Текст книги "СМЕРШ-1944. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Он замолчал, ожидая нашей реакции.

Ход был логичный, тут даже придраться не к чему. Разделить арестантов по разным машинам – азы конвоирования. Хозяин и Гость общаться друг с другом по дороге не должны. Мало ли, что они там нашепчут.

Мы с Карасем переглянулись.

Возразить нечего. С точки зрения оперативки – всё правильно. С точки зрения того, что творилось у нас с Мишкой внутри, – паршиво. Потому что предстояло ехать к Управлению в компании чужого опера. Значит, поговорить нам с Карасем не удастся. А поговорить, чую, надо. И чем раньше, тем лучше.

Насчет того, что Борисов поедет в компании Костенко и его людей, если честно, не переживал. Был уверен, сволочь ничего лишнего не скажет. По крайней мере пока. Да, хреново, что наш разговор так быстро прервали. Прямо очень хреново. Расчет был что у нас в запасе хотя бы полчаса имеется. Но не могу же я теперь отбивать бывшего подполковника у своих же.

И официально Борисова никак у Костенко не заберешь. Капитан – старший оперуполномоченный, ровно такой же, как Мишка. По званию и статусу – на одной ступени. Приказывать Карасю он не может, но и Карась ему приказывать не имеет права тоже. Раз предложение Костенко выглядит правильным, отказаться под каким-нибудь надуманным предлогом – значит сразу вызвать вопросы у товарищей.

– Согласен, – Мишка ответил так, как и должен ответить.

Голос у него был ровный. Ни единой лишней ноты.

– Согласен, – подтвердил я.

Костенко удовлетворенно кивнул, оглянулся на своих. Ткнул пальцем в самого младшего:

– Кузнецов, дуй в машину к товарищу капитану и старлею. Поедешь с ними, и давай там не подведи.

Опер без лишних вопросов двинулся к нашей «эмке».

Двое других парней подхватили Борисова под локти, повели к своему автомобилю. Предатель шел спокойно, не сопротивлялся. Только, прежде чем сесть на заднее сиденье, оглянулся через плечо. Пару секунд стоял и пялился исключительно на меня. Пока один из оперов не запихнул его в «эмку».

– Едем колонной, – предложил Костенко, – Я первым. Вы за мной. Держимся плотно, не отрываемся друг от друга. Мало ли что.

– Договорились, – ответил Мишка. Затем глянул на меня и коротко бросил, – Поехали, старлей. Чай не на прогулке.

Затем, не дожидаясь моего, ответа пошел к машине. Я двинулся следом.

Глава 15

Наш автомобиль на приличной скорости катил в сторону Одессы. Впереди маячил силуэт первой «эмки». Расстояние между машинами было не больше двадцати метров. Костенко держал дистанцию по-школьному ровно.

Кузнецов кашлянул на заднем сиденье.

– Товарищ капитан… разрешите закурить?

– Кури, – не оборачиваясь бросил Мишка.

Опер завозился, зашуршал бумагой, чиркнул спичкой. По салону поплыл папиросный дым. Ратцель несколько раз дернулся под холстиной, потом вообще отвернулся. Не понравился сволочи запах советского табачка.

При этом немец сидел ровно, с прямой спиной. Будто кол проглотил. И молчал.

Такое поведение, пожалуй, выглядело немного странным. С момента, как мы скрутили его в бухте, фриц не сказал ни слова. Не пытался возмущаться, мол он ни при делах и вообще не понимает, что происходит. Не кричал, что является военнопленным, а значит с ним нужно обращаться соответствующим образом.

Либо Гость достаточно умен, чтобы понимать – это все бесполезно. Либо задумал какую-то погань. Думаю, и то, и другое.

Дорога петляла между холмов. Слева темнела балка, справа – сгорбленные силуэты акаций.

Я сидел рядом с Мишкой, на переднем пассажирском сиденье, и думал. Очень активно думал.

Разговор с Борисовым с одной стороны не дал особо продуктивного результата, с другой – изменил практически все. Карась теперь знает правду. Не подробно, не с деталями, но главную суть – да. Что Соколов вовсе не Соколов. Что есть какой-то две тысячи двадцать пятый год, откуда родом и я, и Воронов, который тоже вроде как не Воронов. Что Борисов – сволочь, но сволочь особого сорта.

