Текст книги "СМЕРШ-1944. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Не нуди, Завьялов. Делом занимались, а не просто так по Одессе гуляли, – заявил Карасев. – Вот акт на списание. Подписан майором Назаровым. Указано четко: гибель обмундирования при выполнении боевой задачи. Я тебя, куркуля, хорошо знаю. Еще вчера нужные бумаги справил.

Я мысленно усмехнулся. Ну, Карась… ну, сукин сын. Реально подсуетился заранее. Наша с ним форма и правда поизносилась, но замена пока не светила. Мишка предварительно получил по уму оформленные документы на списание у Назарова и ждал подходящего момента.

Старшина подозрительно прищурился. поправил на носу очки, подцепил документ двумя пальцами и углубился в чтение.

– Выдавай полную смену обмундирования, – продолжал давить Карась, облокотившись на барьер. – От исподнего и портянок до шаровар. И обувку мне подбери нормальную, а не те деревянные колодки, что в прошлый раз сунул. Комсомольцу нашему, – Мишка кивнул на Светлова, – тоже новую гимнастерку сообрази.

– Вам, может, и портупеи новые выдать? – Ехидно поинтересовался старшина.

– Очень смешно, – хмыкнул капитан, – Обхохочешься просто. Нет, портупеи в порядке. Обойдемся, —он наклонился чуть вперед, понизил голос до доверительного шепота: – Давай только первую категорию. Те, что новые, из госрезерва. Мы вражескую агентуру накрыли, начальство хвалить будет. Надо выглядеть соответствующим образом. А то спросит генерал-майор Ивашутин, кто его орлов в старую форму нарядил, что тогда говорить? Старшина Завьялов пожадничал?

Хозяйственник вздохнул. Документ оказался безупречным, подпись Назарова перекрывала любые сомнения. Всем своим видом демонстрируя скорбь от расставания с казенными вещами, старшина спрятал очки в нагрудный карман и скрылся между стеллажами.

Возвращался он трижды. Методично сгружал на конторку стопки свежего белья, хрустящие фабричные гимнастерки и плотные брюки. Отдельно положил погоны – пришивать их предстояло самостоятельно.

– Расписываемся, товарищи командиры, – Завьялов развернул к нам гроссбух, придавив страницы пальцем. – Разборчиво. За каждый предмет.

Потратив еще три минуты на бюрократию, мы забрали охапки вещей и двинулись дальше по коридору.

Умывальня для оперсостава размещалась в бывшем барском санузле. Контрразведчики обошлись с роскошью прагматично: метлахскую плитку на полу и лепнину под потолком оставили, а вот изящную сантехнику выдрали с корнем. Вместо нее вдоль стены приварили длинный жестяной жёлоб, над которым торчали шесть медных кранов-сосков. Под потолком змеились толстые трубы, покрытые крупными каплями конденсата.

Скинули грязную одежду прямо на пол. Светлов тут же рванул к крайнему крану и принялся яростно растирать шею казенным мылом.

Я подошел к среднему соску, ударил ладонью по клапану. В подставленные руки плеснула струя ледяной воды. Умылся до пояса, с наслаждением избавляясь от пота, въевшейся пыли и грязи прошедших суток. Вода обжигала холодом, заставляла мышцы рефлекторно сжиматься, но вместе с тем отлично прочищала голову.

Мишка рядом шумно отфыркивался. Зачерпнул пригоршню, плеснул на лицо раз, другой. Потом тоже обмылся по пояс. Стянул с крюка вафельное полотенце, принялся ожесточенно вытираться.

– Другое дело, – капитан, бросив полотенце на трубу, повернулся ко мне. – Соколов, ты как?

– Пойдет, – я досуха вытер шею, грудь, спину, потянулся за свежей нательной рубахой.

– По физиономии видно, что на пределе, – прищурился Карасев, критично осматривая меня. – Синяки под глазами такие, будто тебя неделю пытали. Скулы вон заострились.

– Отосплюсь после допроса, – ответил я Мишке, хотя сам понимал, что говорю ерунду. После допроса мы займемся подготовкой операции. Времени и без того с гулькин хрен.

Переодевание заняло пару минут. Свежая ткань приятно холодила кожу. Новая гимнастерка, еще не потерявшая фабричную жесткость, сидела непривычно плотно, облегая плечи.

