Перед тем, как отвести его в камеру, конвойные тоже проверяли, дежурный опись делал.

– Сука…

Карась снова замолчал. Несколько секунд думал, потом заговорил.

– Ты вот сказал про Победу – год еще подождать. Я запомнил, старлей. Я ее видеть хочу. Понимаешь? Так, чтобы дожить до нее по-настоящему. Фрицев наказать за все, что они с нами сделали. И вот эта твоя железяка, «Колокол», у нас ее отобрать может, если немцы соберут. А если наши соберут – тоже, выходит, хреновина какая-то получается. Кто-то из начальников решит поиграться в бога, и всё пойдет наперекосяк. Так?

– Так, Миша. Именно так.

Он еще мгновение думал, потому сунул руку в карман, вытащил ампулу. Подошел к столу и двумя пальцами положил на столешницу.

– На. Держи, старлей.

Я забрал флакон, внимательно посмотрел на него. Ночью, в бухте, жидкость показалась мне темной, сейчас же, при свете, было видно, что она прозрачная. Отлично.

Спрятал себе в бушлат. В форму мы еще не переодевались, оно и к лучшему. В гражданке будет проще провернуть фокус, который я задумал.

– Спасибо, Миша.

– Ты только слово мне дай, старлей. Используешь яд в том случае, если Ратцель полный расклад выложит. Прежде, чем он умрет, надо понимать, что мы наверняка уничтожим и «Колокол», и схемы. И еще… Если все пойдёт наперекосяк и тебя возьмут за жабры, этого разговора не было. Ампулу ты подобрал сам, у машины, там, где я её потерял. Никто никому ничего не отдавал. Если будем разные версии говорить, нас сразу на этом поймают.

Я хотел было ответить, что на все согласен, но капитан поднял руку.

– Не ради моей шкуры, старлей. Просто если нас возьмут обоих, до тех чертежей никто уже не доберётся. Кто-то должен остаться жив и на свободе. Понял меня?

– Понял, Миша, – ответил я с чистой совестью. – Сначала информация, потом только яд. И в самом поганом случае все возьму на себя.

– Погоди. – Мишка прищурился. – Ты мне вот что скажи. Как Ратцеля травить собрался? В рот ему эту дрянь точно залить не получится.

– А вот этого, товарищ капитан, тебе знать не надо. Не потому что не доверяю, просто так реально лучше.

Карасев несколько секунд смотрел на меня молча. Потом хмыкнул, отвернулся.

– Ну да. Меньше знаю – крепче сплю. Слыхал такое, старлей. Обычно когда так говорят, потом непременно что-нибудь всплывает. А с Борисовым как? – Капитан снова глянул мне в лицо, – Ампула у нас одна. К тому же подполковника сам Ивашутин будет допрашивать.

– С Борисовым думать надо. Пока не знаю.

– Ясно.

Карась вернулся на место, снова уселся на стул.

– Твою мать, Соколов… на какую аферу я из-за тебя подписался…Ты давай, читай. Того и гляди Серей Ильич вернется.

Я молча кивнул и раскрыл папку. Первый лист – фотография. Худощавое, вытянутое лицо, узкие губы, светлые волосы зачесаны на пробор, шрам над правой бровью. Это мы уже видели. Дальше – отпечатанные строки биографии: год рождения, место рождения Данциг, ученая степень, партийный номер, служба в Аненербе с одна тысяча девятьсот тридцать восьмого.

Вся эта информация уже не имела значения. Для себя, в голове я выстроил схему допроса и все, что потом последует.

Глава 17

Не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась, в оперативной комнате появился Назаров. Он промаршировал к столу, опустил на него потёртый кожаный саквояж с латунными застёжками.

– Это было при Госте, – пояснил майор, – Вернее, не совсем при нем. Опера из лодки вытащили, под настилом лежал. Смотрим быстро, времени в обрез.

Мишка подскочил к саквояжу, щёлкнул замками.