Честно говоря я даже испытал какое-то облегчение. Врать напарнику в лицо девять месяцев подряд, ссылаясь на журналы, любовь к наукам и мифическую службу в четвертом отделе – охренеть как тяжело. Не физически, а морально. Каждый раз, когда Карась смотрел на меня с прищуром и хмыкал, я ждал вопроса, на который мне нечего будет ответить. Теперь этого страха больше не будет. Теперь можно говорить в открытую. По крайней мере, с ним.

Но при этом имелся один немаловажный нюанс. Я так-то привел Карася в засаду, рисковал его жизнью. Подставил напарника, ничего не объяснив заранее. Мишка не юная гимназистка. Он не станет ронять слёзы и заламывать руки «какой Соколов подлец».

Он сейчас молча крутит руль и раскладывает по полочкам всё, что успел услышать. Пытается собрать полную картину, которая у него, ясен хрен, вообще не собирается из-за того, что в этой истории фигурирует будущее и перемещение во времени.

В то же время, даже не до конца осознавая услышанное, Карасев один черт анализирует все, что произошло за это время, через призму новых знаний. Сверяет свои наблюдения с каждым моим проколом, с каждой обмолвкой, с каждой странностью. И пока что эти сравнения не в мою пользу.

Единственный плюс – капитан теперь уже вряд ли запишет меня в немецкие агенты. Скорее в сумасшедшие. Да и то сомнительно.

В общем, нам по-любому надо продолжить разговор, но уже наедине. Значит, план на ближайшие два часа простой.

Первое. Как только окажемся в Управлении – сдать Ратцеля с рук на руки Назарову, но при этом добиться, чтобы допрашивал его я.

Второе. Поговорить с Мишкой. Ответить на вопросы, которые у него теперь преумножились раз в сто.

Третье. Разобраться с Борисовым.

Из трех пунктов второй – самый простой на самом деле. С Карасевым уж как-нибудь разберусь.

А вот Гостя и Хозяина никто мне не даст допрашивать в одно лицо. И тут кроется самая главная проблема. Я должен выяснить у немца, где сейчас находятся чертежи и придумать, как уничтожить их. А Борисов…

В принципе, если Ратцель расскажет все, что знает, Борисов становится лишней деталью в этой схеме. Даже не так. Он становится опасной деталью. Гнида может навредить мне, если очень сильно этого захочет.

Минут через пять мы въехали в город. Еще через десять оказались во дворе Управления. Судя по той суете, которая здесь царила, и по «полуторке» Сидорчука, весь состав группы, участвующей в операции, уже вернулся на базу. В том числе, Назаров.

Когда Костенко сорвался с первой дороги в сторону второй, его парни связались с полевым пунктом и коротко доложили обстановку. Ротмистр раскололся, есть вторая засада, капитан ушёл на выручку. Назаров тут же свернул полевой пункт, велел всем срочно возвращаться в Управление и по прибытии готовить резерв на выезд. Расчёт был простой – грузить машины, поднимать людей, идти следом за Костенко.

Мы въехали во двор вовремя. Помощь ещё не отправилась.

Первая «эмка» притормозила возле крыльца. Наша остановилась рядом.

Я сразу увидел Сергея Ильича. Он стоял возле «полуторки», нервно курил. Заметив два знакомых автомобиля, майор моментально сорвался с места и двинулся к машинам.

Костенко выбрался наружу, отдал приказ своим операм. Те вытащили Борисова.

Бывший подполковник выпрямился, брезгливо повел плечами.

– Отпустите. Я в состоянии идти сам.

Костенко вопросительно посмотрел на Сергея Ильича. Тот в ответ кивнул – мол, отпустите, гнида уже никуда не денется.

Борисов вздернул подбородок, обвел двор хозяйским, оценивающим взглядом. Будто он не арестованный предатель, а начальник, который вернулся из долгой командировки. Остановился на майоре.

– Здравствуй, Сергей Ильич, – голос Борисова прозвучал абсолютно спокойно. Ни тени страха. Пожалуй, даже некоторое высокомерие.

Назаров замер в двух шагах от бывшего руководителя. Просто стоял и сверлил его взглядом. Секунда, две, три. Правая рука майора сжалась в кулак. Думаю, окажись он сейчас с Борисовом наедине, точно не удержался бы и дал в морду гниде.

