355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Патрик О'Брайан » Миссия в ионическом море (ЛП) » Текст книги (страница 7)
Миссия в ионическом море (ЛП)
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 05:21

Текст книги "Миссия в ионическом море (ЛП)"


Автор книги: Патрик О'Брайан



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Глава четвертая



Джек Обри обедал со своим лучшим другом Хиниджем Дандасом, капитаном «Экселента». Оба плавали вместе мичманами и лейтенантами, могли говорить совершенно откровенно, и когда с жалкой едой было покончено – последняя тощая курица на «Экселенте» и после варки осталась жесткой – и они остались одни, Джек сказал: 
– Я просто шокирован, увидев, в каком состоянии адмирал.
– Охотно верю, – отозвался Дандас. – Как и я, когда впервые поднялся на борт флагмана. С тех пор я его почти не видел, но говорят, что ему стало гораздо хуже – едва появляется на палубе на полчаса или около того на вечерней прохладе и почти никого не приглашает. Каким он тебе показался?
– Измученным, полностью вымотанным: едва смог встать со стула – ноги тонкие, как палки. Что с ним такое случилось?
– Охрана морских просторов, вот что. Управление этой чертовой блокадой настолько четко, насколько это возможно со старыми изношенными кораблями, по большей части с недоукомплектованной командой, и на всех нехватка припасов. Изношенная эскадра с чертовски неуклюжими и проблемными капитанами и некомпетентным заместителем. Я говорю тебе, Джек, это сведет его в могилу. Я здесь только три месяца, а я вдвое моложе его, но ты знаешь, что такое строгая блокада – другой мир, совершенно отрезанный от всего, нехватка самого необходимого, коричневые рубахи, ненастье, люди скучают и замордованы необходимостью сохранять точные места в строю перед глазами адмирала, и корабль уже как тюрьма. А он в этом годами, больше, чем любой другой командующий.
– Тогда почему командующий не отправится домой? Почему его не отпускают?
– Кто смог бы его заменить? Харт? 
Оба презрительно рассмеялись. 
– Франклин? – предположил Джек. – Ломбард? Даже Митчелл. Все они моряки и справятся с блокадой. Франклин и Ломбард отлично это проделали с Брестом и Рошфором.
– Но дело ведь не только в блокаде, болван ты этакий, – воскликнул Дандас. – Адмирал мог бы управлять блокадой одной рукой, привязанной за спину. Если бы только блокада, он оставался бы таким же пухлым и румяным, как ты или я. Хотя, могу сказать мимоходом, Джек, ты, кажется, потерял много жира с нашей последней встречи. Сомневаюсь, что весишь тринадцать или четырнадцать стоунов. Если бы только блокада, его могла бы заменить куча людей. Но в отличие от французов, у него в руках все Средиземноморье и все, что к нему относится: Каталония, Италия, Сицилия, Адриатика, Ионическое море и турки, Египет, Берберские государства, а могу сказать тебе, Джек, что с Берберскими государствами дьявольски трудно вести дела. Меня послали, чтобы вразумить дея, и я очень хорошо справился, хотя наш консул пытался вставлять мне палки в колеса. Я остался очень доволен собой, пока не столкнулся через несколько недель с некоторыми христианскими рабами и не обнаружил, что моего дея убили солдаты, и во дворце новый дей, желающий нового соглашения и новых подарков. Не знаю, консул или его люди организовали дельце, но у Министерства иностранных дел есть там некоторые люди: Нед Берни узнал кузена консула, скрывавшегося под накидкой.
– Несомненно, гражданские не могут хозяйничать на нашей земле – в заповедниках командующего, а?
– Не должны, но хозяйничают. Так же поступает и армия, по крайней мере, на Сицилии. И это делает дела еще запутаннее, хотя, по совести, те были достаточно запутанными изначально, с дюжинами правителей, больших и малых. Никогда не знаешь, как у тебя все обстоит с Берберскими государствами, а они имеют большое значение для нашего снабжения, в то время как беи и паши в Греции и до Адриатического моря почти никогда не подчиняются турецкому султану. Правители эти практически независимые князья – и некоторые вполне готовы сыграть на стороне французов, чтобы получить их милости. На сицилийцев нельзя полагаться, и, кроме того, что мы любой ценой не должны провоцировать сицилийцев из-за боязни французов, я не знаю, в каком состоянии мы с турками. А адмирал знает. Он как паук в центре паутины, – ты должен был заметить фелюги, хуарио и полугалеры, швартующиеся к флагману – и любому новому человеку будет нелегко разобраться в этом, особенно, когда указания идут так долго. Мы часто месяцами живем без приказов Адмиралтейства, да и без почты, а адмирал должен играть роль посла и дипломата на правом фланге, на левом и по центру, сохраняя устойчивые отношения с этими правителями, а также присматривать за эскадрой.
– Будет трудно заменить его, несомненно. Но не могут же и в самом деле оставить его здесь, пока он уработается до смерти? Если Торнтон умрет, придется посылать нового человека, и поскольку никто не сможет облегчить его вступление в должность, он обречен на провал. В любом случае, люди говорят, что адмирал несколько раз просил об отставке. Леди Торнтон сама мне говорила.
– Да, просил, – подтвердил Дандас и заколебался. Его старший брат занимал должность Первого лорда Адмиралтейства, и Хинидж задавался вопросом, сколько конфиденциальной информации он сейчас может выдать. – Просил. Но между нами, Джек, только между нами, адмирал всегда оставлял лазейку – всегда просил освободить его таким образом, чтобы на него могли надавить, попросили остаться, а он бы уступил – никогда не ставил ультиматум, и я не думаю, что Адмиралтейство знает, насколько сильно Торнтон болен. Ему посылают подкрепления, продвигают его офицеров, сделали его генерал-майором морской пехоты и думают, что ситуация урегулирована.
– Тем не менее, он жаждет вернуться домой, – сказал Джек, – странное дельце.
– Думаю, объяснение следующее, – сказал Дандас. – Адмирал жаждет вернуться домой и должен вернуться домой, но еще больше жаждет битвы с французским флотом. Пока есть такая вероятность, а она есть и вполне реальная, поскольку мы в меньшинстве, то мое убеждение, что командующий останется. Он либо получит своё сражение, либо умрет на борту своего корабля.
– Ну, – сказал Джек, – за это я им восхищаюсь. Господи, пусть же французы выйдут. После паузы гость поднялся, – спасибо за обед, Хин, я редко пил такой отличный портвейн.
– Хорошо, что ты зашел, – сказал Дандас. – Я сильно истосковался по возможности поговорить – мрачен как кастрированный кот и устал от своего окружения. Во время блокады очень мало визитов с корабля на корабль. Иногда я играю в шахматы, правая рука против левой, но удовольствия в этом немного.
– На что похожа твоя кают-компания?
– О, очень достойное сборище, в общем и целом. В основном люди молодые, конечно, кроме первого лейтенанта, который достаточно стар, чтобы годиться мне в отцы. Я приглашаю их по очереди, и обедаю с ними по воскресеньям, но это не те люди, с которыми я могу расслабиться, и не те, с кем хотелось бы поговорить, и вечера тянутся и тянутся, недружелюбные, тоскливые, медленные, – со смехом сказал Дандас. – Это люди, перед которыми ты должен представать как полубог от одного полуденного наблюдения до другого. Я очень устал от этого, и сомневаюсь, что играю свою роль убедительно. Тебе редкостно повезло с Мэтьюрином. Передай ему от меня привет, ладно? Надеюсь, он найдет время, чтобы встретиться.