– Отлично, – довольно ухмыльнулся Карась. – Теперь в оперативную надо заскочить. Портупею забрать. Перед уходом на Молдаванку я ее в сейф сунул. И свою, и твою. Светлов…– Мишка повернулся к лейтенанту, – С нами идешь. тебя одного ни на минуту оставлять нельзя, пока не поумнеешь. Это надо же, отправился к Завьялову форму требовать…

– Товарищ капитан, я сразу не подумал…– начал оправдываться комсомолец.

– Молчи уже, – махнул рукой Карась.

Мы вышли из помывочной, поднялись в оперативную комнату. Если у Светлова портупея была на месте, нам с Мишкой требовалось окончательно привести себя в порядок.

Закончили с подготовкой к очередному рабочему дню и отправились в столовую

Пищеблок находился в самом конце цокольного этажа, там где раньше располагалась барская кухня. По расписанию завтрак давно закончился, стрелки на часах перевалили за десять. Но для оперативных групп всегда держали дежурный котел.

Выглядела столовая сурово, по-военному прагматично. Стены здесь грубо закрасили казенной краской прямо поверх старых обоев. Посередине стояли два длинных дощатых стола и грубые деревянные лавки без спинок.

За раздаточным окном, выложенным белым кафелем, маячила дородная повариха в накрахмаленном халате и косынке, надвинутой по самые брови.

– Товарищи командиры – кивнула она. – Поздновато вы. На остатках каша перловая, чай, хлеб. Селедочка со вчерашнего вечера осталась, ежели желаете.

– Селедочку отставить, тетя Паша, – Карась решительно мотнул головой. – Давай шрапнель по полной норме. И чаю плесни такого, чтоб всю сонливость в раз сняло. Спать хочется – сил нет.

Повариха молча сгрузила на жестяной поднос три алюминиевые миски. Перловка на воде выглядела не слишком аппетитно – желтая, разваристая масса, с крошечным, едва заметным глазком постного масла посередине. Следом на поднос опустились три граненых стакана в металлических подстаканниках, наполненных абсолютно черной, дымящейся жидкостью. Довершали натюрморт толстые ломти ржаного хлеба, тяжелые и влажные, словно глиняные кирпичи.

Мы забрали порции, уселись за ближайший стол. Ели молча, смотрели каждый в свою тарелку. Только стук алюминиевых ложек разносился по пустой столовой.

Карасев первым отодвинул пустую миску. Громко выдохнул, вытер губы тыльной стороной ладони. Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Светлова, который как раз дожевывал хлеб.

– Погнали, товарищи оперативники, – Мишка поднялся из-за стола, поправляя портупею. – Рассиживаться некогда. Аптекарь заждался. Пора послушать, что он нам расскажет. Но сначала – к товарищу майору.

Глава 5

К Назарову поднялись по знакомой мраморной лестнице, двинули по коридору. Со стороны шифровального отделения доносился характерный треск телетайпа, где-то в глубине надрывалась пишущая машинка. Ну и народу, суетливо перебегающему от кабинета к кабинету, стало больше. Управление окончательно проснулось, пошёл активный рабочий процесс.

У двустворчатой двери Мишка одёрнул новенькую гимнастёрку, поправил ремень. Я невольно в очередной раз отметил, как он ухитряется за какие-то мгновения перевоплощаться из блатного марвихера в офицера контрразведки. Такое чувство, что в Карасеве живут две полноценные личности, и они периодически сменяют друг друга.

Мишка постучал, спросил разрешения войти. В кабинет мы просочились по одному. Капитан первым, я вторым, Светлов замыкающим. Комсомолец держался чуть в стороне, смотрел на нас с Карасевым так, будто ждал очередной подставы. Оно и понятно – после всего случившегося амбиции комсомольца подугасли, им на смену пришло тревожное понимание, что многого он пока не догоняет.

Сергей Ильич сидел за столом, перед ним громоздились горы каких-то документов. Рядом с чернильницей виднелся недоеденный ломоть чёрного хлеба и надколотый кусок сахара. Похоже, майор так и не выходил из кабинета с того момента, как вернулся от Балдынова. Только успел глотнуть чаю в перерыве между докладами и снова зарылся в бумаги.