– В подвал, – процедил Сергей Ильич сквозь зубы, игнорируя приветствие Борисова, – Охрану удвоить. Второй где?

Мы с Мишкой вытащили Ратцеля. Немец попытался дернуться, прокаркал что-то возмущенное сквозь холстину мешка. Карась коротко, без замаха, ткнул его кулаком под ребра. Штурмбаннфюрер подавился воздухом и снова заткнулся.

– Этого тоже в камеру, – распорядился майор.

Затем посмотрел на Карасева.

– Капитан, как оформите арестованных, у вас десять минут перекура и жду в оперативной. Я пока доложу товарищу генерал-майору.

Наша процессия двинулась в здание Управления. Сразу в подвал, во внутреннюю тюрьму. Птицы такого полета как Ратцель и бывший замначальника контрразведки Центрального фронта идут по особой процедуре, их сопровождают лично опера.

Зарешеченная дверь дежурки оказалась распахнута, за столом вместо невозмутимого Рябинина обнаружился незнакомый мне парень.

– Капитан Тараканов, – сухо представился дежурный, скользнув колючим взглядом по нашей пестрой компании. – Статус доставленных?

– Особо важные, – ответил Костенко. – Оформляй в одиночки.

Тараканов молча придвинул толстый прошнурованный журнал, обмакнул перо в чернильницу.

Началась процессуальная рутина. Ремни, шнурки, срезание пуговиц. На помощь подтянулись конвойные. Ратцеля они проверили максимально дотошно. Немец только сопел, раздувая ноздри, но сопротивления не оказывал.

А вот Борисов проходил процедуру досмотра с удивительным хладнокровием. Бывший заместитель начальника контрразведки сам выложил на сукно скудный скарб из карманов. Позволил ефрейтору тщательно ощупать швы пиджака.

В момент, когда боец потянулся к воротнику, предатель повернул голову, посмотрел конкретно на меня. Злобы или паники в его взгляде не наблюдалось. Наоборот. Он без единого слова транслировал предельную ясную мысль: «Твоя тайна мне известна. Будешь себя плохо вести, Волков, – утащу за собой».

Карасев уловил наш визуальный контакт моментально. Тихо хмыкнул себе под нос, покачал головой.

– Капитан, – Борисов повернулся к Костенко. – Требую доложить генерал-майору Ивашутину, что разговаривать я намерен исключительно с ним.

– Топай в камеру! – старший оперуполномоченный с силой толкнул предателя в спину. – Требует он…Ты свое право требовать променял на немецкий шнапс, гнида.

Бывший чекист усмехнулся и в сопровождении конвоиров двинулся к камере. Ратцеля отвели в другой конец тюрьмы.

Мы, наконец, могли выйти на улицу. Назаров пообещал десять минут перекура. Мне их вполне хватит, чтобы поговорить с Мишкой.

Суета во дворе пошла на убыль, народу стало значительно меньше. Карась прошёл к железному ящику с песком, оперся плечом о стену. Достал папиросу, прикурил. Швырнул спичку под ноги.

– Рассказывай, Соколов. Очень внимательно тебя слушаю. И давай по порядку, ничего не упускай.

– По порядку, так по порядку, – пожал я плечами.

А потом вывалил на Карасева все. Вот прямо вообще все. Только в укороченной версии. Не было возможности тратить время на детали.

Про то, как в ноябре двадцать пятого штурмовал завод «Красный Луч», как Крестовский запустил приблуду, как я очнулся в теле настоящего Соколова под Курском. Про то, кем работал до этого. Про Крестовского. Про свою задачу – не позволить гниде повлиять на ход Великой Отечественной. Про Судоплатова, которого выдумал в сарае, а теперь выяснилось, что эта придуманная история стала реальностью. Выпалил всё за пять минут. В общих чертах, четко, чисто факты.

Мишка слушал молча. Курил. На меня не смотрел – пялился куда-то в стену.

Я замолчал. Карасев затянулся, стряхнул пепел.

– Значит, ты, это… – начал он.

Осекся. Пыхнул папиросой.

– Из этих, значит… – Ещё пауза. – Из будущего.

– Да.

