Текст книги "СМЕРШ-1944. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

– Лёва, открывай, пока по-хорошему просим.

Дверь распахнулась почти сразу. Такое чувство, что барыга сидел прямо под ней и ждал нашего появления.

Взгляд барыги метнулся от Карасева ко мне, потом за мою спину.

– А… где Боря? – тихо спросил Шнобель.

Карась шагнул через порог, прошёл вглубь комнаты, развернулся на месте лицом к Лёве.

– Одевайся, – ровным, неестественно спокойным голосом скомандовал Мишка. – Поедешь с нами. Разговор есть.

Барыга даже не дёрнулся. Его напряжённый взгляд остановился на рукаве пиджака Карасева. Там виднелось тёмное, ещё не до конца засохшее пятно. Чужая кровь. Лёва судорожно сглотнул, лицо его приобрело землистый оттенок. Он сразу всё понял. А может, просто почувствовал, чёрт его знает. Братья как-никак.

– Вы ж обещали… – голос Шнобеля дрогнул. – Артист… Ты ж слово давал! Сказал, вернёшь живым!

– Собирайся, кому говорят! – рявкнул Мишка, игнорируя слова барыги.

– Убили? Ты завалил? – спросил Лёва таким тоном, будто заведомо знал ответ. Затем резко вскинул голову, уставившись на Карася с нескрываемой, жгучей ненавистью. – Цена твоему слову – пятак в базарный день! Ты воровской мастью прикрылся, Артист! Сказал, ничего с ним не случится!

В подвале повисла звенящая тишина.

Карась побледнел. Его скулы заострились, лицо стало каменным.

Я осторожно выдвинулся вперёд, на всякий случай. Чтобы остановить капитана, если он вдруг решит сделать глупость. Например, пристрелить нашего важного свидетеля. Просто Лёва тоже идиот. Додумался что говорить ростовскому вору.

– Помолчал бы ты, Шнобель, – я схватил барыгу за шиворот, подтолкнул к выходу. – Твой брат сам свой путь выбрал, когда решил с «Чёрной кошкой» снюхаться. Не мы его убили, а те самые отморозки, к которым он так рвался.

Встряхнул тщедушное тело Лёвы так, что у него клацнули зубы.

– Сейчас ты поедешь с нами, расскажешь всё о делах подполковника Журавлёва. О чём вы с ним договорились, какой груз у него принимал. Куда передавал. Ясно излагаю?

Лёва вдруг резко сдулся. Из него словно вытащили стержень. Вся злость улетучилась, остался только страх за собственную жизнь.

– Пошли, – коротко бросил Карасев и направился к выходу.

Больше Мишка не проронил ни слова. До самой машины он шёл молча, глядя исключительно себе под ноги. Прошлое догнало капитана контрразведки в душном одесском подвале, и удар этот оказался куда болезненнее любой вражеской пули. Засунув барыгу в кузов, мы двинулись обратно. Впереди нас ждала долгая ночь.

Глава 3

К Управлению на Маразлиевской подъехали, когда небо над крышами уже начало светлеть. Не то чтобы совсем рассвело, но темнота из густой стала жиденькой, серой. Улицы понемногу оживали. Мимо прогрохотала повозка молочника, где-то за углом басом переругивались двое дворников. Что-то не поделили между собой.

Пока двигались в сторону Управления, я успел поклевать носом. Конечно, после таких насыщенных суток хотелось полноценного отдыха, но пока что придется повременить. Первым делом надо дождаться Назарова из комендатуры, вторым – заняться разработкой операции на сегодняшний вечер. Если удастся выгадать хотя бы пару часов сна – уже хорошо.

Машина въехала в ворота, остановилась у крыльца. Мы с Карасевым выпрыгнули из кузова. Мишка махнул рукой Ильичу – топай, мол, отдыхай, но недалеко. Старшина понимающе кивнул, зевнул во всю пасть и поплелся к дежурному постовому, чтобы стрельнуть папиросу.

Мы стащили с кузова Лёву Шнобеля. Тот на протяжении всей дороги молчал, как пришибленный. Даже когда «полуторка» подпрыгивала на ухабах, барыга терпеливо сжимал зубы и кривился, но не говорил ни слова. Похоже, до Шнобеля наконец-то дошло, во что он вляпался. Или он тихо оплакивал брата – черт его знает.