Назаров поднял голову, оторвался от своих бумажных дел и пробежался взглядом по нашей троице.

– Явились. Рассаживайтесь, – кивнул он без долгих предисловий.

Мишка занял ближний стул, я – соседний. Светлов суетливо примостился на краю обшарпанного диванчика в дальнем углу, у трёхногой вешалки.

Сергей Ильич откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди.

– Ну. Что имеем к этому часу?

– К допросу готовы, товарищ майор, – высказался за всех Мишка.

– По будущей операции пробежались?

– Так точно, – отчеканил Карасев, – По совокупности имеется вот что. Первое: место – Большой Фонтан, старый лодочный сарай. Время – двадцать два ноль-ноль. Второе: Гостя должна была встретить группа диверсантов и препроводить к Яше на квартиру. Про то, что Хромой мёртв, никому пока не известно. Третье: под четвёртым причалом лежит немецкое оборудование, забытое при отступлении. Аптекарь через Яшу искал по Одессе медь, свинец и некоторые приборы. Что за штуку из этого добра планируется собрать – неизвестно. Также нам неизвестна роль самого Аптекаря в дальнейшем.

– Есть такое, – согласился Сергей Ильич. – Что ещё?

– Ещё – у нас много белых пятен, – вздохнул капитан. – Ни описания Гостя, ни того, для чего он вообще прибывает. Только одни догадки и версии. Не знаем, кто его прикрывает в пути – один боец, два, целая группа. Или он без сопровождения. Не знаем, куда должны были повезти после квартиры Хромого. Не знаем ни пароля, ни сигнала. Ни имени, ни звания, ни национальности. Только время и точка на карте.

Назаров помолчал. Потянулся к пачке «Казбека», вытащил папиросу, принялся перекатывать её между пальцев.

– Блаженного в курс дела ввели? – майор мотнул подбородком в сторону Светлова.

Комсомолец в углу моментально подобрался, расправил плечи и постарался придать себе бравый вид. Но густо покрасневшие щёки выдавали его настоящее состояние. Светлову было стыдно за случившееся, но ещё больше лейтенанта угнетал тот факт, что о его приключениях в комендатуре известно начальству. Кроме того, Мишка, пока мы шли к кабинету Назарова, успел отпустить несколько шуточек наподобие того, что нам пришлось гоняться по ночной Одессе за бандой, ради спасения «одного дурака».

– Ввели, товарищ майор, – ответил Карасев, как командир группы. – Но моё мнение по-прежнему остаётся таким же, как и было. Лейтенант Светлов ещё не готов к столь серьёзным операциям. Может испортить.

– Испортить… – Назаров завис на секунду, а потом на полном серьёзе выдал: – Ну так если испортит, мы его расстреляем, всего делов-то.

Со стороны диванчика раздался тихий стон. Комсомолец втянул воздух сквозь зубы и нос одновременно. Он же не в курсе, что у нашего майора есть чувство юмора. Правда, немного извращённое и сильно чёрное. Профдеформация.

– Так… второй вопрос… – Сергей Ильич уже переключился на следующую тему. – Борисов.

Вид у Назарова стал совсем мрачный. Майор сам себе не мог простить, что предатель ошивался так близко, а он, бывалый чекист, ничего не заметил. Позволил уйти.

– Соколов, – взгляд начальника отдела переместился на меня, – давай-ка тебя послушаем. Ты у нас специалист по сети Пророка. На чистую воду вывел Воронова, Борисова чуть не прижал.

– Борисов в городе – это мы уже знаем, – начал я. – Могу предположить, что бывший подполковник – куратор Аптекаря. Гуревич что-то про него знает. Пока не понимаю до конца, каким боком тут оказалась «Чёрная кошка», но можно по этому вопросу тряхнуть Гуревича. Плюс эта гнида может знать лёжки Борисова, либо какие-то ещё сведения о нём. Аптекарь работал с сигуранцей всю оккупацию. Профиль – координация ячеек. Он резидент, а не расходник. Резиденту без выхода на местного куратора не работать в принципе.

Назаров помолчал пару секунд. Наконец щёлкнул зажигалкой, прикурил. Затянулся, выдохнул сизую струю в сторону окна.