– Соколов, ты меня уж прости, но это… – Карась усмехнулся, покачал головой. – Полный абзац.

Он отшвырнул окурок, тут же достал вторую папиросу. Прикурил.

– Значит, ты из две тысячи двадцать пятого, – повторил Мишка, – Восемьдесят лет вперёд.

– Восемьдесят один.

– Да похер.

Капитан прошёлся вдоль стены до угла, вернулся. Встал напротив меня. Потом присел на корточки. Снова встал. Его буквально разрывало на части от тех вопросов, которые роились в голове, но при этом Карасев не мог произнести их вслух, потому что тогда получается – он поверил. Поверил и признал все рассказанное правдой.

– Соколов, – снова заговорил Карась, – Одно скажу. Я в такое верить не готов. Вот не готов и все. Хотя понимаю, что не могли вы с Борисовым вместе звездануться. Так не бывает. Мне сейчас очень хочется тебе в морду дать, если честно. Просто чтобы легче стало. Но не буду. Давай так… Я должен все это переварить. Не уверен, что получится, но попробую.

– Кому-нибудь расскажешь?

– О чем⁈ – Мишка посмотрел на меня как на идиота, – Про то, как к нам майор милиции из будущего пожаловал? Я по-твоему что, совсем на голову пристукнутый? Кто в такое поверит?

– Полиции, – на автомате поправил я.

– Чего?

– Майор полиции, Миша. Там милиции больше нет.

– Тьфу ты! – Карась в сердцах сплюнул на землю. – А чего жандармерию сразу не вернули? Ты знаешь, что тебя сейчас спасает, Соколов? Те месяцы, когда мы бок о бок врага били. Понимаешь? Что ты меня прикрывал не раз. Что так же как и я по говну лазил, под пули подставлялся, лишь бы еще один шажок к Победе сделать.

Капитан резко замолчал, посмотрел на меня пристально, потом подался вперед и тихо спросил:

– Она же будет? Победа?

– Будет Мишка. Год еще подождать придется.

– Ну слава богу, успокоил, – нервно хохотнул Карась – В общем… Давай-ка мы сейчас для начала с этим «Колоколом» разберемся. Если ты не сочиняешь и с башкой у тебя все в порядке, значит штуковина эта и правда опасная. Борисов же еще… – напарник поморщился, цыкнул сквозь зубы, – Слушай, так если он все знает, если ему твой Крестовский рассказал правду, эта гнида может здорово тебе подсуропить…

– О чем и речь, – усмехнулся я, – Но есть один нюанс. Думаю, Борисову невыгодна моя смерть или даже арест. Приблуда шизика как-то завязана на мне. По крайней мере, перемещение в 2025 год. Я нужен подполковнику. А пока нужен, он очень постарается меня сберечь. Наша задача предельно четкая. Уничтожить все, что немцы подготовили для сборки «Колокола», выяснить, где находятся чертежи, найти их.

– И ликвидировать Борисова, – закончил Мишка мою мысль.

– Ну вот видишь, – я пожал плечами, ты сам все понимаешь.

Карась посмотрел на меня, смачно матернулся и пошел ко входу в Управление. Видимо, это означало, что разговор окончен. Пока окончен.

Я двинулся вслед за капитаном. Пора было появиться на глаза начальству.

Дверь в оперативную комнату была приоткрыта. Изнутри доносился громкий голос Назарова – товарищ майор кого-то от души распекал.

Мы с Мишкой переглянулись, попросили разрешения войти и просочились внутрь.

Сергей Ильич сидел за столом, напротив него замер Костенко. У окна, в уголочке скромненько переминался с ноги на ногу Светлов. Комсомолец сменил гражданский прикид на свою обычную форму и выглядел как раздутая рыба фугу. У него даже щеки стали более круглыми. Так понимаю, лейтенанта растаращивало от собственной значимости. Ничего б себе! Он принял участие в первой настоящей операции контрразведки. Да не как-нибудь, а в роли подсадной утки.

Назаров глянул на нас, кивнул на стулья у стены.

– Присаживайтесь, ждите. С капитаном не закончил.

Затем снова переключился на Костенко:

– Кто дал тебе команду срываться с первой дороги и мчаться на вторую? Кто?

– Никто, товарищ майор.

– Никто. Правильно. По плану что должны были сделать?