Мэтьюрин действительно намеревался встретиться – капитан Дандас ему нравился, но сначала ему пришлось ждать адмирала и главного хирурга флота. Стивен был готов с раннего утра: тщательно просмотренный и вычищенный Килликом мундир Джек передал ему за завтраком, и теперь Стивен стоял на юте, разговаривая с мистером Мартином. 
– Вымпел в верхней части средней мачты означает, что сэр Джон Торнтон – адмирал белого флага, и, как вы понимаете, сам вымпел тоже белого цвета, а на задней мачте или бизани, как мы говорим, большого корабля слева – красный, из которого мы должны понимать, что мистер Харт является контр-адмиралом красной эскадры. Опять же, если мы бы могли видеть флагман мистера Митчелла, командующего прибрежной эскадрой, то обнаружили бы, что там голубой флаг и тоже на задней мачте, из чего должны заключить, что он контр-адмирал голубого флага и поэтому подчиненный как сэра Джона Торнтона, так и мистера Харта. Очередность эскадр следующая: красная, белая, голубая.
– Троекратное ура красному, белому и голубому, – сказал мистер Мартин, чьё настроение поднялось от зрелища многих славных военных кораблей, собранных под блестящим утренним небом: не менее восьми башнеподобных трехпалубников и еще четыре линейных, не считая небольших кораблей. Идеально выровненные реи, свежая краска и блестящая бронза скрывали тот факт, что многие из них быстро изнашивались под непрерывным действием непогоды, некоторые, на самом деле, уже превысили срок службы, и хотя моряк заметил бы фиши на мачтах и снасти, переделанные из старых, сухопутный глаз видел в залатанных парусах и истрепанных ветром вымпелах не более чем намёк на истинное положение дел. – А Юнион Джек на корабле адмирала, несомненно, означает верховное командование?
– Полагаю, что нет, сэр, – сказал Стивен. – Мне сказали, что это, скорее, свидетельствует о трибунале, который состоится в первой половине дня. Может, вы хотите присутствовать? Любой может послушать разбирательства, и это может дать вам более полное представление о королевском флоте.
– Было бы очень интересно, уверен, – отрезвлённо сказал Мартин.
– Капитан Обри достаточно добр, чтобы взять меня в своей шлюпке: её сейчас спускают, как видите, вместительная посудина. Уверен, он найдет местечко и для вас, и вы обнаружите, что на флагман попасть несложно. Это то, что мы называем трехпалубник, и у него удобная дверь в серединке, называемая входной порт. Если хотите, я спрошу капитана, когда тот появится.
– Это оказалось бы очень любезно, если вы уверены, что я не слишком назойлив. Мартин замолчал и, кивнув туда, где неподалеку от куриных клеток проветривались овцы и мрачная гончая, сказал, – то дитя с теленком, я вижу его каждое утро, когда встаю достаточно рано, прошу, скажите, это еще один морской обычай?
– Боюсь, что да, в каком-то смысле. Щупленький юный джентльмен – это мистер Кэлэми. Он жаждет вырасти сильным, необыкновенно мощным, и какой-то нечестивец из старших мичманов сказал ему, что если мальчик будет каждый день носить на плечах теленка на определенное расстояние, его тело незаметно привыкнет к постепенно возрастающей нагрузке, и ко времени, когда теленок превратится в матерого быка, Кэлэми сам станет вторым Милоном Кротонским. Должен с сожалением заметить, что первым это начал сын епископа. Видите, мальчик снова падает, с какой готовностью он несет свою ношу, а остальные подбадривают его, банда Иуд, позор так издеваться над бедным малым, теленок лягнул его, мальчик пытается совладать с теленком – идет, пошатываясь. И с горечью должен признать, что офицеры поощряют это, даже капитан. А вот и он, готовый к визиту.
Капитан Обри на самом деле был не совсем готов. Ночью крысы добрались до его лучшей шляпы – на «Ворчестере» грызуны оказались очень хлопотливыми и предприимчивыми, но несколько месяцев блокады покончат с ними, фор-марсовые и мичманы их съедят – и Киллик занялся золотой тесьмой. Джек непроизвольно взглянул вверх, оценивая состояние неба, парусов и такелажа, потом окинул взглядом весь корабль: его взгляд упал на маленькую группу в проходе левого борта, Джек улыбнулся и крикнул своим зычным веселым голосом:
– Давайте, мистер Кэлэми. Никогда не сдавайтесь. Настойчивость преодолеет все. 
Появилась шляпа, Джек нахлобучил её и в ответ на запрос Стивена сказал, – конечно, конечно. Смит, помогите мистеру Мартину спуститься вниз. Давайте же, доктор.
Баркас отчалил, один из многих, направляющихся на флагман в связи с трибуналом. Капитаны собрались вместе, и Джек встретил несколько старых знакомых, некоторых он искренне любил, но ненавидел сам повод для встречи, и когда суд собрался, капитан флота занял место председателя, вокруг него – заместитель председателя и члены трибунала, а клерк вручил каждому список рассматриваемых дел, его лицо помрачнело: обычный список преступлений, слишком серьезных, чтобы капитан решил их сам, поскольку большинство предусматривало смертную казнь – дезертирство, реальное или попытка, нападение на вышестоящих, убийства, содомия, воровство в большом масштабе – неизбежность, когда около десяти тысяч человек собирались вместе в таких обстоятельствах и многие – против своей воли. Но имелся также ряд обвинений, выдвинутых офицерами против офицеров же: одного члена кают-компании против другого, капитанов против лейтенантов или штурманов за халатность, непослушание или неуважение, лейтенантов против капитанов за угнетение и тиранию, или оскорбления и поведение, неподобающее офицеру, или пьянство, или все три проступка сразу.
Джек ненавидел подобные случаи – доказательство неприязни и вражды на службе, где достойные отношения имели большое значение для повышения эффективности, не говоря уже о счастье самих людей. Он очень хорошо знал, что за долгую блокаду люди, практически полностью отрезанные от контакта с домом и внешним миром, почти забытые, плохо снабжаемые, плохо накормленные, остающиеся в море в любую погоду, по всей вероятности, становились раздражительными, а мелкие обиды копились и могли разрастаться до чудовищных размеров, но даже с учетом этого Джек огорчился, увидев длину второй части списка. Все проблемы шли с трех кораблей: «Сандерера» – флагмана Харта, «Суперба» и «Дефендера». Их офицеры, должно быть, пребывали в ссоре друг с другом и со своими капитанами в течение многих месяцев. «По крайней мере», – подумал он, – у нас не будет времени, чтобы разобрать больше парочки дел, а затем, после походов в гости, все остынут и от большей части небольших обвинений откажутся".
В целом, Обри оказался прав, военно-морской трибунал – дело исключительное, совершенно не подходящее для обычно неторопливых процедур в порту, но даже при этом, они рассмотрели больше дел, чем Джек ожидал, поскольку заместитель председателя (в этом случае секретарь адмирала мистер Аллен) оказался сообразительным, энергичным, методичным и быстро соображающим человеком дела.
Сквозь первые, обыденные случаи, промчались с поразительной скоростью, и приговоры: смертная казнь или порка (на всех кораблях флота двумя, тремя и даже четырьмя сотнями плетей, в том или ином случае) погрузили сердце Джека в печаль. Затем выяснилось, что писарь, обвиняемый в оказании помощи врагам короля, один из самых необычных случаев и, несомненно, причина этого крайне необычного заседания, покончил жизнь самоубийством, и трибунал перешел к неприятным склокам в кают-компаниях. В некотором смысле Джек почувствовал облегчение: он ничего не знал о деле писаря, которое могло оказаться таким же чудовищным, как и случай, о котором ранее слышал в Бомбее, когда хирурга, способного, уважаемого, но свободно мыслящего человека, повесили за то, что выразил одобрение некоторых аспектов революции во Франции, и Джек не хотел более слышать ужасную торжественность, с которой заместитель председателя рассказывал о жалком подсудимом, что его следует предать смерти – тем более что знал: командующий, человек, требовательный к другим так же, как и к себе, скорее всего, утвердит каждый приговор.