– Значит, задача такая, орлы. Выжимаем из Аптекаря всё до последней запятой. Место высадки. Пароли. Сигналы. Описание Гостя. Сопровождение. Куда его ведут после квартиры Хромого. Что должно быть в саквояже. Есть ли третья точка. И, обязательно, – связан ли он с Борисовым. Ясно?

– Ясно! – ответили мы с Мишкой хором.

Светлов тоже что-то пискнул, но очень невнятно. Он ещё не отошёл от перспективы возможного расстрела.

– Соколов, – Сергей Ильич снова посмотрел на меня. – Вести допрос будешь ты.

Мишка тихо хмыкнул, но промолчал. Карась прекрасно понимал: да, он старший по званию и командир группы, но доверительные беседы у меня выходят лучше. Бывший марвихер уже давно смирился с данным фактом. Даже если где-то в глубине души его это коробило, он никогда не возражал. Главное – результат.

– Принято, товарищ майор, – козырнул я.

– И ещё. – Майор снова затянулся. – Аптекарь – профессионал, работал ещё с сигуранцей. Расколоть его в лоб не выйдет. Соображай, как играть с этим гадом.

– Соображу, товарищ майор.

– Тогда пошли. – Сергей Ильич поднялся, взял со стола фуражку, сунул под мышку одну из папок со стола. Так понимаю, личное дело Аптекаря. – Хватит лясы точить.

Назаров направился к двери, Светлов тут же метнулся вперёд, открыл створку. Мишка снова хмыкнул, но уже громче. Взглядом показал мне на комсомольца. Типа, посмотри, наш-то как суетится. Я усмехнулся, кивнул в ответ.

– Если не в курсе, – бросил Назаров через плечо, переступая порог кабинета, – у меня со слухом, Карасев, всё нормально. Слышу твоё мычание отлично. Хватит там за спиной начальства кривляться. А ты… – Внимание майора переключилось на Светлова, который всё ещё стоял возле двери, придерживая створку. – Лучше бы с таким рвением врагов ловил.

Мы с Мишкой снова переглянулись и оба расплылись в улыбке. Всё-таки майор у нас – огонь мужик.

А вот Светлов очередной шутки не понял. Загрустил ещё больше.

Мы всей компанией дружно спустились в тюремный блок. Комсомолец топал следом. Сергей Ильич решил, что лейтенант сегодня будет выполнять роль стенографиста. Набираться опыта.

Прошли через стальную решётку, короткий тамбур, обитую полосами железа дверь. За стойкой дежурки, как и ночью, сидел Рябинин. Всё с тем же ровным, ничего не выражающим лицом. Кажется, у этого мужика мимика физически отсутствует.

– Гуревича в третью, – коротко скомандовал Назаров. – Немедленно.

Рябинин молча кивнул, снял с латунного крючка ключ и скрылся в глубине коридора.

Мы прошли в обозначенную майором допросную.

Она отличалась от двух других разве что расположением – находилась ближе к вентиляционному колодцу. В остальном – те же серые стены, несколько стульев, стол, привинченный к полу, тот же жестяной колпак лампы под потолком. Аскетизм, доведённый до совершенства. Ничего лишнего, что могло бы отвлечь допрашиваемого или послужить ему оружием.

Пока конвойные вели Аптекаря, мы разместились в комнате.

Назаров устроился за столом по центру, спиной к дальней стене – прямо напротив стула для Гуревича. Мишка занял место справа от майора. Классический вариант: арестант будет вынужден постоянно переводить глаза с одного на другого, дробить концентрацию.

Светлов примостился с краюшку, придвинул к себе чернильницу и стопку чистой бумаги. Разложил перья, поправил промокашку. Руки у комсомольца еле заметно дрожали. Оно и понятно – до сегодняшнего дня ему стенографировать доводилось разве что комсомольские собрания.

Я пока никуда не садился. Мне нужна свобода перемещения, чтобы в нужный момент либо оказаться совсем близко от диверсанта, либо на расстоянии. Посмотрим, как пойдёт.

За дверью послышались шаги конвойного. Тяжёлые, размеренные. Их разбавляло шарканье ног Аптекаря. Ранение в давало о себе знать.

Дверь скрипнула.