– Довести обманку до контрольной точки.

– А что сделали?

– Взяли троих и рванули на вторую дорогу.

– На каком основании?

Костенко смотрел исключительно в одну точку, в переносицу майора, отвечал односложно, четко, без рассуждений. Он, как человек с опытом, знает, когда начальство орет и отчитывает, главное – переждать бурю. Все пояснения потом. Если начнешь спорить сейчас, точно по шее огребешь.

– Ты у нас, вишь, какой самостоятельный, – процедил майор. – Сам решения принимаешь. Я тебя за самовольство должен под трибунал отправить.

Старший опер продолжал тупо пялиться вперед.

– Но! – Назаров поднял указательный палец. – Но… С точки зрения оперативной работы ты, капитан, поступил верно.

Костенко чуть заметно расслабил плечи.

– Служу Советскому Союзу, – коротко сказал он.

– Служу-служу… – Назаров махнул рукой, откинулся на спинку. – Что там с людьми? Кто ранен?

– Двое лёгких. Один в плечо, второй в бедро. Оба на ногах. Отправил их к фельдшеру.

– Убитых нет?

– Нет.

– Уже хорошо. Значит, слушай… Накормить всех, сорок минут на еду. Потом – сон. Через два часа поднимаешь и снова в строй. У нас так-то еще четвертый причал остался. Да и без него есть, чем заняться. Свободен.

– Есть.

Костенко козырнул, развернулся. Промаршировал к выходу. Дверь за ним закрылась.

Назаров переждал секунду, потом посмотрел на Светлова.

– Лейтенант.

Митя подскочил на месте, как ужаленный.

– Есть!

Назаров поморщился, а потом хмуро поинтересовался:

– Чего есть-то? Скачешь, как козел, хоть бы командира сначала дослушал.

Комсомолец густо покраснел и вытянулся в струнку, всем своим видом демонстрируя готовность внимать каждому слову.

– Светлов, – продолжил майор, – ты сегодня отработал сносно. Хвалю. Капитан Костенко сказал, вел себя достойно, двоих врагов положил.

– Служу Советскому Союзу! – рявкнул комсомолец с таким энтузиазмом, что Сергей Ильич не удержался и снова поморщился.

– Замечательно, – развел руками майор. – Советский Союз и не знает, как ему повезло. Сам лейтенант Светлов на его благо служит. Иди с капитаном Костенко, поешь и спать. Ясно?

– Товарищ майор, разрешите… – тут же забубнил Светлов.

– Лейтенант! – рявкнул Сергей Ильич.

– Есть спать!

Комсомолец метнулся к двери, у порога всё-таки не удержался, оглянулся на нас с Мишкой. В его взгляде отчетливо читалась зависть. Нас-то никто спать не отправляет, значит, мы особо важные товарищи.

Назаров подождал, пока Светлов закроет дверь и звук его шагов начнет удаляться. Потом медленно перевёл взгляд на меня и Карася. Лицо у майора было теперь совсем другое – серое, тяжёлое.

– Ну… вернемся к делу… – заговорил он. – Значит так, орлы. Отчитался я товарищу генерал-майору. Пётр Иванович доволен. Особо доволен по Борисову – не рассчитывал, что возьмём живьём. Расклад по допросам следующий. Первое. Ратцеля берёт наша группа. Веди ты, Соколов, у тебя с немцами особо хорошо получается. Присутствуем мы с Карасевым и стенографист. Приступим через двадцать минут.

– Есть, – коротко ответил я.

– Второе. Борисов. Тут расклад другой.

Назаров помолчал немного, затем продолжил:

– Пётр Иванович будет допрашивать предателя лично. Начнёт около трёх ночи. К этому времени поднимет его дело из архива, освежит в памяти. Ему надо подготовиться…

Майор продолжал говорить. Я слушал его с умным видом, стараясь не показывать истинных эмоций. А эмоции эти были хреновые. Потому что расклад хреновый. Борисов не просто так хотел встретиться с Ивашутиным лично, бывший подполковник точно что-то задумал. И теперь его желание исполнилось. Осталось понять, чем это чревато для меня.

Глава 16

Назаров сунул мне в руки тонкую картонную папку, которую я уже видел во время подготовки к операции.