Единственное, когда мы оказались во дворе управления контрразведки, Лёва бросил в сторону Карася внимательный взгляд, еле заметно усмехнулся. Ухмылочка была из разряда – вот ты сука. Барыга понял, что Карась в СМЕРШе не случайный человек, и его это, мягко говоря, впечатлило. В негативном, естественно, ключе. По всем понятиям криминального мира Мишка вроде как ссучился. К счастью, у Лёвы хватило ума не задавать вопросов и не высказываться по этому поводу. Первые эмоции, связанные со смертью Бори, прошли, Шнобель стал вести себя более благоразумно.

– Миша, – я тихонько тронул Карася за плечо. – Если Лёва выйдет на свободу, он по всей Одессе разнесет, что Артист уже совсем не тот, что якшается с красноперыми. Сам понимаешь.

– Не выйдет, – коротко ответил капитан. – Ему за делишки с Журавлевым светит серьезная статья. Слушок если и пойдет, только на пересылке, и то не факт. Слово барыги против моего – слабовато будет.

Карась подумал немного, а потом добавил:

– Да и потом, рано или поздно это все равно произойдет. Просто вот так запросто уже к ворам не заявишься, авторитетом не козырнешь. А в остальном… – он пожал плечами. – Моя жизнь и так сильно изменилась.

Карась кивнул мне, типа разговор окончен, подошел к Лёве, который стоял в двух шагах от нас, и подтолкнул его в спину:

– Топай давай, некогда прохлаждаться.

Мы коллективно двинули к зданию Управления.

Внутри было на удивление спокойно, как случается только под утро. Не пустое спокойствие, а рабочее, сосредоточенное. Двое конвойных вели по коридору в сторону подвала бледного типа с перевязанной рукой. Сквозь сероватую ткань повязки проступили пятна крови, физиономия у арестованного была – краше в гроб кладут. Он еле передвигал ватные ноги, спотыкаясь на каждом шагу.

Возле приоткрытой двери караульного помещения сдавала пост ночная смена.

Рослый сержант, чье лицо от недосыпа приобрело землистый оттенок, шагнул к сколоченному из досок ящику с песком – пулеулавливателю. Отстегнул тяжелый дисковый магазин ППШ. Круглая железяка со стуком легла на стол начкара.

Боец резко передернул затвор. Направил перфорированный ствол точно в центр песочной насыпи и нажал на крючок.

Короткий металлический щелчок эхом отскочил от крашеных стен. Патронник пуст.

Загнав предохранитель на место, сержант закинул автомат на плечо и прошел в комнату отдыха. Там он со вздохом расстегнул брезентовый ремень. Стянул снаряжение, швырнул тяжелые подсумки на деревянную скамью. Однако потертую кобуру с табельным ТТ снимать не стал. Привычным жестом сдвинул ее на живот и рухнул на топчан прямо в пыльных сапогах. Расслабляться в прифронтовой Одессе контрразведчикам не полагалось даже во сне.

У приоткрытого окна в закутке между лестницами курили двое оперов. Один сидел на подоконнике, поджав ногу, второй стоял, опершись спиной о косяк. Оба грязные как черти, у обоих – усталые лица людей, которые только что вернулись с ночной работы. От опера, сидевшего на подоконнике, отчетливо тянуло порохом и чем-то еще – не то псиной, не то землей. Явно ползал где-то в подвалах или по катакомбам.

Опера быстро глянули в нашу сторону, кивнули Мишке и мне, на Леву вообще не посмотрели.

Дежурная часть располагалась на первом этаже, в конце левого крыла. Тяжелая дверь, обитая железом, глухое зарешеченное окошко в стене, за которым просматривался тесный кабинет с сейфом и длинной стойкой. За стойкой сидел дежурный по КПЗ, старший лейтенант средних лет, с пшеничными усами и лицом человека, который за ночь навидался всякого и уже ничему не удивляется.

Карась подтолкнул Лёву к стойке.

– Мой, – коротко бросил Мишка старлею. – Держи в одиночке. Никого не пускать, кроме меня или старшего лейтенанта Соколова. По его делу будем работать сами. Часа через два спустимся к камерам.

– Есть в одиночку, – старлей вытащил из ящика чистый бланк. – Ремни, шнурки, содержимое карманов – всё сюда.