Конвойный ввёл Гуревича.

Аптекарь был одет в казённую рубаху. Штаны на нём остались те же, что и при задержании. Из-под рубашки виднелись бинты, наложенные на плечо. На носу – те самые круглые очки в тонкой оправе, через толстые линзы серые глаза казались непропорционально большими.

Ни следа усталости от бессонной ночи. Ни намёка на боль в раненой ключице. Ни грамма страха.

Перед нами был собранный, готовый ко всему человек. Канцелярскую крысу он больше из себя не разыгрывал.

Гуревич опустился на стул, конвойный вышел из допросной и прикрыл дверь.

Я не спешил. Подошёл к столу, взял папку, раскрыл её. Несколько секунд пялился в машинописный текст, которым была изложена биография Гуревича. Дал паузе разрастись до более весомой.

Аптекарь сидел ровно, чисто по внешнему виду оставался спокоен. Смотрел он не на меня, а куда-то в промежуток между Назаровым и Мишкой, чуть выше их голов. Взгляд человека, у которого совесть чиста, а нервы под контролем.

Назаров сунул руку в карман, вытащил зажигалку и щёлкнул ею. Звук был резкий, неожиданный. Майор проверял, насколько диверсант напряжён. Хрен там. Гнида даже бровью не повёл.

– Гуревич Семён Лазаревич, – заговорил я наконец канцелярским тоном, будто зачитывал сводку. – Тысяча девятьсот первого года рождения, Одесса. Образование – Одесское фармацевтическое училище, окончил в двадцать шестом. Работал провизором в аптеке номер шесть по улице Ришельевской…

– Простите, – перебил меня Гуревич.

Тихо, вежливо, но твёрдо. Как поправляют собеседника, допустившего невольную неточность.

– Слушаю, – с таким же умным, флегматичным выражением посмотрел ему в лицо, поверх папки, которую держал в руках.

Похоже, у нас сейчас полным ходом шла игра, кто кого переплюнет в вежливости.

– Аптека была не шестая, а четвёртая. Владельцем до национализации числился Аркадий Соломонович Штейн, он же меня и принял в двадцать восьмом. После двадцать девятого она стала государственной, но номер за помещением сохранили. Вы, пожалуйста, называйте правдивую информацию.

Он произнёс это с такой мягкой, извиняющейся интонацией, что впору было почувствовать себя конченым идиотом, поленившимся толком проверить документ.

На самом деле номер аптеки я назвал неправильно осознанно. Это была первая проба на прочность. Если биография фальшивая, он бы не заметил ошибку. Но Гуревич проверку прошёл, как отличник вступительный экзамен. Мало того, мгновенно вычленил неверные данные – так ещё снабдил уточнение фамилией и датой. Профессионал.

– Благодарю, – кивнул я. – Шестнадцатое октября сорок первого – начало румынской оккупации Одессы. Что происходило с вами дальше?

Он ждал этого вопроса. Помолчал столько, сколько положено помолчать человеку перед тяжёлой частью повествования.

– Я не эвакуировался. Мать – семьдесят два года, гипертония, лежачая после инсульта тридцать девятого. Отвезти её было некуда. – Гуревич снял очки, принялся вертеть их в руках. Типа испытывает сильные моральные терзания и душевную боль. – Восьмого ноября сорок первого была массовая облава. Я находился на дежурстве в аптеке. Пришёл домой – квартира пустая. Соседка сказала, мать увели в подвал на углу Мясоедовской. Утром девятого… утром девятого всех, кто там был, расстреляли.

Он надел очки. Поправил дужки за ушами.

– Простите. До сих пор не могу вспоминать об этом спокойно…

Слёз не было. И это, надо отдать ему должное, работало сильнее. Слёзы – театр. А сдержанность старого одессита, семь раз проглотившего своё горе, – уже не театр. Это уровень.

Я бы даже купился, если бы точно не знал, что передо мной сидит человек, годами сдававший одесских евреев сигуранце. Железно знал. И всё-таки на короткую долю секунды даже у меня мелькнуло сомнение, а вдруг ошиблись, потому что интонация звучала искренне.

Искренность эта на самом деле объяснялась очень просто. Он рассказывал свою трогательную историю сотни раз – перед соседями, перед сотрудниками комендатуры, а до того – перед немцами и румынами, когда готовился к диверсионной работе. Он в неё вжился. Как хороший актёр в роль.