– На, Соколов. Вся информация по Ратцелю. Та самая, что наши раздобыли. Изучи внимательно. Мне надо отойти минут на двадцать. К товарищу генерал-майору забежать, доложить окончательный порядок допроса. Потом приду за вами.

Майор развернулся и вышел. Дверь за ним прикрылась с тихим щелчком.

Мы с Мишкой остались одни.

Карась молча плюхнулся на стул возле окна, вытянул ноги. В его пальцах моментально забегала монета. Капитан, как и говорил, занялся глубинным осмыслением полученной информации. Не знаю, насколько его хватит, но думаю, очень скоро Мишка все-таки задаст кучу вопросов. Я бы задал.

Узнать в 1944 году, что твой напарник явился из будущего и захватил чье-то тело – это реально полный трындец для человека, который родился сразу после революции, видел гражданскую и весь тот бедлам, который чуть не разорвал страну на куски. А если учесть биографию Карася, то трындец дважды.

Но тут кроется одна очень важная деталь. Мишка – бывший вор, звезда криминального мира, а эти товарищи идейностью партии не прониклись. Они верят и в бога, и в черта, если это по понятиям. Будь на месте Карасева тот же Котов, очень сомневаюсь, что после моих признаний мы бы вот так запросто сидели в оперативной комнате и готовились к допросу предателя.

Я сел за стол, положил перед собой папку, но открывать не спешил. У нас ровно двадцать минут. Максимум двадцать пять. Мне этого времени должно хватить. Потому что сейчас, вместо того, чтобы изучать Ратцеля, я собираюсь подбить Карася на кое-что очень опасное и противоречащее его видению мира.

– Миша.

– Что?

– Разговор есть.

Он оторвался от монеты, посмотрел на меня. Взгляд у капитана был усталый, но острый.

– Только по-быстрому, старлей. Я по горло сыт откровениями, которых для одной ночи оказалось многовато. Еще с ними не разобрался. Башка пухнет.

– По-быстрому не выйдет, – усмехнулся я, – Но постараюсь коротко.

Помолчал немного, собираясь с мыслями.

– Миша, слушай. Мы сейчас пойдем допрашивать Ратцеля. Я его расколю, это однозначно. За час, максимум полтора. Соответственно, вся информация у нас будет. Где чертежи, кто еще на нашей территории вовлечен в создание приблуды, а главное – понимают ли немцы, что за штуковину они готовятся собрать и запустить. Думаю, насчет перемещения в пространстве и времени они не в курсе. Борисов никогда не дал бы им в руки такой козырь.

– Начет того, что расколешь, я не сомневаюсь, – хмыкнул Карась. – Дальше что?

– Дальше Ратцель должен умереть.

Мишка замер. Взгляд у него моментально стал напряженным. Похоже, такой откровенности он точно не ожидал. Ну, как говорится, хотели – получите. Теперь только правда и ничего кроме правды.

– Повтори, – тихо произнес Карасев.

– Ратцель должен сдохнуть, Миша. Сегодня ночью. На допросе. Только ты давай, не ори пока. Выслушай мои доводы. Буду говорить коротко, того и гляди вернется Назаров.

Карась поерзал на стуле, вытащил пачку папирос. Посмотрел на них, будто видит впервые, вытащил одну и закурил.

– Слушай, Соколов, или как там тебя…– Капитан глубоко затянулся, выпустил дым в потолок, – Я уже начинаю тосковать по тем временам, когда ты врал и выкручивался. Ладно, говори. Послушаю.

– Излагаю, – кивнул я, – «Колокол» это ведь не оружие на самом деле. Не пушка, не бомба, ни хрена. Это гораздо хуже и опаснее. Приблуда шизика пробивает время. Она отправила меня в прошлое, как и Крестовского. Но…конкретно сейчас, здесь, в 1944 году, никто не знает о возможностях механизма. И собрать его никто не может. Кроме Ратцеля. Даже если чертежи в Германии, у Каммлера, очень сомневаюсь, что они быстро заменят нашего Гостя. Найти нового ученого, дать ему возможность вникнуть в проект – это время. А время дает нам возможность добраться до Берлина и увести схемы у фрицев.

– Эвона как ты размахнулся…– Хмыкнул Карась. – Почему уверен, что Ратцель единственный, кто разбирается в «Колоколе»?