Лёва трясущимися руками начал развязывать шнурки на своих ботинках. Ремень выдернул из брюк, положил на стойку. Из карманов вытащил помятую пачку папирос, коробок спичек, замусоленный носовой платок, ключи. Дежурный всё аккуратно переписал, разложил в жестяную коробку с биркой.

– Фамилия, имя, отчество.

– Ройзман Лев Абрамович.

– Год рождения.

– Тысяча девятьсот… восьмой.

– Место жительства.

– Старопортофранковская, тридцать восемь.

Старлей всё это методично записал. Не торопясь, привычно. Потом посмотрел на Карася.

– Статус – задержанный или арестованный?

– Пока задержанный. По оперативной надобности. Оформление – на мне. К вечеру определимся.

– Понял.

Дежурный вызвал конвоира, коротко распорядился:

– В четвёртую. Изолированно.

Конвоир – молодой, малорослый ефрейтор – молча взял Лёву за плечо, повёл в сторону лестницы, которая спускалась вниз. Барыга напоследок оглянулся, бросил на Карася долгий, тяжёлый взгляд. Ничего не сказал.

Мы с Мишкой остались у стойки. Карась подписал строку в журнале задержаний, отдал перо дежурному. Только после этого двинули к оперативной комнате. Правда, не дошли.

– Чёрт… – Карась остановился, поморщился, как от зубной боли. – Башка совсем не варит. Идём, Гуревича проверим. Как он там.

Двинулись обратно по коридору, свернули к двери, ведущей во внутреннюю тюрьму. Здесь коридор Управления упирался в массивную стальную решётку, за которой начиналась вотчина коменданта следственного изолятора. Дальше – короткий тамбур, ещё одна дверь, обитая полосами железа, и уже за ней – сам блок с одиночками.

Сразу за решёткой располагалась дежурка. Тесная комнатка с массивным столом, сейфом у стены, дощатой доской с латунными крючками и номерами камер. На доске – ключи, аккуратно развешенные в порядке номеров. Рядом на гвозде – прошнурованный, прошитый суровой ниткой журнал учёта арестованных, толстенный, как поповская Псалтырь.

За столом сидел старший лейтенант Рябинин, лысоватый мужик со слишком узкими для его комплекции плечами. Дежурный комендант внутренней тюрьмы. Один из тех людей, которые ходят с абсолютно одинаковым выражением лица, что бы ни творилось вокруг.

Мишка спросил про Гуревича, старлей посмотрел на нас, потянулся к журналу, полистал.

– Спит ваш Гуревич. С трёх часов ночи дрыхнет. Фельдшер его нормально обработал, с ключицей разобрался, промыл, перевязал. Пантопон вкололи для сна, чтоб не орал. К обеду будет в норме. Хоть на танцы веди.

– Ясно. Разбудите его ровно в десять, покормите. Мы часам к одиннадцати придём.

– Понял, товарищ капитан.

Рябинин черкнул отметку в журнал, поднял на нас взгляд.

– Да, кстати. Тут ночью по вашему арестанту звонили.

Мы с Мишкой переглянулись.

– Кто? – поинтересовался капитан.

– Военврач из госпиталя на Французском бульваре, – Рябинин заглянул в свои записи, пожевал губами. – Вот. Старший лейтенант медицинской службы Скворцова. Звонок поступил в три ноль восемь. Дозвонилась через коммутатор гарнизона, потребовала соединить с дежурным по внутренней тюрьме.

– Через коммутатор гарнизона, – я хмыкнул. – Настойчивая, значит.

– Настойчивая – это мягко сказано. – Согласился Рябинин. – Характер – чистый огонь. Сходу давит медициной. Мол, у арестованного серьезное ранение, острая необходимость ухода. Если не обеспечить, наступит гнойная инфекция, а следом – сепсис. Сказала, если не передам информацию, лично буду нести ответственность.

– А кому передать-то надо было? – усмехнулся Карасев.

– Дык вот, товарищу старшему лейтенанту, – Рябинин кивнул в мою сторону. – Так и сказала: «передайте Соколову».

Мишка выразительно хмыкнул, покосился на меня, поиграл бровями. Глумится, гад.

– Ага, она именно из-за арестанта и звонила, – с абсолютно серьезной интонацией, которая совсем не вязалась с его довольным лицом, прокомментировал Карасев.