Недовольные офицеры следовали один за другим с крайне неприятным прилюдным выворачиванием весьма грязного белья. Феллоуз, капитан «Сандерера»: большой, злой на вид, краснолицый и черноволосый мужчина появлялся не менее трех раз, в качестве обвиняемого либо обвинителя, Чарльтон с «Суперба» и Мэриотт с «Дефендера» – дважды. С этими случаями трибунал разделался мягко: часто рассмотрение возобновлялось после совещания судей, заместитель председателя говорил "Суд, тщательно и беспристрастно рассмотрев дело, находит эти обвинения частично доказанными, приговором суда вам объявляется выговор за дерзость и рекомендуется быть более осмотрительным и не высказываться подобным оскорбительным образом в будущем, а вам, соответственно, настоящим объявляется выговор и рекомендовано... Но одного молодого человека списали с корабля, а другому, которого спровоцировали дать Феллоузу крайне опрометчивый ответ, сломали карьеру – уволили со службы.
Оба оказались с «Сандерера», и заключительное доказательство, интерпретация поведения лейтенантов и неразумного жеста, поступило от Харта, который говорил с явной неприязнью. Судьи стали рассматривать еще один случай, на этот раз – обыденное пьяное убийство на нижней палубе, и Джек, печально слушая знакомые доказательства, увидел Мартина с напряженным, шокированным выражением на бледном лице. «Если он хотел видеть грязную сторону военно-морского флота, то не мог прийти в лучшее место», – подумал Джек, когда моряк-свидетель молол чепуху: "И я услышал, как погибший оскорблял обвиняемого самыми страшными ругательствами – первым назвал его содомитом с кормой как у голландского галиота, проклял его и спросил, как он попал на корабль или кто привел его, затем проклял того человека, кто его привел. Потом я не разобрал, что еще сказал умерший, поскольку тот жутко ярился, но Джозеф Бейтс, парусный старшина, велел ему поцеловать свою задницу, сказал, что он вообще не моряк... "
Время, пока рассматривались ранние дела, Стивен провел с доктором Харрингтоном, главным врачом флота, старым и уважаемым знакомым, ученым человеком с очень здравыми идеями в части гигиены и профилактической медицины но, к сожалению, немного нерешительным и робким, чтобы эффективно работать на флоте. Они говорили об удивительно хорошем состоянии здоровья в эскадре: цинга отсутствует – Сицилия и ее апельсиновые рощи под рукой, совсем немного венерических заболеваний – корабли редко бывают в порту, и адмирал запрещает всем, кроме самых безупречных женщин, подниматься на борт, да и тех очень немного, конечно, никаких боевых ранений, и на удивление мало недугов, свойственных морякам, за исключением «Сандерера», «Суперба» и «Дефендера». 
– Я полагаю, это в основном от использования виндзелей, несущих хоть какой-то свежий воздух вниз, – сказал Харрингтон, – постоянных доз противоцинготного и употребления полезного вина вместо пагубного рома, хотя надо признать, что счастье, сравнительное счастье – самый важный фактор. На этом корабле, где часто танцуют на баке, ставят пьесы и есть отличный оркестр, нет почти никаких болезней, а на трех кораблях, что я уже упоминал, где диета, виндзели и противоцинготные точно такие же, у хирургов работы непочатый край.
– Действительно, влияние ума на тело необычайно велико, – заметил Стивен. – Я наблюдал это снова и снова, и бесчисленные авторитеты от Гиппократа до доктора Чейни подтверждают то же самое. Как бы мне хотелось прописать счастье.
– А я хотел бы прописать здравый смысл, – проворчал Харрингтон. – Это могло бы стать, по крайней мере, первым шагом к счастью. Но в умах государственных деятелей сопротивление изменениям настолько сильно, с таким упрямством и упорством они цепляются за традиции, и того хуже, и сами моряки, что иногда я обескуражен. Тем не менее, должен признать, что адмирал, хотя сам и трудный пациент, поддерживает меня во всех реформах, что я пытаюсь ввести.
– Трудный пациент?
– Я вряд ли преувеличу, если скажу – несносный пациент. Непослушный, всезнающий, сам назначает дозы. Я приказывал ему отправляться домой бог знает сколько раз. С тем же успехом я мог обращаться к носовой фигуре корабля. Мне очень его жаль. Но Торнтон говорит, что прежде консультировался у вас, вы должны знать, что это за пациент.
– И каково его состояние сейчас?
– Когда я сказал, что наличествует сухотка нижних конечностей, – безнадежно махнул рукой Харрингтон, – и общее тяжелое и прогрессивное ухудшение состояния всего организма, то сообщил все, что мог. 
Тем не менее, Харрингтон продолжил и дал более подробную картину разрушений: большая потеря физической силы, несмотря на адекватную работу пищеварительных и выделительных функций, истощение ног, недостаток физической активности или вообще ее отсутствие, иногда морская болезнь – внушает беспокойство после стольких-то лет в море и опасна при таком ухудшениисостояния: недостаток сна, крайняя раздражительность.
– Есть ли признаки слабоумия?
– Боже, нет! Его ум четок и ясен как никогда. Но стоящие перед ним задачи выходят за рамки возможностей человека его возраста – это не по силам человеку любого возраста, если он не в полном здравии. Можете ли вы себе представить, что адмирал заправляет не только большим и зачастую беспокойным флотом, но и всеми делами в Средиземном море? Особенно в восточном Средиземноморье с его хитрой, изменчивой политикой. Командующий в этом по четырнадцать-пятнадцать часов в день, едва находя время, чтобы поесть, еще меньше, чтобы переварить. И все это требуется от человека, у которого образование моряка, не более. Ему понадобятся многие годы, чтобы закончить. Удивляюсь, что напряжение не прикончило его раньше. Мои предписания, моё ворчание и стальная воля могут чуть поправить дело, но, пока он не имеет возможности уехать домой, есть только одна вещь, которая поставит его на ноги.
– И что это?
 Битва с французами, победоносное сражение флотов. Недавно вы говорили о влиянии ума на материю: я убежден, что если бы французы вышли из Тулона, если бы им можно было навязать сражение, сэр Джон отбросил бы свою слабость, снова бы ел, занимался бы спортом, стал бы счастливым, энергичным и молодым. Я помню, как изменился Лорд Хоу после битвы Первого июня. Ему было около семидесяти, и выглядел он старше своих лет, в начале боя сидел в кресле с подлокотниками на юте старой «Шарлотты», смертельно усталый от нехватки сна. А в конце битвы пребывал в расцвете сил, следя за каждым движением, отдавая четкие точные приказы, которые принесли победу. Так Хоу и продолжил многие-многие годы. Черный Дик, так мы его прозвали... Доктор Харрингтон посмотрел на часы. – Тем не менее, вы увидите нашего пациента через некоторое время, и, возможно, укажете на какой-то грешный орган, который я пропустил. Но перед этим я хотел бы показать вам очень странный случай, случай или, скорее, труп, который меня озадачивает.
Он повел его вниз, и там, в маленькой треугольной каюте, освещенной светом из люка, лежал предмет разговора: молодой человек, выгнувшийся назад так, что только голова и пятки касались палубы, на лице застыла агонизирующая ухмылка, рот растянулся почти до ушей. Заключенный все еще оставался в кандалах, а поскольку корабль стоял на ровном киле, широкие ножные кандалы удерживали его в этом положении.