– Были бы другие, сюда приехали бы они. Немцы не стали бы рисковать жизнью создателя проекта.

– Черт… – Мишка пожевал губами, снова затянулся, – Согласен. Продолжай.

– Если Ратцель умрет, проект встанет надолго.

– Вот и хорошо, – Карась подскочил на месте, подался вперед. Взгляд его загорелся азартом, – Я тут знаешь, что подумал, старлей. Ратцель, он же ученый в первую очередь. А эти умники всегда с башкой не дружат. Для них главное – наука. Третий Рейх или Советский Союз – им без разницы. Так может договориться с Ратцелем? А? Пусть он «Колокол» для нас соберет.

Вот оно. Я ждал, что Карасев непременно до такого варианта додумается. Вполне предсказуемо.

– Хреновая идея, Миша.

– Обоснуй.

Я снова замолчал не пару секунд. Пытался сообразить, как лучше донести товарищу правду, но так, чтобы он не удумал из лучших побуждений менять историю. Например, спасти Сталина или заменить его на посту генерального. Смотря что Карась сочтет благом.

– Хорошо. Обосную, – начал издалека. Сам мысленно молился, лишь бы Назаров не явился раньше времени. – Что такое «Колокол», еще раз. Машина, которая перебрасывает человека в чужое время. Скажем, Крестовский из моего две тысячи двадцать пятого прыгнул в сорок третий. В тело Воронова, потому что Воронов подходил по параметрам. Понимаешь, о чем я? Он выбрал живое тело здесь и вселился в него. Из будущего пришел в прошлое и хотел переписать историю. Как ты пишешь черновик и переписываешь заново, если что-то не понравилось.

– Понимаю. Не дурак, – кивнул капитан.

– А теперь представь: наши получили «Колокол». Только это будем не мы с тобой, а те, кто наверху. Абакумов, Берия, сам Иосиф Виссарионович, кто угодно. Они сначала не поймут, что это. Разберутся за год-два. Потом решат: а давайте отправим кого-то в тысяча девятьсот семнадцатый. В момент, когда Ленин прячется на Финском заливе. Чтобы «предупредить» его о чем-нибудь. О троцкистах, о заговорах, о том, кому доверять, а кому нет. Или в тысяча девятьсот тридцать четвертый. Спасти Кирова. Или в двадцать девятый. Отменить коллективизацию, потому что «слишком жестко». Или, наоборот, «дожать пожестче».

Мишка молчал. Смотрел мне в глаза.

– Понимаешь, Миша? Кто-то из будущего с полной картой того, что было, начинает переписывать прошлое. Каждый раз меняется чуть-чуть. Что-то другое случается вместо того, что было. Через пять переделок наша с тобой страна перестает быть страной, которую мы знаем. Ни девятого мая не будет, ни Победы, ни знамени над Рейхстагом. А война, Миша, будет. Вот этого точно не изменить. Потому что она не в один день началась и не с одного человека. И вот представь, война грянет, а наша страна совсем не такая. Возьми тридцать седьмой. Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк. Маршал Советского Союза, замнаркома обороны, половина командования Красной армии. Военно-фашистский заговор. От ареста до расстрела – недели. Любой, кто дорвётся до «Колокола», туда полезет первым делом. Спасти командный состав перед войной – святое же дело, чего проще. А дальше? В сорок первом армией командуют другие люди. Другие приказы, другие отходы, другие котлы. Может, лучше выйдет. А может, немцы в октябре войдут в Москву, и мы с тобой в этой комнате хрен окажемся.

Карась моргнул несколько раз, почесал указательным пальцем правую бровь. Но пока молчал.

– Ежова помнишь? – спросил я.

– Ну.

– Куда он делся?

Мишка покосился на дверь, помолчал. Потом осторожно ответил:

– Сняли. Портреты убрали, имя его отовсюду вычеркнули.

– Ага. А знаешь, что с ним было на самом деле? Четвёртое февраля сорокового. Сухановская тюрьма. Приговор накануне, расстрел утром.

Капитан тихонько крякнул, его явно впечатлила моя осведомленность.

– Или сорок первый, – продолжил я. – Павлов, командующий Западным фронтом. Расстрелян в июле, вместе с начальником штаба и начальником связи. За катастрофу первых недель. И до сих пор никто толком не разберёт, где там его вина, а где мужика просто сделали крайним. Вот ещё одна дверь, куда обязательно полезут поправлять.