– Есть такое. – Кивнул дежурный, не до конца понимая намеки капитана. – Я ей объяснил, что арестованный находится под медицинским наблюдением, его состояние стабильное, никаких дополнительных вмешательств не требуется. И положил трубку. Так она через десять минут перезвонила. Уже спокойнее. Попросила передать: если состояние ухудшится – вызывать её лично, круглосуточно. В рапорт звонок внесу, но не как инцидент – как справочное обращение. Пусть себе беспокоится, врач она, судя по всему, добросовестный.

Мишка снова по-идиотски хихикнул, как гимназистка, толкнул меня плечом.

– Ну вот, видишь, Соколов. Наш доктор ради Гуревича готова приехать лично. Или не ради Гуревича…

– Ой, все, – я отмахнулся от капитана. – Идемте, товарищ Карасев, того и гляди начальство вернется.

Карась двинулся вперед, к выходу, но всю дорогу тихо напевал себе под нос: «Я пришёл, тебе нема… пидманула, пидвила…». Еле выдержал, чтобы не нарушить прилюдно субординацию и не отвесить ему подзатыльник.

В оперативной комнате было пусто, все группы, как обычно, разбежались по своим секторам выполнять поставленные задачи. Зато дым стоял коромыслом. На столе стояла пепельница, до отказа набитая окурками. Видимо, коллеги ушли отсюда недавно.

Мишка бросил кепку на подоконник, опустился на стул. Вытащил из кармана монету, которая по-прежнему путешествовала с ним по фронту, принялся гонять ее между пальцев. Причем монету Карась вообще никогда не забывал. Если приходилось переодеваться, перекладывал ее из одних штанов в другие. Мне кажется, для капитана это какой-то талисман. Я даже пару раз спрашивал, но Мишка отшутился. Не захотел рассказывать.

Я устроился напротив.

Первые минут пять сидели молча. Мишка гонял свою монету и о чем-то думал. Я смотрел в окно, где над серыми крышами понемногу разгорался апрельский рассвет.

– Соколов, – глухо сказал наконец капитан, не поднимая головы. – Скажи-ка мне. Ты с этой сволочью ни о чем не разговаривал?

Я оглянулся на напарника, удивлённый вопросом. Сразу понял, что речь идет о Борисове, но не вкурил сути вопроса.

– В смысле?

– В прямом. Ты же за ним по катакомбам гнался. Так что, он молча ушел?

Я мысленно выматерился. Безобидное любопытство Карася таким уж безобидным не было. Хорошо его знаю. Мишка чует, что между мной и бывшим подполковником что-то произошло. А может считал по моему состоянию, как бы я не пытался его скрывать. Мишкина интуиция – штука зверская.

– Не молча, – я не стал юлить. – Но не сказал ни хрена конкретного. Чушь какую-то нес, мол, процесс запущен. Думаю, Борисов имел в виду как раз ту диверсию, о которой мы говорили.

– Думаешь? – Мишка нахмурился, монета в его пальцах замерла. – Выходит, появление Борисова и то, что готовил Аптекарь, связано между собой?

– Думаю, да.

– Вот сука… – душевно высказался Карась.

Продолжить свою мысль он не успел. Дверь распахнулась резко, без стука. На пороге возник Назаров.

Сергей Ильич прошёл к столу, стянул с головы фуражку. Плюхнулся на стул. Выглядел он донельзя довольным. Аж светился весь.

– Ну что, красавцы. Отчитываюсь. С товарищем Балдыновым разговор вышел… – майор помолчал, усмехнулся. – Скажем так, насыщенный был разговор. Сначала он не поверил. Смотрел на меня, как на дурного. Мол, Сергей Ильич, ты со сна ко мне пришёл или как? Мой первый зам – гнида? Ты в своём уме? – Назаров хмыкнул, потёр переносицу. – Пришлось связаться с угро и подключить к нашей беседе старшего оперуполномоченного Курлянда. Товарищ генерал-майор его внимательно выслушал. Только с каждой минутой становился все мрачнее и мрачнее. Я уж начал волноваться, хоть бы сердечко не подвело от таких новостей.

Майор потянулся к пачке папирос на столе, вытянул одну, прикурил от Мишкиной спички.