– Это клерк, мальтиец, – сказал Харрингтон, – лингвист, нанятый секретарем адмирала для документов на арабском и тому подобного. Возникли какие-то вопросы, что он как-то неправильно их использовал. Я не знаю подробностей, но те бы выплыли на трибунале, если бы писарь остался жив, чтобы предстать перед судом. Что вы об этом думаете?
– Я бы безо всяких колебаний сказал, что это столбняк, – произнес Стивен, исследуя труп. – Вот самый характерный опистотонус, какой только можно желать, тоническая судорога жевательной мускулатуры, спазм лицевых мышц, напоминающий ухмылку, раннее окоченение. Если это только не дикая передозировка бобов Святого Игнатия или отвара из их компонентов.
– Именно так, – сказал Харрингтон. – Но как он мог добраться до них с руками в кандалах? Это меня озадачивает.
– Позовите доктора Мэтьюрина, позовите доктора Мэтьюрина, – призыв пробежал вдоль палубы от каюты адмирала и достиг докторов, когда те стояли, глядя на труп.
В предыдущие годы Стивен часто видел адмирала, когда сэр Джон являлся членом Адмиралтейского совета, ответственным за разведку младшим лордом. Адмирал знал причину присутствия Стивена в Средиземном море и сказал: 
– Я понимаю, что ваши возможные встречи на французском побережье – дело не самого ближайшего будущего, и что вы хотите до этого посетить Барселону. Что касается Барселоны – ничего сложного, любое из наших судов снабжения может высадить вас и вернуть обратно в Маон, когда пожелаете. Но французское побережье, очевидно, дело для военного корабля, и, поскольку мне очень не хватает шлюпов и aвизо, я подумываю, чтобы возвращение одного из линейных кораблей в Маон совпало с вашим визитом. Вероятно, «Сандерер» в этом больше всего нуждается.
– Если только эта потребность не особенно срочная, сэр, – сказал Стивен, – было бы неизмеримо лучше послать «Ворчестер». Действительно, с моей точки зрения, это оказалось бы идеальным решением. Принимая во внимание меня и тех, кого я, возможно, захвачу с этого побережья, вероятно, дело предстоит тонкое, а капитан Обри уже привык к экспедициям такого рода: мы почти всегда плавали вместе. Он также человек очень осторожный, что является делом немаловажным для любых будущих предприятий подобного рода. 
Мопс смотрел на Стивена с самого его появления, нюхал идущий от него воздух, а теперь протопал по палубе, покачиваясь и размахивая, тем, что у него считалось хвостом, тяжело вспрыгнул ему на колени и сел там, дыша со свистом, глядя в лицо и источая зловоние.
– Я знаю, что он хороший моряк, и, возможно, никто не поставит под сомнение его мужество, – сказал адмирал с чем-то вроде улыбки, озарившей серое лицо, – но не думаю, что слышал, как его называли осторожным.
– Возможно, я должен прибавить уточнение – в море. Капитан Обри очень осторожен в море.
– Хорошо, – сказал адмирал, – я посмотрю, что можно сделать. Он надел очки, сделал пометку, держа её на расстоянии вытянутой руки, и положил в одну из многочисленных куч аккуратно выровненных документов. Затем, вытирая очки, сказал, – вижу, Табби вы понравились – она разбирается в людях. Я очень рад, что вы приехали, Мэтьюрин. Я сильно нуждаюсь в разведке, хотя мистер Аллен, мой секретарь, и набрал определенное число местных талантов, и у нас был коллега сэра Джозефа – мистер Уотерхаус, пока французы не поймали его на берегу и не расстреляли. Ужасная потеря.
– Он знал о моём приезде?
– Знал, что кто-то приедет, не более. Но если бы даже и знал, что этот кто-то – доктор Мэтьюрин, то не думаю, что вы должны опасаться разоблачения: Уотерхаус являлся самым скрытным человеком, что я когда-либо знал, хотя и казался таким открытым – volte sciolto, pensieri stretti [19]19
  т.е. открытое, прямое и осмысленное лицо и душу благоразумную и сдержанную. Честерфилд «Письма к сыну».


[Закрыть]
действительно. Мы с Алленом многому у него научились. Но даже несмотря на это, мы часто бродим в потемках, а у французов имеется несколько очень толковых ребят в Константинополе и Египте и даже, боюсь, на Мальте. У Аллена работал клерк-мальтиец, который, должно быть, в течение многих месяцев продавал им копии наших документов, прежде чем мы его поймали. Его будут сегодня судить, – сказал он, взглянув вверх, на большую капитанскую каюту, где заседал военно-морской трибунал, – и, должен признать, что я с тяжелым сердцем ожидаю итогов. Мы не можем просить собрание английских морских офицеров принять саму суть raison d'Etat [20]20
  raison d'Etat – национальные интересы


[Закрыть]
, мы не можем повесить его без их приговора. С другой стороны, мы не можем предъявить документы – уже и так слишком много ненужной болтовни, и не можем заткнуть парню рот, чтобы предотвратить дачу показаний, которые слишком много раскроют. Как я надеюсь, Аллен умно урегулирует этот вопрос, он выучился на удивление многому от господина Уотерхауса.
– Уверен, что так и есть, – сказал Стивен. – Я знаю мистера Аллена как человека способного и решительного.
– Он именно такой, слава Богу, и делает все возможное против нарушителей, которые превращают трудную ситуацию в плохую.
– Вы намекаете на господ из Министерства иностранных дел, я полагаю?
– Да. И еще некоторые из службы лорда Уэймонта. Армия тоже доставляет мне некоторые неприятности странными несанкционированными союзами и обещаниями, но это только на Сицилии и в Италии, в то время как консулов и работников консульств можно найти повсюду, каждый со своим собственным маленьким заговором и своим местным союзником пытается поставить собственного правителя, особенно в небольших Берберских государствах... Боже мой, вы можете подумать, что мы преследуем полдюжины различных стратегий сразу, без центрального руководства или направления. Во Франции подобные вещи организованы лучше.
Стивен подавил сильное желание возразить и сказал: 
– Теперь, сэр, еще одна не менее важная причина моего присутствия на борту этого корабля – проконсультироваться с доктором Харрингтоном по поводу вашего здоровья. Я услышал его мнение, теперь я должен вас осмотреть.
– В другой раз, – сказал адмирал. – Я пока вполне в норме: старость и слишком много бумажной работы – мои единственные беды, у меня нет и получаса для себя. Но сердечные капли Мунго поддерживают меня в приличном виде. Я осознаю собственное состояние.
– Пожалуйста, снимите сюртук и штаны, – сказал Стивен нетерпеливо. – Личные склонности значения не имеют: здоровье командующего имеет большое значение для всего флота, всей нации. Также не годится, чтобы его оставляли в некомпетентных руках. Давайте забудем о сердечных каплях Мунго.
После долгого и тщательного обследования не нашлось ни одного грешного органа, но обнаружилась общая дисфункция всего организма, перегруженного донельзя. 
– Когда я проконсультируюсь с доктором Харрингтоном, – сказал он, наконец, – то принесу кой-какие лекарства, и посмотрю, как вы их примите. Но должен вам сказать, сэр, французы – вот лекарство от болезни.
– Вы правы, доктор, – воскликнул адмирал. – Я уверен, вы совершенно правы.
– Есть ли вероятность, что они выйдут из Тулона в ближайшие два-три месяца? Я говорю два или три месяца умышленно, сэр.