Сверху лежала плотная стопка бумаг под жестяным зажимом. Ниже – плоский футляр с чертёжным инструментом, логарифмическая линейка, записная книжка в клеёнчатой обложке. Там же обнаружились две пачки денег, наши червонцы и рейхсмарки, а поверх них – документы на имя Ивана Митрофановича Липова с фотографией Ратцеля.

– Подготовился гад, – хмыкнул Карасев.

Я вытянул бумаги из-под зажима, развернул верхний лист.

Цилиндры. Контуры магнитных полей. Роторы. По краям убористый немецкий текст и колонки расчётов.

Схема «Колокола», но не та, не оригинальная. Чертежи, которые мы нашли в Воронеже, были выполнены гелевой ручкой. Эти – обычным химическим карандашом. Аккуратная перерисовка.

Выходит, я прав. Оригинал остался в Берлине.

– Что там? – Назаров заглянул через плечо.

– Схемы, товарищ майор. Те самые, – ответил спокойно, уверенно.

Не думаю, что Назаров заметит разницу. Вернее, что он поймет эту разницу. Пусть думает, будто нам в руки попал оригинал.

– Ну и славно, – Сергей Ильич выпрямился, хлопнул ладонью по столешнице. – Значит, есть с чем работать. Всё, орлы. Вниз.

Мишка сгреб вещи обратно в саквояж, подхватил его и двинул к выходу. Мы с Назаровым пошли следом. Спустились в подвал.

Капитан Тараканов сидел за стойкой. Перед ним лежал раскрытый журнал и стояла кружка с остывшим чаем.

– Ратцеля в третью, – распорядился Назаров.

– Понял, товарищ майор.

Дежурный снял со специального крючка ключ, позвал конвойных.

Сергей Ильич окликнул его

– Капитан, принеси воды. И стаканы. Думаю, не меньше часа там просидим.

Потрясающая удача. Пока спускались, всю дорогу думал, как мне обеспечить наличие воды в допросной, но так, чтобы инициатива была не моя. Майор все сделал сам.

Распоряжение прозвучало от начальника отдела, при трёх свидетелях. Отлично.

Прошли в третью допросную. Тут же появился Тараканов с водой. Графин поставил на низкую тумбу у левой стены. Стаканы – рядом.

Разместились как в прошлый раз. Сергей Ильич устроился в центре. Мишка занял место справа.

Через пару минут в комнату вошел счастливый Светлов. Так понимаю, лейтенант добился разрешения отложить отдых и участвовать в допросе в качестве стенографиста. Тем более, какой-никакой, опыт у него имеется.

Комсомолец пристроился с краю, разложил письменные принадлежности и бумагу.

Я никуда не сел. Мне нужна свобода перемещения.

Прежде чем ввели немца, налил себе полстакана и выпил. Медленно, стоя у тумбы. Но так, чтобы все это видели. Даже несколько раз причмокнул – мол, какая вкусная вода.

За дверью раздались шаги. Конвойный ввёл Ратцеля.

Штурмбаннфюрер выглядел лучше, чем полагается выглядеть человеку, которого несколько часов назад взяли как вражеского диверсанта и шпиона. Казённая рубаха навыпуск, штаны те же, что при задержании. Спина прямая. Подбородок поднят. Лицо спокойное, никакой паники. Даже вид саквояжа, стоявшего на столе, его будто бы не взволновал.

Немец сел, уставился в стену над головой Назарова. Связанные руки пристроил на коленях.

Знакомая поза. Ровно так же сидел Гуревич. Все они в большинстве своем так сидят.

Только сейчас ситуация совсем другая. Аптекарь играл роль, у него имелась легенда, и её можно было расковырять на бытовых деталях, потому что легенду сочиняют, а быт проживают.

Здесь другое. Здесь легенды нет вообще. Взяли с поличным, на берегу, с чужими документами и с чертежами в саквояже. Отпираться бессмысленно, фриц это понимает лучше меня.

Значит, ломать его надо иначе, но по той же схеме – натянуть на себя шкуру Ратцеля.

И вот что я из этой шкуры вижу.