– Дальше дело пошло как по маслу. Балдынов вызвал начальника комендантского взвода. Приказал: подполковника Журавлёва арестовать, доставить в подвал, посадить под замок. Немедленно, без разговоров. Комендантские рванули. Взяли его прямо в кабинете. Гнида пытался в это время какие-то бумаги в печке жечь. Не успел.

– Быстро сработали, – оценил Карась.

– Балдынов сработал, – поправил капитана Сергей Ильич. – Он мужик правильный. Как понял, что за спиной у него творилось, – сам чуть не пошёл Журавлёва бить. Еле удержался. Гордость у человека офицерская, а тут получается – под носом заместитель торговал ворованным золотом.

Назаров затянулся, выдохнул дым в потолок.

– Со Светловым тоже уладилось. Балдынов лично отдал распоряжение – освободить, документы вернуть. Комсомолец наш с минуты на минуту будет здесь.

– Ох ты ж… – Мишка тяжело вздохнул. – Товарищ майор, а может мы его для профилактики под домашний арест посадим? Пусть еще денек в одиночестве побудет, обдумает свою жизнь?

– Не может, – отрезал Назаров. – Я тебе, Карасев, русским языком сказал. Светлов – твоя ответственность. Он твой оперативник, ты его командир. Учи, воспитывай, дрессируй. Но чтоб такого больше не слышал.

– Есть… – Карась тяжело вздохнул и заметно погрустнел.

Сергей Ильич помолчал секунду. Стряхнул пепел.

– Теперь по Борисову.

Мы с Карасем непроизвольно подобрались, ожидая информацию, которая в разы важнее судьбы идиота-лейтенанта.

– Генерал-майору Ивашутину отчитался о случившемся. Пришлось его поднять раньше времени. Пётр Иванович спросонья первым делом спросил, не пьян ли я. В общем, пришлось рассказать все в подробностях. Кто такой Борисов и в чем наш интерес. В общем, на данный момент есть распоряжение. Все известные выходы из катакомб взять под наблюдение. Каждый лаз, каждую штольню, каждый заброшенный подвал, которые связаны с туннелями. Наряды от Управления плюс подкрепление от одесской милиции. Выделены пятьдесят человек из резерва фронта.

– Пятьдесят человек – это серьёзно, – оценил я.

– Пётр Иванович шутить не любит, – кивнул Назаров. – Второе. По железнодорожным станциям и портам – усиленный контроль. Ориентировка на Борисова разослана по всем постам. Третье. Товарищ Ивашутин связался с погранохраной. С восьми ноль-ноль катера морских рубежей контролируют выход из Одесского залива. Двойные проверки.

Мишка присвистнул.

– Товарищ майор, это же блокада всего города.

– Ивашутин у меня и спросил на этот счёт. Мол, Сергей Ильич, ты уверен, что оно того стоит? Может, тебе просто померещилось? Я ему сказал: товарищ генерал-майор, у меня двое оперов, которые видели его в глаза. Ну и про сеть Пророка, конечно. Ввел в курс дела.

Назаров вдруг замолчал, посмотрел на меня очень пристально.

– Соколов. Пётр Иванович велел передать. Хочет тебя видеть лично. К шестнадцати ноль-ноль. Кабинет на третьем этаже, ты знаешь.

Внутри у меня что-то ёкнуло. Разговор с Ивашутиным – это серьёзно. Начальник управления контрразведки фронта не вызывает старших лейтенантов из простого любопытства. Значит, будет разговор по существу. По Борисову.

– Есть, товарищ майор.

– Не «есть», а – готовься. Пётр Иванович любит конкретику. Обдумай, что скажешь, что нет. И… – Назаров чуть понизил голос, – не пудри ему мозги. Он мозговатее нас с тобой вместе взятых. Соврёшь – вычислит.

Я молча кивнул.

Сергей Ильич затянулся в последний раз, ткнул окурок в пепельницу.

– И финальное. Ивашутин, когда я уже уходил, добавил в спину. Дословно: «Сергей, если сегодня вечером твои оперативники всё сделают чисто, – награду им выбью соответствующую. А если провалят, – сам лично за ноги подвешу. И тебя первым, рядышком с ними».

Мишка нервно хмыкнул.

– Оптимистично.

– По-другому нельзя. Ставка на Гостя – высокая. Если возьмём его грамотно, то по цепочке сможем добить всю сеть. Поняли, орлы?