– Думаю, есть. Но мне не дает покоя мысль, что французы могут выскользнуть без нашего ведома. Господа в Лондоне не могут понять, что блокада такого порта, как Тулон, – вещь очень рискованная. Французы разместили наблюдателей с подзорными трубами на высотах за городом, чтобы увидеть, когда ветер задует с севера, и нас сдует с наших позиций, куда нас отнесет и, таким образом, смогут избежать встречи с нами. При северном ветре видимость почти всегда ясная, и оттуда они могут смотреть на пятьдесят миль. Я знаю, что в прошлом месяце выскользнули два их корабля, а может быть, и больше. Если их флот от меня ускользнет, это разобьёт мне сердце, а что гораздо хуже – может склонить чашу весов всей войны. И время работает против меня: эскадра быстро ветшает. Каждый раз, когда задувает мистраль, мы теряем некоторые детали рангоута, наши драгоценные мачты расшатываются, а корабли изнашиваются все сильнее, в то время как французы отсиживаются в порту, занимаясь строительством, быстро, как никогда. Если нас одолеют не французы, так погода. Одеваясь, адмирал кивнул на палубу наверху и сказал: – Там дьявольски долго об этом болтают.
Он снова сел за свой стол, собираясь с мыслями. 
– Я управлюсь с этим, пока мы ждем господина Аллена, – произнес Торнтон, вскрывая письмо. Посмотрев на него, он сказал: – Мне следует взять очки посильнее. Прочтёте мне это, Мэтьюрин? Если это то, на что я надеюсь, то нужно немедленно начать готовить ответ.
– Это от Мохаммеда Али, египетского паши, – сказал Стивен, взяв письмо и помогая мопсу снова улечься на колени. – Датировано: Каир, второе число этого месяца, и начинается так "Лучшему из начальников христианских держав, Арбитру князей религии Иисуса, Обладателю мудрости и яркого таланта, толкователю истины, Образцу любезности и нашему истинному и настоящему другу, Торнтону, адмиралу английского флота. Пусть его кончина будет счастливой, а путь отмечен блестящими и великими событиями. С большой благодарностью, ваше Превосходительство, мы информируем Вас, самого прославленного друга, что получили ваши любезные письма, переведенные на арабский, прочитали их и поняли Ваш совет (выраженный настолько изящно, насколько же и мудро) в отношении управления и защиты наших портов. Ваши гарантии того, что вы сохраните уважение к старым и искренним друзьям, и Ваши мудрые советы наполнили нас бесконечным удовольствием и радостью. Вы всегда будете иметь доказательства нашей плодотворной дружбы и нашего почтительного внимания, и мы просим Аллаха содействовать этому и хранить вас вечно в почтении и уважении.
– Любезности, – проворчал адмирал. – Но, конечно, он уклоняется от вопроса: ни слова о реальной цели моего обращения.
– Вижу, паша говорит о письмах на арабском.
– Да. В основном, военный флот пишет иностранцам на английском, но когда я хочу, чтобы все происходило быстро, то посылаю им неофициальные копии на языке, который они могут понять, даже если я не могу. Даже без того несчастного мальтийца у нас есть клерки для арабского и греческого. С французским мы и сами справимся, и его достаточно для большинства других целей, но нам крайне не хватает турецкого. Я бы многое отдал за действительно надежного турецкого переводчика. А теперь вот это, если вы будете столь любезны.
– От паши Барки. Дата отсутствует, но начинается так: "Благодарение Аллаху единому! Адмиралу английского флота, да пребудет с вами мир, и т.д. Нам говорили, что вы хорошо относитесь к нашему народу, и нам сообщили, что так и есть, и что вы дружелюбно обходитесь с маврами. Мы с большим удовольствием послужим вам в чем угодно. До сего дня распоряжался другой паша, который теперь мертв, а я правитель, засим прошу Вас, обращайтесь за всем, в чем нуждаетесь. Ваш консул, живущий здесь, дурно обращается с нами, и мы хотим, чтобы он вел себя и говорил с нами более любезно, и мы будем действовать соответственно, как всегда и делали. По обычаю, когда назначается новый паша, отправляют кого-нибудь с поздравлениями. Мохаммед, паша Барки.
– Да, – сказал адмирал, – я ожидал этого. Мохаммед обращался к нам какое-то время назад, чтобы узнать, поможем ли мы ему свергнуть его брата Джафара. Но это нас не устраивало, Джафар являлся нашим хорошим другом, а как мы очень хорошо знаем из его репутации и перехваченных писем, Мухаммед состоял в сговоре с французами, которые обещали поставить его на место брата. Вполне вероятно, что корабли, которые выскользнули из Тулона, вышли оттуда с этой целью, – адмирал немного поразмыслил. – Я должен выяснить, там ли еще французы, что весьма вероятно. Тогда я склонен считать, что смогу спутать мошеннические уловки паши, спровоцировав французов заставить его нарушить нейтралитет. После того, как они выстрелят хоть раз, – паша виновен, и я могу отправить мощный отряд, чтобы восстановить в правах Джафара, который находится в Алжире, и, возможно, одновременно поймать французов. Да, да. Следующее, пожалуйста.
– Далее, сэр, от императора Марокко, и оно адресовано королю Англии через адмирала его славного флота. Начинается так – "Во имя Аллаха, аминь. Он наш отец, и вся наша вера покоится на нем. От раба Божия, единственно уверенного в Нем, главы своего народа, Сулимана, потомка последних императоров – Магомета, Абдаллы и Исмаила, шерифов из поколения верных, императора Великой Африки, во имя Бога и по его воле, господина своего Царства, императора Марокко, Феса, Тафелата, Драа, Суэца и т.д. Его Величеству Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии королю Георгу третьему, Защитнику Веры и т.д., и т.д., и достойнейшему и лучшему из королей, царствующему в Великобритании, Ирландии, и т.д. и т.д., и т.д., Да славится страна его, герцогу Брауншвейгскому и т.д., и т.п.
Да дарует Господь ему долгие годы жизни и счастье на протяжении всех его дней. Мы имели честь получить письмо Вашего величества, которое было зачитано перед нами, и счастливы уверениям в вашей дружбе, о которой перед этим узнали от ваших милостей, и внимании к нашим пожеланиям касательно наших агентов и подданных, за что соблаговолите принять нашу самую теплую и искреннюю благодарность. Ваше величество может положиться на то, что мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вашим подданным в наших владениях, а также вашим войскам и кораблям, которые могут заходить в наши порты. Мы молим Всемогущего никогда не растворять дружбу, существовавшую между нашими предками на протяжении многих лет, и продлить её до конца дней, и мы всегда готовы по требованию Вашего величества сделать что угодно, чтобы способствовать вашему счастью или счастью ваших подданных. Прежде чем написать сие послание, мы немедля приказали, чтобы все британские корабли, которые могут зайти в любой из наших портов, были снабжены двойным запасом провизии и всем, в чем могут нуждаться, и мы всегда готовы, как мы уже говорили, исполнять ваши указания. Сим завершаем с нашими самыми горячими молитвами за здоровье Вашего величества, мир и счастье.
– Я искренне этому рад, – сказал адмирал, – эти источники снабжения имеют для нас первостепенное значение, а император – человек, на которого можно положиться. Как бы я хотел сказать то же самое о беях и пашах Адриатики, не говоря уже о некоторых европейских правителях – ах, Аллен, вот и ты здесь, наконец-то. Доктор Мэтьюрин, позвольте мне представить мистера Аллена, моего секретаря, доктор Мэтьюрин. 
Они поклонились, внимательно глядя друг на друга. 
– Как прошел суд? – спросил адмирал.
– Очень хорошо, сэр, – ответил Аллен. – Мы разобрались с удивительным количеством дел, и у меня с собой пара смертных приговоров на ваше утверждение. Нет нужды допытываться у мальтийца: он умер прежде, чем дошли до его дела. Полагают, что отравился.