– Ты потише, старлей, – перебил Карась, оглянувшись на дверь. – Мы с тобой так-то не в ресторане за рюмкой водки сидим. В Управлении контрразведки. Кто услышит такие разговоры, проблем потом не оберешься.

– Знаю.

– Ни хрена ты не знаешь. – Он поднялся, дошёл до двери, приоткрыл, выглянул в коридор. Затем тихонько закрыл, вернулся и сел обратно. – Говори. Только орать не надо на всю ивановскую.

– Я не про то, что было правильно, а что нет. Мы не судьи, Миша. Я про другое. Каждая такая точка – дверь. И в неё обязательно захотят войти. Спасти Кирова. Спасти маршала. Но после каждого такого «входа» дальше пойдёт не так, как должно быть. А ты сейчас сидишь тут, с монетой своей, и ты есть только потому, что всё случилось ровно так, как случилось. Поправят, к примеру, семнадцатый – и все, не будет никакого Мишки Карасева. Ни Ростова, ни малин, ни СМЕРШа. Родится кто-то другой. Или никто.

Я пристально посмотрел капитану в глаза. Он, надо сказать, слушал очень внимательно. Не просто открыв рот, как сказочника, а вникая в суть моих слов. И пожалуй, именно сейчас он реально начал верить. Потому что я говорил не про фантастические прыжки из будущего в прошлое, а факты. Те факты, которые любой Мишкин современник знать никак не может.

– Так вот, капитан, в чем суть. К примеру, победить Гитлера мог только Сталин…черт…может только Сталин. По привычке говорю в прошедшем времени. Это я, пожалуй, знаю точно. То есть любое вмешательство может сильно все поменять не в лучшую сторону. Хотя действовать наши руководители будут из самых чистых побуждений. Ну…наверное из чистых, а там – черт его знает. И представь, нынешнего Союза нет. А есть что-то другое. Более правильное, более доброе и хорошее. Гитлер нападет, а мы – миль пардон, давайте мириться. Или вообще Союза не будет. Ничего не будет – ты и я никогда не родимся. И миллиарды других тоже. Понимаешь, о чем я? Сумбурно говорю.

– Так это если по-серьезному, – тихо сказал Карась. – А если разок, совсем чуть-чуть подправить?

– Не бывает разок, Миша. Люди на такое подсаживаются как на опиум. Один раз попробовали – потом не остановишь. И самое главное – как использовать «Колокол» будут решать не простые работяги, не мы с тобой, а партийные шишки. Люди, которые уже сейчас грызут друг другу глотки в кабинетах. Я тебе на досуге расскажу, что в реальности происходит и будет происходит, ты просто охренеешь. Но вмешиваться в это, Миша, нельзя.

Карась стряхнул пепел, отвернулся к окну. Посмотрел в темноту двора. Молчал секунд десять.

– Значит, Ратцель… – произнес он наконец задумчиво

– Ратцель.

– А потом, так понимаю, Борисов.

– И он тоже, – согласился я. – Но с ним сложнее, разберусь по ходу. Сейчас – фриц в приоритете.

– Хорошо. Пускай так. Но… на допросе. Почему? – Мишка снова повернулся ко мне. – Ты же…ну… говоришь там, в будущем убийц ловил…У которых с башкой беда. Хороший легавый не только умеет преступление раскрыть, он знает, как его совершить. Дождись, пока в камеру уведут, тихонько посреди ночи заглянешь. Можно как самоубийство оформить.

– Нельзя, – качнул я отрицательно головой, – Спросят, кто заходил в камеру после допроса. Дежурный скажет: Соколов заходил. Три минуты был. Всё, я подозреваемый, а потом сразу виноватый. Сам знаешь, как быстро такие дела решаются. Умирать мне не страшно, Миша. Уже умирал. Не хотелось бы, конечно, прикипел я к этому времени, но страха все равно нет. А вот чертежи так и останутся у немцев. Если сдохну, кто их оттуда достанет?

– Ладно, согласен… – Карась нервно дернул щекой, – А на допросе как? Там же трое свидетелей. Я, майор Назаров и стенографист.