Мы с Карасевым хором ответили, что все предельно понятно.

– Молодцы, – Назаров поднялся. – Значит, план на день такой. Сейчас всем троим, и вам и Сидорчуку – два часа на отдых. Не разговоры, не обсуждения – а бегом по койкам. Мне нужны оперативники со свежими мозгами, а не сонные бараны. Через два часа подъём, легко перекусить и обратно в Управление. Будем беседовать с Гуревичем. Аптекарь должен раскрыться по полной программе. Всё, что нам нужно для встречи Гостя, – из него выжать. Пароли, сигналы, приметы, схемы.

– А планирование операции? – спросил Карась.

– После допроса, – категорически заявил майор. – По итогам того, что вытянем из Аптекаря, соберёмся, распишем схему. Людей я выделю. Согласую с Ивашутиным. Сегодня все должно пройти четко без ваших обычных цирковых номеров.

Назаров подхватил фуражку со стола, встал на ноги.

– Всё. Час отдыха. Бегом отсюда, чтобы я вас через пять минут уже не видел.

Глава 4

Дежурная комната отдыха, закрепленная за первым отделом, выглядела как узкий пенал с тремя железными койками, сдвинутыми к стене. Матрасы плоские, ватные, застеленные казённым сукном. Над каждой койкой – гвоздь для одежды. Возле окна – тумбочка с початой пачкой махорки и надколотой эмалированной кружкой. В углу – одинокий стул. Всё.

Карась зашёл первым. С ходу стянул с плеча пиджак, повесил на гвоздь. Скинул обувь. Плюхнулся на ближайшую койку прямо в штанах и тельняшке.

– Соколов, давай-ка на бок и спать, – буркнул он, закрыв глаза. – Приказ начальника отдела, не забывай. Нужно отдохнуть. А то знаю тебя: пока я буду дрыхнуть, еще что-нибудь придумаешь. А потом мне на голову вывалишь. Как всегда, во время операции, а не до. Или вообще после.

Я в ответ промолчал. Обида Карасева, что многое от него умалчиваю, до сих пор не прошла. Он мне будет попрекать этим еще несколько дней.

Через тридцать секунд Мишка уже сопел в обе ноздри. Организм бывшего щипача умеет брать своё где угодно – в подвале, в кузове, на голой земле. Отключается по щелчку пальцев.

Мне бы так.

Я тоже стянул пиджак, повесил его на гвоздь. Опустился на среднюю койку, вытянулся. Уставился в потолок, где сквозь потрескавшуюся побелку проступало серое пятно от давней протечки.

Сон, как назло, не шёл. Пока мотались по Одессе, мечтал рухнуть на лежанку и вырубиться. Теперь же – ни в одном глазу.

В голове, как заведенные, крутились мысли. По поводу Борисова, «Черной кошки», Аптекаря и чертова Колокола. Ко всей этой карусели добавились еще размышления об Ивашутине. Пётр Иванович – не Назаров и не Карась. Такого человека запросто не обманешь. Он каждое мое предложение разберет на составные части, каждую буковку. Отследит паузы, интонации, поведение.

И вот вопрос: что говорить Ивашутину, а про что умолчать? О Пророке и Борисове – правду. Вернее, официальную версию, известную остальным. Про «Колокол» – очень осторожно. Можно упомянуть схемы, которые мы нашли в Воронеже летом. Дальше – Ивашутин сам выяснит. Та история много шума наделала, когда у целого подполковника контрразведки исчезли важные документы. Мне это на руку. Можно свалить все на немцев. Мол, они, похоже, чертежи и забрали. Судьба «желтушного», кстати, сложилась не так уж и плохо. Насколько мне известно, после случившегося его отправили на передовую. Жив или нет – не в курсе. На самом деле, это ему подфартило. Наказание могло быть более суровым.

И главная фишка – докладывать ли о нашем разговоре с Борисовым? Естественно, не о том факте, что он знает правду обо мне, а лишь о фразе, что все уже запущено?

В общем, в голове творился форменный бедлам, и я пока не мог выбрать четкую стратегию.

Потом мысли перескочили на предстоящую операцию. Принялся мысленно прокручивать возможные события, проигрывать разные варианты.