– Отравился? – воскликнул адмирал, уставившись на Аллена строгим всепроникающим взглядом. Затем взгляд потух, Торнтон пробормотал: – Что, в конце концов, значит один человек? – и склонил серое лицо над приговорами, утверждая их один за другим аккуратной подписью.
Штиль продолжался всю ночь, а утром, несмотря на угрожающее небо, падающий барометр и пророческую зыбь с зюйд-оста, приговоры привели в исполнение. Корабль мистера Мартина по-прежнему отсутствовал, и он провел ночь с двумя смертниками на борту «Дефендера», на котором священника не имелось, а потом в тяжелой тишине прошел рядом с каждым из осуждённых через собранный экипаж всего корабля, в присутствии шлюпок со всей эскадры, к точке, где под ноком фока-реи каждому выдали последнюю чарку рома, прежде чем связать руки, завязать глаза и накинуть петлю на шею. Вернувшись на «Ворчестер», Мартин пребывал в потрясенном состоянии, но когда команду созвали на палубу, чтобы посмотреть на наказание, взял себя в руки и занял место среди них, рядом со Стивеном, чтобы наблюдать устрашающее шествие вооруженных катеров, сопровождающих тех, кого должны были пороть на каждом корабле флота.
– Не думаю, что смогу это вынести, – сказал он тихо, когда к их кораблю пришвартовалась третья шлюпка, и начальник военной полиции зачитал приговор в седьмой раз – правовое обоснование, предшествующее еще двадцати плетям, на этот раз наносимым помощниками боцмана «Ворчестера».
– Это долго не продлится, – сказал Стивен. – В лодке сидит хирург, который может остановить избиение, когда посчитает нужным. Если у него есть милосердие, он остановит его после этой порции.
– У этой безжалостной службы нет милосердия, – сказал Мартин. – Как эти люди вообще могли когда-либо надеяться на прощение? Варварство, варварство, варварство: лодка уже полна крови, – добавил он, как бы про себя.
– В любом случае, это будет последнее, полагаю. Ветер поднимается: смотрите, как капитан и мистер Пуллингс поглядывают на паруса.
– Бог нашлет и ураган, – сказал мистер Мартин.
Ветер дул и дул: не ураган все же, но влажные потоки из Африки, пришедшие сначала тяжелыми порывами, срывающими пену с верхушек волн и грязь со шлюпок, используемых для наказания. Флагман выбросил сигнал «поднять все шлюпки, поднять паруса, занять позиции в линии, курс вест-норд-вест», и эскадра направилась в сторону Франции и через два часа увидела марсели прибрежной эскадры, холмы позади Тулона, маячащие сквозь дождь на горизонте, по виду – чуть плотнее облаков, и здесь-то флагмана нашла турецкая плоскодонка из Адриатики, завалившая перегруженный стол адмирала еще большим количеством писем.
Обнадеживающие новости даже от прибрежной эскадры: фрегаты, что постоянно, когда позволял ветер, метались между мысом Сиде и Поркеролем прямо на границе дальности стрельбы орудий на склоне холма, сообщали, что французы передвинули еще три линейных корабля на наружный рейд, которые теперь присоединились к остальным, со скрещенными реями и готовые к выходу в море. С другой стороны, подтверждали, что один из семидесятичетырехпушечников, «Архимед», и один тяжелый фрегат, вероятно, «Юнона», выскользнули с последним штормом в неизвестном направлении. Все это теоретически еще оставляло Эмеро, французскому адмиралу, двадцать шесть линейных кораблей, из них шесть трехпалубников и шесть сорокапушечных фрегатов, против тринадцати линейных кораблей Торнтона и некоего количества фрегатов, число которых варьировалось, исходя из потребностей адмирала в отдаленных частях Средиземноморья, и редко превышало семь в любой промежуток времени. Правда, некоторые французские корабли спустили на воду недавно, и их экипажи не имели достаточного опыта, за исключением осторожного маневрирования между мысом Брун и мысом Каркеран, а на других имелся некомплект команды, но даже с этим враг, безусловно, мог бы вывести превосходящие силы, что-то около семнадцати эффективных линейных кораблей. А поскольку Эмеро недавно прислали способного и предприимчивого заместителя, Космао-Керьюлена, весьма вероятно, что они так и сделают.
Но они не сделали этого с блокадной эскадрой в поле зрения, и не сделали, когда командующий отошел за горизонт, забрав с собой флагман адмирала Митчелла, чтобы курсировать в этих срединных водах, которые Торнтон называл «морем отложенных надежд».
Эскадра курсировала в четком строю под надзором крайне строгого начальника штаба флота и гораздо более страшным оком невидимого адмирала. Это было похоже на бесконечный парад с полной выкладкой, и малейшая ошибка вела к прилюдному выговору, сигнал с флагмана с требованием заблудшему кораблю держать позицию, сообщение, которое, конечно, могли читать все остальные. А поскольку у каждого корабля имелась собственная манера плавания, скорость и снос, то это требовало непрестанного внимания к рулю, кливерам и брасам и неустанной бдительности день и ночь, эти поиски Эмеро в боевом строю. Для ворчестерцев все оказалось не настолько плохо, как для тех, кто участвовал в блокаде в течение нескольких месяцев и даже лет. Чувствовался эффект новизны, и на борту имелось вполне достаточно военных моряков, чтобы не позорить корабль. Все время обнаруживалось немало необходимых работ, чтобы держать команду занятой: для большинства это еще не стало рутинными задачами, выполнявшимися так часто, что стали второй натурой, и, в отличие от экипажей других кораблей, «Ворчестер» не пробыл в море так долго, что отсутствие женского общества приняло форму навязчивой озабоченности. И хотя жена старшего канонира – простая, спокойная дама средних лет – получила ряд предложений, которые отвергла твердо, но без удивления или злости, будучи привычной к военным морякам, эта идея субституции едва ли распространялась на всех. Кораблю повезло с долгим периодом хорошей погоды, чтобы облегчить привыкание, и в удивительно короткое время это точно организованное, несколько беспокойное, но никогда не дающее разлениться существование стало казаться естественным образом жизни, предопределенным и, возможно, вечным. Сейчас Джек уже знал большую часть из шестисот матросов и юнг, их лица и возможности, если и не имена, и в целом они с Пуллингсом сочли экипаж весьма приличным: среди команды имелась парочка заключивших жесткие сделки с королевским правосудием и много тех, кто не мог удержаться от грога, но гораздо больше хороших моряков, чем плохих, и даже «сухопутные» начали впитывать дух моря.
Своей мичманской берлогой Джек был менее доволен – самая слабая часть корабля. На «Ворчестере» имелись места для двенадцати мичманов. Джек оставил три места вакантными, а из девяти молодых людей на борту только у четырех или, возможно, пяти имелись явные задатки офицера. Остальные выглядели достаточно любезно: крутились, никому не причиняя никакого вреда, учтивые молодые люди, но не моряки, и не предпринимали никаких реальных усилий, чтобы познать профессию. Эльфинстон, протеже адмирала Брауна, и его близкий друг Гриммонд – грузные туповатые невежи лет двадцати с небольшим. Оба провалили экзамен на лейтенанта и являлись ярыми поклонниками Сомерса, третьего лейтенанта. Эльфинстона Джек решил оставить ради его дяди, а от другого избавиться, как только сможет. Что касается младших мичманов, юношей между одиннадцатью и четырнадцатью, то сформировать мнение оказалось труднее, поскольку они оставались крайне изменчивыми: труднее сформировать мнение об их способностях, то есть разом суммировать их достижения, а еще юнцы оказались самым невежественным выводком мальцов, что Обри когда либо видел. Некоторые могли до посинения делать синтаксический разбор или склонять латинское существительное, но это никогда не уведет корабль с подветренного берега. Немногие понимали вычисление процентов, мало кто мог с уверенностью умножать или делить, никто не знал сущность логарифмов, секущей, синуса. Несмотря на свою решимость не разводить детский сад, Джек предпринял усилия, чтобы показать им зачатки навигации, в то время как мистер Холлар, боцман, оказался гораздо более успешным учителем, дав им понятие о такелаже, а Бонден – об управлении шлюпкой.