Доктор наук, штурмбаннфюрер СС. Человек, который создал «Колокол». Несколько лет провел в закрытом отделе, где о его работе знают единицы. И те – начальство, которое в физике плавает по-собачьи. Все это под грифом секретности. Ни статей в мировых изданиях, ни своей собственной кафедры, ни популярности в кругу коллег. Он гений в чулане. А для гения это страшнее всего – кануть в небытие. Все они спят и видят, как бы плюнуть в вечность своими идеями, оставить след. Желательно, при жизни, а не через полвека.

Вот куда надо бить. Не в страх. В самолюбие.

Сергей Ильич хмуро посмотрел на Ратцеля, начал по-уставному. Мы так договорились, когда спускались вниз. Первые вопросы, чисто протокольные, задает майор, потом подключаюсь я.

– Фамилия, имя, звание, должность, – спросил Назаров.

Немец молча пялился в стену и отвечать не торопился.

– Повторяю вопрос. Фамилия…

Ратцель недовольно глянул на майора и произнёс несколько слов. Гортанно, коротко, с ровной интонацией.

Светлов вопросительно уставился на Назарова, не зная, что писать.

– Ясно, – Сергей Ильич откинулся на спинку стула. – Делаем вид, что ни черта не понимаем. Соколов…

Я подошел к столу, вытащил из саквояжа чертежи, положил их на столешницу. Развернул так, чтобы Ратцель видел. Просто положил и отошёл в сторону.

Немец скользнул взглядом по бумаге.

Секунда. Две.

Ноздри у него дрогнули. Едва заметно, но дрогнули.

– Господин Ратцель, – заговорил я спокойно, будто мы продолжали давно начатую беседу. – Почему копия?

Он вообще никак не отреагировал. В принципе, ничего другого и не ожидалось.

– Поясню вопрос, – повернулся к Гостю лицом, – Удивлен, что оригинал вам не отдали. Столько лет вели проект, и в самый ответственный момент руководство отправило вас собирать ваше же детище с копией, нарисованной на коленке. Кто её делал? Чертёжник из отдела?

– Какой чертежник⁈ – высокомерно хмыкнул Ратцель, – Унтершарфюрер. Обычный писарь.

Немец говорил негромко, уверенно, с твёрдым «л» и правильными, книжными окончаниями. Так говорят те, кто учил язык по учебнику.

Мишка чуть заметно шевельнулся. Назаров подобрался. Оба отреагировали на тот факт, что Гость сразу повелся на мои манипуляции, заговорил по-нашему.

– Товарищ лейтенант, – обратился я к Светлову, не оборачиваясь. – Занесите. Подследственный русским языком владеет свободно. Дальнейший допрос будет идти именно на русском.

Перо заскрипело.

Всё. Первая дверь открыта.

Ратцель обижен на свое руководство и я зацепил его обиду.

– Действительно, крайне вопиющая ситуация, – кивнул немцу, – Мы сейчас непременно об этом поговорим, но сначала позвольте уточнить. Вас зовут Гельмут Отто Ратцель. Тысяча девятьсот восьмого года рождения. Данциг. Инженер-физик. Специальный отдел «S». Штурмбаннфюрер СС. Всё верно?

Фриц посмотрел на меня внимательно. Думаю, его сбивал с толку мой тон. Участливый, понимающий, сочувствующий. Гостя готовили к другому – если окажется в руках СМЕРШа, эти злобные садисты будут его пытать, бить, убивать.

– Молчите, значит, все правильно, – невозмутимо заявил я, – Тогда давайте по существу. Только сразу договоримся, чтобы не тратить время. Про группу диверсантов, которая должна была вас встретить, мы знаем. Про квартиру Хромого знаем. Про Гуревича, который повёз бы вас дальше, тоже. Все они у нас, все дали показания, которые записаны и подшиты. Пароль, сигнал, точка высадки, маршрут. Мне не нужно, чтобы вы это подтверждали.

Немец слушал внимательно. Соображал.

– Что вам тогда нужно? – осторожно поинтересовался он.

– Мне нужна вся информация по установке. И дело не только в диверсии, которую вы готовили. Впечатлен. Честное слово. Изучил краем глаза чертежи, поговорил с Гуревичем и знаете, – Я медленно поднял руки и несколько раз хлопнул в ладоши, – Браво, Гельмут. Просто браво! Это гениально. Или вы хотите, чтобы я называл вас по второму имени? Отто?

Ратцель моргнул. Раз, второй. Сказать, что происходящее стало для него шоком, это не сказать ничего. Впрочем, не только для него. Светлов тоже слегка прибалдел. Комсомолец после моих аплодисментов даже что-то тихо крякнул со своего места, но его быстро одернули. Не понял, кто именно, Назаров или Карась. Стоял спиной к ним, не видел.

Да и некогда было. Началась настоящая работа.

Я стал говорить с Ратцелем о деле. Не спрашивать – разговаривать.

Обошёл стул, встал слева, чтобы немцу пришлось максимально неудобно выворачивать шею, и заговорил о том, чего по мнению ученого знать не могу.

Про два свинцовых цилиндра встречного вращения. Про то, что между ними держится не абы что, а состав на ртутной основе, тяжёлый, светящийся. Про то, что нужен экран, иначе всех, кто рядом, выжжет за смену. Про перегрев, который никакой водой не снять, потому что вода закипит раньше, чем возьмёт хоть четверть тепла. В общем, вываливал все то, что успел узнать в 2025 году.

Конечно, было достаточно рискованно говорить все это при Назарове. У майора возникнет закономерный вопрос, где я взял подобные сведения. Но так нужно, чтобы раскачать Ратцеля. Перед Сергеем Ильичом как-нибудь отмажусь.

– Откуда вы это знаете? – удивленно спросил Отто, едва я замолчал.

– Мы многое знаем, – ответил туманно, с намеком на легендарный профессионализм СМЕРШа.

– Вода не годится, – согласился штурмбаннфюрер. – Совершенно верно. Мы используем эфир, в замкнутом контуре. Это единственное решение при таком градиенте. Каммлер требовал водяное охлаждение, потому что дешевле. Я объяснял ему трижды. Он все равно смотрел на смету.

– Кенотроны?

– Разумеется. Из рентгеновской аппаратуры, других такой мощности нет. Здесь, в Одессе, их предполагалось взять на медицинских складах.

– Знаете, что интересно?– сказал я. – Пробежался по чертежам… Вопрос возник. Вам, наверное, не хватало мощности для работы механизма?

– Мощности хватало всегда, – резко возразил немец. – Проблема не в мощности. Все, кому я это докладывал, видели проблему именно в мощности, и все ошибались. На самом деле главное – это проводник.

– Проводник должен быть живым, верно? – уточнил я. – Люди.

Ратцель замолчал, посмотрел мне прямо в лицо. Долго, изучающе.

– Кто вам это сказал? – спросил штурмбаннфюрер.

– Отто, перестаньте. Я же сказал, нам многое известно. Отвечайте на вопрос. Для стабильной работы нужен живой проводник?

Я не просто так прицепился к этому вопросу. Хотел, чтобы Мишка слышал, в какую цену встанет работа приблуды шизика. Не от меня слышал, а от создателя. Чтобы Карась уверился в правильности своего выбора. Машина, которая переносит в будущее или прошлое – отлично. Но для этого надо пожертвовать людьми. Вполне себе настоящими. Расплатиться их жизнью.

– Да, – Ратцель вскинул подбородок и с вызовом посмотрел на меня, – Только живой проводник и никак иначе.

– Поясните, – попросил я фрица, – Мне крайне интересно понять, как это все работает.

Он пояснил. Так пояснил, что волосы на голове зашевелились.

Излагал немец обстоятельно, размеренно, будто читал лекцию первокурсникам. Что канал не открывается на мёртвой материи. Что для устойчивой работы нужна биологическая масса в зоне поля, и чем ближе к оси, тем лучше результат. Что оптимальны взрослые мужчины от двадцати до тридцати, но серия экспериментов показала – подростки и дети дают более чистую картину. Правда, пока не понятно, почему.

Что материал портится быстро. Что после четвёртой минуты пребывания в зоне брать с него уже нечего. Сначала отказывают внутренние органы, потом начинается процесс отмирания тканей.

Что серий было девять. В каждой использовали от шести до двенадцати единиц.

Скрип пера за столом прекратился.

Светлов сидел белый как бумага, на которой писал. Мир комсомольца перевернулся с ног на голову. Фриц называл живых людей «единицами», «массой», «материалом» и очень искренне сокрушался, что они слишком быстро дохнут во время эксперимента. В том числе дети. Это была не жалось к погибшим, а досада на их слишком слабую живучесть.

Внезапно Мишка медленно поднялся со стула. Тихо, без грохота – просто встал и шагнул вперёд. По его лицу я понял – сейчас переносица доктора наук сломается о кулак Карасева. Потом, возможно, появится еще пара травм. И на этом допрос закончится.

– Товарищ капитан, – сухо произнёс Назаров. – Сядь.

– Товарищ майор…

– Сядь, капитан, – отрезал Сергей Ильич, – Ни одной царапины на нём быть не должно. Ни одной. Понял меня?

Мишка постоял секунду. Потом вернулся на место и уставился на ученого с такой ненавистью, что Ратцель даже заволновался, заерзал.

Я посмотрел на Назарова. Он в ответ кивнул – мол, продолжай старлей. Но взгляд у майора был страшный. Темный, тяжелый. Он бы сам сейчас своими собственными руками задушил фрица. За «от шести до двенадцати единиц». За тех, кто стал сырьем в опытах фашиста.

– Хорошо, все понял, – сказал я Ртцелю.

В моем голосе по-прежнему звучал легкий намек на восхищение. Типа, я не такой как мои коллеги. Я понимаю, ради науки можно и пару десятков человек угробить. Мучительной смертью? Ну что ж, так вышло. А что вы хотели? Наука требует жертв. Да и потом, кто это были? Пленные? Евреи? Подумаешь, делов-то.

Со стороны Светлова снова донесся тихий, неразличимый бубнеж. Думаю, будь у комсомольца возможность, он бы сейчас с гораздо большим удовольствием строчил рапорт о недопустимом поведении старшего лейтенанта Соколова, который во время допроса вдохновился действиями убийцы и садиста Ратцеля.

– Отто, скажите все же… Почему вам не доверили оригинал чертежей? Где он?

Немец ответил не сразу. Он уже сообразил, что говорит лишнее, и попытался немного дать заднюю.

– Я не понимаю вопроса.

– Понимаете. Копию вы везли с собой. Значит, оригинал остался в другом месте. Где?

Молчание.

– Хорошо, – я обошел Ратцеля сзади, встал справа, – Давайте объясню вам расклад, чтобы не затягивать и не мучать вас моральными терзаниями. Вы сюда прибыли, чтобы собрать установку. Собирать вы её не будете. Оборудование под четвёртым причалом мы уже изъяли. Гуревич дал показания. Человек, который передал вам усовершенствованные чертежи, сидит в камере. – Я сделал паузу. – Проект встал. Насовсем.

Про причал, конечно, соврал. Руки до него дойдут не раньше завтрашнего дня, оборудование как лежало в порту, так и лежит. Но проверить мои слова Гость не может при всём желании.

– Вы не понимаете, что остановили, – произнёс Ратцель.

– Понимаю лучше, чем вы думаете.

– Нет.

Он усмехнулся. Первый раз за всё время.

– Вы остановили не обычный эксперимент, господин офицер. Все думают, что это просто оружие. Каммлер, комиссия, сам фюрер. Они видят генератор излучения, потому что излучение можно вписать в смету, а всё остальное вписать нельзя. На самом деле механизм способен на большое. Я это вижу. Особенно теперь. Необходимо продолжать исследования.

– Все это только ваши предположения, – ответил я.

Про себя поставил галочку. Вторая моя догадка верна. Никто в Берлине не разбирается в работе чертова «Колокола». Никто кроме Ратцеля. И даже он допетрил, что изобрел нечто фантастическое, только когда увидел измененные чертежи шизика. Хорошо.

– Было бы гораздо проще, – продолжал говорить, как ни в чем не бывало, – Если бы мы увидели оригинал. Вам его передал наш перебежчик, бывший подполковник контрразведки. Я держал чертежи в руках лично. Тогда было мало времени, чтобы изучить их подробно. Предатель украл бумаги. Но точно могу сказать, копия, вот эта, – ткнул пальцем в бумаги, лежащие на столе, – Она не совсем верна. В ней чего-то не хватает. Ваш писарчук сработал слишком топорно. Где оригинал, Отто?

Немец опустил взгляд на свои связанные руки.

– К сожалению, не могу вам его показать, – произнес он с досадой – Схемы остались в институте Гейдельберга. Лежат в сейфе группенфюрера. Оригинал не покидает здания.

– Кто, кроме вас, видел бумаги, полученные от Борисова?

– Всего несколько человек, включая фюрера. Но ни один не понял, какие именно изменения внесены. Не поняли, что возможности «Колокола» безграничны. Повторяю, надо продолжать исследования, – Ратцель помолчал пару секунд а потом осторожно добавил, – И я могу их провести. Для Советского Союза.

Ну вот, пошла торговля. Опять же, ровно как я предполагал. Это уже нехорошо. Надо закругляться.

Краем глаза поймал движение за столом. Назаров подался вперёд. Самую малость, на пару сантиметров, но подался. Сергей Ильич не дурак, он мгновенно прикинул, что за птица сидит перед ним и какой навар из этой птицы можно выжать для фронта. Если фрицы способны использовать некую установку для уничтожения нескольких десятков тысяч человек, то что мешает сделать это Советскому Союзу?

– Интересное предложение, – произнёс я. И замолчал.

Ратцель ждал. Вытянулся, намертво прикипел взглядом к моему лицу.

Торопиться с ответом я не стал. Развернулся к Назарову.

– Товарищ майор, разрешите? – кивнул в сторону тумбы, – В горле пересохло.

– Разрешаю, – буркнул Сергей Ильич.

Я прошел к графину с водой, повернулся спиной к столу. Быстро прикинул обзор, который остался у Назарова, Карася и Светлова.

Никакой. Они видят только мои лопатки. Очень хорошо. Теперь надо спровоцировать Ратцеля.

Фриц говорил минут тридцать без перерыва. Над ним висела лампа в жестяном наморднике. И всё это время фашист боялся. Сидел с прямой спиной и задранным подбородком, но боялся. А страх сильно сушит слюну.

Когда-то давно на этом основывался самый древний «детектор лжи». Подозреваемому давали жевать сухой рис. Не смог выплюнуть – виновен. Никакой мистики, обычная физиология.

Вот у Ратцеля сейчас в горле все пересохло. Просто он пока этого не замечает. Нужно подтолкнуть немца к одной единственной просьбе.

Я наклонил графин. В тишине звук получился неприлично громким, будто из ведра лили. Поднес стакан к губам, начал пить, не спеша, развернувшись вполоборота к фрицу. Чтобы он видел, как влага стекает в мое горло. Закончил, провёл языком по губе, поставил стакан на тумбу.

– Позвольте и мне, – попросил Ратцель.

Есть.

Отвечать я не стал. Подошел к столу, подхватил со столешницы папку, раскрыл её и принялся неторопливо перелистывать.

– Значит, говорите, надо продолжать исследования, Отто? А как же проводники? Вы думаете, наша партия, наши руководители согласятся использовать живых людей как батарейки? Позволят убить десятки или даже сотни ради сомнительного результата?

Перевернул страницу. На немца не смотрел. Сейчас надо все повернуть так, будто затея немца выторговать себе жизнь провалилась. Нужен весомый повод для его «самоубийства».

– Давайте прикинем, что именно вы предлагаете… – говорил неторопливо, весомо, – Договор о сотрудничестве. Взамен, вы несомненно хотите сохранить себе жизнь. Не знаю, Отто… У вас ведь особо нечего предложить. Установки пока еще нет. Того, что мы подняли из-под четвёртого причала, для сборки не хватит, вы это знаете лучше меня. Схема у нас есть, но в исполнении вашего писаря. Она явно имеет некоторые расхождения с оригиналом…

– Господин офицер, – голос у Ратцеля сел. Согласные пошли с задержкой, будто язык прилипал. – Прошу, дайте воды.