Опасный экземпляр. Очень опасный.

– Дальше, – коротко велел гниде.

– Дальше я ушёл. Через два дня после расстрела меня разыскал давний знакомый – Наум Соломонович Фридман, до войны провизор второй аптеки в Пересыпи. Он был связан с группой Крыжановского в катакомбах. Наум вывел меня через свой лаз на Молдаванке. Так я оказался в группе. По решению Крыжановского был добавлен в списки в декабре сорок первого. В архивах горкома, если сохранились, моё имя должно значиться.

Гуревич замолчал. Я с умным видом снова уткнулся в бумаги. Ясен хрен никакие архивы не сохранились, диверсант это знает.

Сделал вид, будто еще раз перечитал документы, потом подошёл к столу, положил папку обратно. За это мгновение успел глянуть вопросительно на Назарова. Мол, совпадает ли рассказ Аптекаря с фактическими данными?

Сергей Ильич медленно опустил веки. Сучоныш Гуревич чётко выдал нам правильную версию. Слово в слово, дата в дату. Даже интересно, как он объяснит своё поведение в госпитале. Пока что это единственный прокол в его идеальной легенде.

– Какие у вас были задачи? – снова повернулся я к диверсанту.

– Связной. Медикаменты, продовольствие, связь между городской ячейкой и катакомбами. Легально работал провизором в аптеке Розенцвейга на Пушкинской – она сохранила статус при румынах. Так продолжалось до апреля сорок третьего. Потом случился провал ячейки. Накрыли основной состав. Погибли пятнадцать человек, включая Крыжановского. Я в тот день оказался наверху – задержался в городе. Вернулся ночью, узнал от Оганесяна, который тоже случайно уцелел.

– Фридман?

– Погиб раньше, летом сорок второго. Точной даты не назову.

– Оганесян?

– Погиб при освобождении города.

Идеальная легенда. Все свидетели либо мертвы, либо недоступны. Проверять придётся месяцами. А у нас есть от силы час.

– С апреля сорок третьего по апрель сорок четвёртого? – продолжил я допрос.

– Прятался, менял лёжки. Иногда – по знакомым, не знавшим о моих связях с подпольем. Ел раз в двое суток. – Аптекарь чуть выпрямил спину. – Простите за пафос, товарищ старший лейтенант, но этот период вспоминаю с большим трудом. Из группы никто не выжил, сами понимаете…

Он замолчал. И потом впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза. Спокойно, ровно, с тем особым выражением, которое удаётся только людям, до конца уверенным в своей правоте.

– Товарищ старший лейтенант. Я готов отвечать на любые ваши вопросы. Не готов только к одному: не понимаю, за что меня арестовали. Возможно, вы неверно расценили моё поведение возле госпитального склада. Но это было чистой воды недоразумение. Я принял вас за диверсантов. Подумал, что вы в сговоре с интендантом, который продался немцам. Поэтому принялся отстреливаться. Вы ведь не показали документы, одеты были в обычную гражданскую одежду, да и выглядели, уж простите, как босяки. Теперь на основании того досадного недоразумения вы уверены, что я предатель. Ошибки на войне случаются – понят можно.

Честно говоря, подготовка этой сволочи вызывала у меня с одной стороны злость, а с другой некоторое восхищение. Нехило они его надрючили. Легенда выстроена идеально – с датами, фамилиями, географией, психологической выкладкой на все три года. Каждый свидетель мёртв или недоступен. Каждая деталь работает на образ выжившего подпольщика. Каждая интонация – на грани сдержанного достоинства, ни грамма перебора. Реально, если не брать в расчёт, что он грохнул подполковника в госпитале и пытался прикрываться заложниками, – хрен подкопаешься.

Но тут вот в чём фишка. Это всё отлично работало до меня. Ни немецкие хозяева Аптекаря, ни он сам не учли одной вещи. Что допрашивать гниду буду именно я.

– Ну что ж… – вежливо улыбнулся Гуревичу. – Выслушал вас очень внимательно. Отлично подготовились, Семён Лазаревич. Поздравляю. А теперь давайте поговорим по-взрослому.