Его занятия оставались крайне утомительными, поскольку ни один из этих приятных маленьких существ, казалось, не имел ни малейшей склонности к математике, а от благоговения перед капитаном мальчишки глупели еще сильнее, но занятия, по крайней мере, отвлекали Джека от мыслей о том, что адвокаты могли вытворять дома. Последние недели его ум, как правило, выходил из-под контроля, снова и снова обдумывая запутанные проблемы: пустая, тревожная, бесполезная деятельность в лучшие времена и гораздо хуже – в состоянии между сном и бодрствованием, когда это превращалось в повторяющийся кошмар, длящийся часами.
После одного из таких занятий таблицей умножения с молодежью, Джек вышел на ют и несколько раз прошелся с доктором Мэтьюрином, пока спускали гичку. 
– Ты в последнее время взвешивался? – спросил Стивен.
– Нет, – ответил Джек, – не взвешивался. Он говорил довольно резко, чувствительно относясь к своему весу: временами близкие друзья острили на этот счет, а Стивен, казалось, приготовился отпустить шутку. Но на этот раз вопрос не являлся прелюдией к сатире. 
– Я должен тебя осмотреть, – сказал Стивен. – Нам всем, возможно, придется устраивать званый обед, и я не удивлюсь, если ты потерял два стоуна.
– Чем больше, тем лучше, – ответил Джек. – Я сегодня обедаю с адмиралом Митчеллом: надел две пары старых чулок, как видишь. К грот-русленям левого борта, – крикнул он своему рулевому, и почти сразу после этого сбежал вниз, в ожидающую гичку, оставив Стивена в странном недоумении.
– И какая связь между потерей двух стоунов и ношением двух пар старых чулок? – вопросил Стивен коечную сетку.
Если бы Стивен отправился с Джеком на «Сан-Иосиф», то эта связь стала бы понятной. На его квартердеке толпилось большое количество офицеров, что вполне естественно на флагмане: офицеров высоких, средних и низких, но все – худощавые и атлетического телосложения – ни висящего брюшка, ни двойного подбородка. Из их рядов выступил адмирал – невысокий плотный мужчина с веселым лицом и плечами фор-марсового. Седые волосы коротко подстрижены по новой моде и зачесаны вперед, что придавало ему немного комический вид, пока не встретишься с взглядом, способным стать пугающим, хотя сейчас и выражал радушие. Адмирал разговаривал с приятным шипением западных графств, и редко произносил букву "Х".
Они поговорили об улучшении марсов, появлении нового вида вертлюжных пушек с небольшой отдачей или вообще без нее, и, как Джек и ожидал, адмирал заявил:
– Вот, что я скажу, Обри, мы взглянем на них, а потом, когда закончим, пробежимся до брам-салинга: нет ничего лучше, чтобы возбудить аппетит. Последний, кто спустится, выставляет дюжину шампанского.
– Договорились, сэр, – ответил Джек, отстегивая саблю, – я с вами.
– Как гость, вы возьмете выбленки правого борта, – сказал адмирал. – Эй, на реях.
Старшина грот-марса и его помощники встретили их спокойно и показали работу вертлюжных пушек. Они полностью привыкли к внезапным появлениям адмирала, на всем флоте известному в качестве «марсового» и того, кто верит в силу тренировок для всего экипажа, и украдкой поглядывали на лицо капитана Обри в поисках признаков апоплексического удара, свалившего последнего посетившего их коммандера, и были рады видеть, что ранее просто румяное лицо Джека уже побагровело от попыток угнаться за адмиралом. Но Джек был тертым калачом: ослабил воротник и задавал вопросы касательно пушек – оружие интересовало его чрезвычайно – пока не почувствовал, что пришло второе дыхание и сердце успокоилось, а когда адмирал закричал «пошел», Джек прыгнул на стень-ванты так ловко, как одна из крупных обезьян. Обладая более широким размахом рук и ног, к середине верхней части стеньги он оказался далеко впереди, когда с ним поравнялся адмирал, который перелетел через флагшток-штаг бизани и начал карабкаться по хрупкой паутине, поддерживающей высоченные брам-стеньги «Сан-Иосифа» с брам-салингом на вершине, выше и выше, подтягиваясь на руках – выбленок для ног здесь не имелось.
Митчелл был, по меньшей мере, на двадцать лет старше Джека, но опережал его на целый рей, когда достиг салинга, изогнулся вокруг него и занял стратегическую позицию, действенно остановившую продвижение Джека. 
– Вы должны встать на него обеими ногами, Обри, – сказал он, даже не сбив дыхания, – честь по чести, – и на легком крене вскочил наружу. На долю секунды адмирал завис в воздухе, паря как птица, в двухстах футах над уровнем моря, потом его сильные руки ухватились за фордун и длиннющий трос, идущий прямо от мачты к борту корабля около квартердека под углом около восьмидесяти градусов, и, когда адмирал изогнулся, чтобы обхватить его ногами, Джек встал обеими ногами на салинг. Будучи гораздо выше, он мог достать фордун на своей стороне без этого ужасающего прыжка, без этого раскачивания, и теперь дело за весом. Пятнадцать стоунов могут скользить вниз по тросу быстрее девяти, и когда оба просвистели мимо грот-марса, Джеку стало ясно, что он победит, если не притормозит. Джек усилил хватку руками и ногами, почувствовал яростное жжение в ладонях, услышал, как рвутся чулки, точно рассчитал приземление и, когда палуба приблизилась, ослабил хватку, приземлившись одновременно со своим оппонентом.
– Обошел в самом конце, – воскликнул адмирал. – Бедный Обри, опередили на волосок. Но ничего, вы справились очень хорошо для человека таких немалых габаритов. И это выдрало немного жирка со спины, а? Прибавило аппетита, а? Пойдемте, выпьем немного вашего шампанского. Я одолжу вам ящик, пока не сможете отдать.
Они распили шампанское Джека, дюжину бутылок на восьмерых, пили портвейн и то, что адмирал назвал редким древнеегипетским бренди, травили истории, и, помедлив, Джек выдал единственную приличную, что смог вспомнить. 
– Я не создан для остроумия, – начал он.
– Не думаю, – сказал капитан «Сан-Иосифа», смеясь от души.
– Не слышу вас, сэр, – сказал Джек, смутно вспоминая судебное разбирательство, – но у меня есть удивительно остроумный хирург и весьма ученый, и как-то раз он сказал лучшее, что я когда-либо слышал в своей жизни. Господи... как же мы смеялись! Это случилось, когда я командовал «Лайвли», согревая местечко для Уильяма Хэммонда. С нами ужинал священник, который ничего не знал о море, и кто-то только что сказал ему, что собачья вахта короче остальных. Джек остановился, все выжидающе улыбались. «Клянусь Богом, на этот раз я должен все сказать в точности», – про себя пробормотал он и уперся взглядом в широкий графин. 
– Не так давно, если вы меня понимаете, сэр, – продолжил он, обращаясь к адмиралу.
– Полагаю, что понимаю, Обри, – ответил адмирал.
– «Итак, собачьи вахты короче остальных, – говорит священник, – очень хорошо, но где тут связь с собакой?» Как вы можете себе представить, мы не нашлись, что ответить, и тогда, в тишине доктор выдал: «Наверное, сэр, оттого, что они бывают укороченными».