– Да дай ты ему воды, старлей! – Назаров раздражённо мотнул головой. – Не хватало, чтоб он у нас тут сдох раньше времени.

– Есть, товарищ майор.

Я подошел к тумбе. Надо налить ровно столько, чтобы немец выпил залпом.

Светлов заскрипел пером, заносил распоряжение Назарова в стенограмму. Очень хорошо. Два подтверждения, что воду предлагал не я.

Ампула лежала в левом рукаве бушлата, за манжетом. Целая, запаянная.

Переложил её туда, пока спускались в подвал. Шёл третьим, за Назаровым, никто на меня не смотрел. Всего и надо было – сунуть руку в карман, а потом за обшлаг.

Тут, кстати, большое спасибо Карасю. В редкие минуты затишья, от нечего делать, он показывал мне карточные фокусы и учил перекидывать монету между пальцев. Каталой я, ясное дело, не стал, но какой-никакой опыт всё же приобрёл.

Вскрывать флакон заранее не стал. Черт его знает, какой там именно яд. Может, он при попадании на кожу вызывает паралич. Фашисты, они же те еще извращенцы, могли придумать какую-то особо поганую дрянь.

– Итак. Что мы имеем. Вы хотите сотрудничать, но предложить вам нечего. Отсюда вопрос, зачем нам с вами договариваться? – я замер возле тумбы, словно осмыслял неутешительный вывод.

– Но это чрезвычайно мощный проект! Вы увидите. Вы поймете!

В голосе фрица появились истеричные нотки. Его поведение изменилось, он был готов впасть в панику, потому что начал верить, что никому не интересен. А значит, считай уже мертв.

Назаров, Карась и Светлов максимально сосредоточились на ученом в мою сторону вообще не смотрели.

Ампула скользнула из манжета в левую ладонь. Правой наклонил графин. Звук полившейся воды снова получился громким.

Поставил графин обратно.

Ратцель принялся увлеченно расписывать майору, какую пользу принесёт советской науке. Говорил громко, все сильнее и сильнее поддаваясь панике.

Я надломил стекло. Одним коротким движением, двумя пальцами. Мысленно пообещал Боженьке, если он поможет, точно стану хорошим человеком.

Наклонил ампулу. Ничего не булькнуло, ничего не звякнуло. Жидкость ушла прямо в воду. Пустой флакон и отломанный кончик вернулись за манжет. Оба. Они мне ещё понадобятся. На все про все потратил ровно четыре секунды. По одной на каждое действие.

Вытащил, надломил, вылил, убрал.

Подошел к Ратцелю, протянул стакан.

– Берите. Выпейте и успокойтесь. Вы чего-то слишком разнервничались, Отто.

Фриц взял стакан обеими руками. Связанные запястья мешали свободно двигать конечностями.

Пару секунд смотрел на воду. Мне эти чертовы секунды стоили года жизни.

Потом штурмбаннфюрер запрокинул голову и выпил. Залпом, до последней капли. Человек, у которого сухо во рту, иначе не пьёт.

– Благодарю, – сказал он, – Очень любезно с вашей стороны…

Договорить немец не смог.

Он втянул воздух – резко, со свистом, будто вынырнул с большой глубины. Второй раз. Третий. Грудная клетка ходила ходуном, а воздуха ему не хватало.

Стакан выпал из рук полетел на пол, со звоном раскололся о бетон.

– Твою мать!.. – Назаров вскочил, опрокинув стул.

Ратцеля выгнуло дугой. Связанные руки взлетели к горлу, левая нога ударила в ножку привинченного стула. На губах вспухла пена, розоватая, мелкая. По щекам и шее пошёл ровный, яркий румянец, какой бывает у человека, вошедшего с мороза в тепло.

Вот и все. Процесс запущен.