Внезапно скрипнула дверь, створка тихонько приоткрылась. В комнату просочился Светлов.

Выглядел комсомолец все так же погано. Грязная, рваная гимнастерка, ссадина на скуле, тоскливый, виноватый взгляд. При этом лейтенант старался держаться бодрячком – расправленные плечи, гордо вздернутый подбородок и все та же решительность на физиономии. Горбатого могила исправит…

– Товарищ старший лейтенант… – начал он с порога. Заметил Карася, лежащего спиной к двери, нахмурился. Видимо, не признал командира. Но громкость сбавил: – Разрешите доложить…

Стало понятно, со сном ни черта не выйдет. Я поднялся, спустил ноги.

– Присядь, – кивнул на стул.

Светлов четким строевым шагом промаршировал к табурету, уселся. Ссутулился было, но тут же выпрямился.

– Давай, товарищ лейтенант, по порядку, – решил быстро ввести Светлова в курс дела. – Пока ты сидел в комендатуре, у нас много интересного произошло.

Коротко пересказал все события, в том числе о готовящейся операции. Про Борисова – пока ни слова. Ни к чему пацану знать больше, чем требуется.

Светлов слушал, не моргая. К концу вводной вид у него стал еще бодрее, в глазах появился азарт.

– Товарищ старший лейтенант, готов иску…

– Стоп, – я резко осек парня.

Он замолчал.

– Дима. Сейчас объясню кое-что. Ты попал в комендатуру по своей глупости, подставил всю группу. Самое хреновое: смотрю на тебя и понимаю – выводы были сделаны, но не до конца. Давай-ка ты умеришь свой пыл. Никаких «искуплю». Просто работать. Молча. Выполнять приказы командира. Без импровизаций. Всё. Это единственное искупление, которое нам от тебя нужно.

Светлов нервно сглотнул, подумал буквально пару секунд, потом кивнул.

– Понял, товарищ старший лейтенант.

– Не «понял», а – «есть».

– Есть.

Со стороны Мишкиной кровати донесся характерный скрип, Карась резко крутанулся с одного бока на другой, приподнялся на локте. Вид у него был сонный и злой.

– Соколов, че ты ему «Отче наш» читаешь? – буркнул капитан, зевая. – Всё равно ни черта не поймёт, пока опыта не наберётся и дерьма по полной не хлебнёт. Заткнитесь оба, дайте поспать по-человечески.

– О… товарищ капитан, – искренне удивился Светлов.

Не знаю, что его так поразило: сам факт, что Карась спокойно спит, когда творятся такие дела, или его внешний вид.

Мишка снова попытался улечься поудобнее, минуты две возился, кряхтел и матерился, потом бросил короткое «да чтоб тебя» и резко сел на кровати.

– Все, хренушки тебе, Карасев, а не сон. Да, лейтенант? – бывший марвихер поскрёб грудь под тельняшкой, раздраженно покосился на Светлова: – Эх… не было тебя рядом почти сутки, я прямо в хорошую и спокойную жизнь поверил. Представляешь, Светлов, насколько ты у нас особенный, если по мне даже гонки за бандитами и диверсантами поприятнее твоего общества будут.

– Товарищ капитан… – начал было комсомолец.

– Отставить, – Карасев махнул рукой, пресекая любые оправдания. – Ладно, будем тебя учить уму-разуму.

Мишка ткнул пальцем в Светлова.

– Что за вид, лейтенант? Ты кто, оперативник СМЕРШа или шпана уличная? Марш к старшине Завьялову в каптёрку. Выдаст свежую форму. Дальше – умыться и привести себя в порядок. Потом займемся делом.

Светлов открыл рот, собираясь что-то сказать в ответ. Например, что сам капитан выглядит совсем не как контрразведчик. Вещи на нем старые, потертые, да еще и гражданские, физиономия заспанная, с «поёлами» на одной половине. Однако, чему-то ситуация в комендатуре комсомольца все же научила. Почти сразу рот закрылся обратно, и никаких комментариев не последовало.

– Есть, – коротко ответил в итоге Светлов.

Он вскочил со стула и, четко печатая шаг, направился к выходу.

Мишка проводил его взглядом, покачал головой.

– Ну и обормот… – затем обернулся ко мне, поморщился. – Ты, лейтенант, тоже, кстати, паршиво выглядишь. Идем, умоемся и переоденемся. Давай шустрее, догоним нашего комсомольца. Он и правда дурачок, даже не сообразил, что вот так запросто к Завьялову не заявишься, новую форму не потребуешь. Нужны документы на списание. Вот видишь, элементарная проверка, а он ни черта мышей не ловит.

– Так ты ему сказал бежать к Завьялову, он и побежал, – усмехнулся я, – Главное правило парень точно усвоил, делать то, что говорит командир и не задавать вопросов.

– Ну не настолько же, – прокряхтел Карась, поднимаясь на ноги, – Если скажу ему головой о стену биться, тоже без вопросов сделает? Эх… заставь дурака богу молиться…

Через пять минут мы уже топали рядом со Светловым по гулкому коридору цокольного этажа. Догнали его на лестнице, ведущей вниз. Сюда, в полуподвал бывшего купеческого особняка, дневной свет пробивался лишь сквозь узкие окна-бойницы под самым потолком, поэтому круглосуточно горели тусклые лампочки в проволочных сетках.

Левое крыло цоколя, где при старых хозяевах располагались людские и кухни, отдали под хозяйственные нужды управления. А вот правый коридор упирался в массивную стальную решетку с постом дежурного. За ней скрывалась крутая бетонная лестница, ведущая еще ниже – в настоящий, глухой подвал без единого окна, бывший купеческий ледник. Именно там оборудовали внутреннюю тюрьму. Оттуда, из-за тяжелой двери, не доносилось ни звука.

Нам пока требовалось в левое крыло.

Склад вещевого довольствия располагался за массивной, обитой кровельным железом дверью. Обычная, пахнущая нафталином, дегтярным мылом и новой кирзой армейская каптёрка, только разросшаяся до масштабов целого зала. Вдоль облупившихся стен тянулись сколоченные из неструганых досок стеллажи, доверху забитые тюками, стопками исподнего, скатками шинелей и рядами сапог.

Хозяин этого богатства, старшина Завьялов, устроился за конторкой прямо напротив входа. Немолодой, грузный мужик с седыми усами щеточкой и цепким, по-крестьянски недоверчивым взглядом. На носу у него криво сидели очки в проволочной оправе, перед ним лежал раскрытый амбарный гроссбух.

Завьялов, мне кажется, родился для того чтобы быть хозяйственником. Это его талант. Он помнил инвентарный номер каждой пуговицы. Про его подход к службе по управлению ходили легенды.

Рассказывали, как прошлой зимой завалился к нему целый полковник из штаба фронта. Потребовал выдать новый полушубок взамен прожженного у печки. Разнарядки на руках, ясное дело, не оказалось. Завьялов даже с табурета не поднялся. Сдвинул очки на кончик носа, ткнул желтым от курева пальцем в пустую графу ведомости и заявил, что без подписи начальника тыла казенное имущество пределов склада не покинет. Полковник орал так, что с потолка сыпалась известка. Грозил трибуналом, штрафбатом и расстрелом перед строем. Сулил стереть интенданта в пыль.

Завьялов выслушал тираду молча. Дождался, пока штабной выдохнется, аккуратно закрыл гроссбух, прихлопнул его сверху широкой ладонью и резюмировал: «Стреляйте, товарищ полковник. Только пулю в акт списания внести не забудьте. А полушубок без бумаги не дам».

В итоге краснозвездный визитер ушел ни с чем, хлопнув дверью, а старшина как сидел на своей должности, так и остался сидеть. Для него авторитет ограничивался исключительно правильно заполненной накладной.

Завьялов поднялся из-за конторки, его взгляд медленно прошелся по нашей троице. Видок у группы действительно заслуживал внимания: мы с Карасевым щеголяли в грязных воровских лапсердаках, оставшихся после вылазки на Молдаванку, а Светлов «радовал» глаз разодранной гимнастеркой.

– Товарищи офицеры… – завскладом укоризненно покачал головой. – Опять казенное имущество в негодность привели? Сроки носки-то не вышли! Расследование порчи проводили?

Мишка тратить время на пререкания не стал. Бывший марвихер за время службы прекрасно усвоил, как работает армейская бюрократия, и нахрапом брать педанта-интенданта даже не пытался. Капитан сунул руку во внутренний карман пиджака, с размаху шлепнул на конторку сложенный вдвое лист.