Бесконечное веселье, гораздо сильнее, чем тогда, давным-давно, когда шутку пришлось объяснять. Теперь компания знала, что грядет нечто веселое, была подготовлена, ждала наизготовку и взорвалась ревом искреннего восторга. Слезы текли по алому лицу адмирала: он выпил с Джеком, когда смог, наконец, отдышаться, повторил шутку дважды, выпил за здоровье доктора Мэтьюрина три раза по три и на раз-два еще и рому, а Бонден, вернувшийся на гичке полчаса назад и любезно развлекаемый адмиральским рулевым, сказал своим приятелям: 
– На этот раз будет галерейная лестница, попомните мои слова.
И правда, устроили галерейную лестницу – незаметно опущенное гуманное устройство, чтобы капитаны, которые решили избежать официальной церемонии приветствия, могли покидать корабль незаметно, не давая порочного примера тем, кого, возможно, придется пороть завтра за пьянство. И по ней же капитан Обри попал в свою каюту, иногда улыбаясь, иногда глядя строго, жестко и официально. Но у него всегда была крепкая голова, и он мало пьянел – хотя и потерял некоторый вес, но все еще обладал солидной массой, в которой вино рассосется: после дневного сна Джек проснулся трезвым как раз ко времени учений. Трезвым, но мрачным, скорее даже меланхоличным – у него болела голова, а слух, казалось, приобрел неестественную остроту.
Артиллерийские учения на несущем блокаду и плывущем в строю корабле вряд ли могли сравниться с тем, что «Ворчестер» проделывал в пустынном океане. Но Джек и старший канонир придумали рамки из планок с отметками, вывешенные на миделе с помощью сетки с ячейками меньше, чем двенадцатифунтовые ядра, так что можно было проследить точность выстрела и откорректировать угол. Все это вывешивалось на ноке фока-реи и разные расчеты каждый вечер тренировались по ним из двенадцатифунтовок на квартердеке. Они до сих пор использовали необычный порох из личных запасов Джека, вызвавший немало фривольных замечаний в эскадре – с выверенными намеками на Гая Фокса, и все ли в порядке на «Ворчестере»? Но Джек упорствовал, и теперь стало редкостью, что какой-то расчет не смог перебить планки вблизи от отметки, причем частенько попадая в яблочко и вызывая общее восхищение.
– Полагаю, сэр, мы можем сегодня обойтись без стрельбы, – сказал Пуллингс тихим, задумчивым голосом.
– Не представляю, почему вы должны предполагать что-либо подобное, мистер Пуллингс, – ответил Джек. – Этим вечером мы выполним шесть дополнительных залпов.
По неудачному стечению обстоятельств, вышло так, что забитый в заряды на эти учения порох давал ослепительно белую вспышку и чрезвычайно громкий пронзительный грохот. При первом же выстреле Джек крепко сцепил руки за спиной, чтобы не обхватить ими голову, и задолго до последнего дополнительного залпа всем сердцем пожалел о своей непреклонности. Он также пожалел, что столь крепко стискивал руки, поскольку из-за ребяческого скольжения по оттяжкам флагмана обжег ладони, а за время сна правая ладонь распухла и покрылась красными рубцами. Тем не менее, меткая стрельба оказалась необычно хороша, все выглядели довольными, и с вымученной, искусственной улыбкой Джек сказал: 
– Великолепная стрельба, мистер Пуллингс. Можете бить отбой.
После короткого промежутка времени, пока его каюту восстанавливали обратно – «Ворчестер» был одним из немногих кораблей, которые полностью очищали для боя каждый вечер, все убирая от носа до кормы, Джек сам получил отдых.
Перво-наперво его недовольное обоняние встретил запах кофе, его любимого напитка.
– Что здесь делает кофейник? – суровым, подозрительным тоном спросил он. – Не думаешь ли ты, что мне нужен кофе в это время суток, а?
– Доктор идет осмотреть ваши руки, – сказал Киллик с угрюмым, агрессивным и наглым видом, всегда сопровождавшим его ложь. – Мы должны угостить его чем-то, чтобы промочить глотку, не так ли? Сэр, – добавил он, подумав.
– Как ты его приготовил? Огни на камбузе потушили более получаса назад.
– Спиртовка, конечно. Вот и доктор, сэр.
Мазь Стивена успокоила боль в руке, а кофе успокоил звенящую душу, и сейчас стало проглядывать прирожденное добродушие его характера, хотя Джек еще оставался необычайно мрачным.
– Ваш мистер Мартин беспокоится о суровости службы, – заметил Джек после четвертой чашки, – и хотя должен признаться, что порка перед лицом всего флота – зрелище малопривлекательное, полагаю, что, возможно, он немного преувеличивает.
– Зрелище неприятное, несомненно, но не обязательно приводящее к смерти и бесконечным страданиям.
– Я бы предпочел, чтобы меня повесили, – сказал Стивен. 
– Вы с Мартином можете говорить, что угодно, – ответил Джек, – но у каждой сосиски два конца.
– Я последний, кто отрицал бы это. Если у сосиски есть начало, очевидно, что должен быть и конец – человеческий разум не в состоянии охватить бесконечность, а бесконечная сосиска не входит в нашу концепцию.
– Например, сегодня я обедал с человеком, прошедшим через порку перед лицом всего флота, и все же поднявшим свой флаг.
– Адмирал Митчелл? Ты меня удивляешь, я просто поражен. Это редкое, возможно, слишком редкое явление, чтобы адмирала подвергли порке перед лицом всего флота. Я не могу вспомнить за все свое время на море, хотя видит Бог, я наблюдал ужасно много наказаний.
– В то время он еще не был адмиралом. Конечно, нет, Стивен, ну что ты за человек. Это случилось очень давно, в дни Родни, полагаю, когда Митчелл еще был молодым фор-марсовым. Завербовали его принудительно. Я не знаю подробностей, но слышал, что у него осталась на берегу возлюбленная, и поэтому он снова и снова дезертировал. А последний раз отверг капитанское наказание и обратился в трибунал. Как раз в самый неподходящий момент. В те времена имелась куча неприятностей с дезертирами, и трибунал решил устроить показательный суд над беднягой Митчеллом – пять сотен плетей. Но, тем не менее, тот выжил. Пережил и желтую лихорадку, когда его корабль отправили в испанской Мейн, от которой менее чем за месяц умерло полкоманды и капитан. Новый же капитан проникся к нему симпатией, и, испытывая дикую нехватку младших офицеров, назначил его мичманом. Чтобы не утомлять тебя, скажу, что Митчелл аккуратно вел журнал, сдал экзамен на лейтенанта и его сразу же назначили на «Бланш», и исполнял обязанности второго лейтенанта, когда они захватили «Пике», а капитан «Бланша» погиб.
Так он получил продвижение, и, не прокомандовав своим шлюпом и полугода, на рассвете налетел на французский корвет, взял его на абордаж и отвел в Плимут, и его произвели в капитаны первого ранга на двенадцать лет раньше меня. Удача не покинула его, и еще не пожелтев от старости, Митчелл не так давно поднял свой флаг. Все это время ему сопутствовала удача. Он отличный моряк, конечно, и это были времена, когда не требовалось походить на джентльмена, как сейчас говорят, но удача тоже необходима. Я заметил, – продолжил Джек, наливая остатки кофе Стивену, – что в целом удача, похоже, играет честно. Поначалу фортуна дала Митчеллу чертовски подлый удар, а затем повернулась к нему лицом, но, видишь ли, я оказался удивительно удачлив в молодости, захватив «Какафуэго» и «Фанчуллу» и женившись на Софи, не говоря уже о трофеях, и иногда задаюсь вопросом: Митчелл начал с порки перед лицом всего флота, а я, возможно, так закончу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю