Текст книги "Ганзейцы. Савонарола"

Автор книги: Оскар Гекёр

Соавторы: Адольф Глазер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

ХХХIII
В западне

Но мудрёно было сказать – удастся ли этим путём мейстеру Детмару отделаться от неприятного ему претендента? Секретарь действительно взял краткосрочный отпуск, ссылаясь на то, что ему нужно было побывать в Фальстербо. Госвин Стеен разрешил ему отпуск, но при этом не упустил случая поставить ему на вид его клеветнические проделки по отношению к Яну и Ганнеке. Беер старался всеми способами себя извинить и оправдать, но при этом путался в таких противоречиях, что Стеен пришёл к несомненному убеждению: «Этот плут должен был знать о существовании документа в книге!» Однако же он скрыл это подозрение в душе своей, и Беер, воображая себе, что старый купец поверил его оправданиям, направился к гавани.

Там кипела такая деятельность, такое оживление, каких и прежде не видано было. Сверх множества купеческих судов, которые беспрестанно приходили и уходили, туда прибывали почти ежедневно различные суда, захваченные ганзейцами у неприятеля. Они прибывали не только с богатой добычей, но и с множеством пленных. Сверх всего этого, готовилось к отплытию множество рыболовных судов, спешивших к шоненским берегам на лов сельдей, так как сношения с Шоненом были снова восстановлены и новый шведский король Альбрехт щедрой рукой подтвердил и даже расширил для своих союзников-ганзейцев все их привилегии, которые были так недобросовестно нарушены хищническими захватами аттердага. Могущество Дании было не только там, но и всюду поколеблено, и оставалось только вопросом времени, когда удастся ганзейцам пожать плоды своих побед, заключив прочный и выгодный для них мир.

Большие и малые суда почти ежечасно отбывали на Шонен; на одном из этих судов отправился туда секретарь Беер, а на другом отплыли наши приятели – Ганнеке и Ян. Оба отправлялись на Шонен, вновь принятые на службу фирмою «Госвин Стеен и сын», щедро награждённые хозяином и поставленные в очень выгодное положение на время шоненской сельдяной ярмарки, которая в нынешнем году, впервые после значительного перерыва, должна была открыться в обычное время и обещала быть необычайно оживлённой. При этом Ганнеке и Яну дано было хозяином и тайное поручение – зорко наблюдать за секретарём и неотступно следить за каждым его шагом.

При помощи шурина Шрёдера, который опять занял на Шонене своё прежнее положение, они, все трое, принялись за самое точное выполнение данного им тайного поручения. Днём следил за Беером береговой сторож, а ночью – отец и сын Ганнеке, между тем как почтенный секретарь даже и не подозревал о назначении за ним такого бдительного дозора.

Чудесный июльский вечер, удивительно тёплый и тихий, опустился над Шоненом. По ту сторону замка Фальстербо простирался обширный лес, манивший в прохладу своей тёмной зелени, которая очень красиво перемежалась большими серыми валунами, поросшими вековым мхом. Под тенью этого леса, в стороне от шума и движения, оживлявшего Шонен во время ярмарки, приютился какой-то одинокий и невзрачный домик. Туда, под покровом вечерней мглы, и направился секретарь Беер. Около изгороди, окружавшей дом, его уже ожидала какая-то женская фигура, и, когда он тихонько шепнул ей на ухо своё имя, она сказала:

– Отец приехал. Ступайте в горницу.

Беер последовал её указаниям. Несколько мгновений спустя он был уже в горнице и беседовал с Нильсом.

– Вы уж лучше и не оглядывайте моего здешнего помещения, – сказал шпион Бееру, который с некоторым любопытством оглядывал голые стены комнаты. – Здесь всюду такая бедность, что мне, право, даже совестно вас так принимать. Но мне только и осталось, что скрыться сюда, потому что ваши земляки всюду гнались за мною по пятам. Они заставили меня бежать и с Зеландии, и я только каким-то чудом спасся от плена.

– Ну, а что же аттердаг? – спросил секретарь. – Разве у вас нет никаких о нём известий?

– Сколько мне известно, он из Пруссии отправился в Прагу, – мрачно отвечал Нильс. – Император Карл вернулся туда из Италии, и Вольдемар возлагает надежды на его помощь именно теперь.

Секретарь пожал плечами и взглянул на Христину, дочь Нильса, которая склонилась в стороне над ткацким станком.

– Ну, а Торсен? – спросил Беер после некоторого молчания.

– С той самой ночи, когда он так необъяснимо исчез, я о нём и не слыхивал.

– Это весьма неприятно слышать, – отвечал Беер, – потому что мне необходимы обещанные деньги.

Нильс в ответ на это только плечами пожал.

– Надо же что-нибудь предпринять, – продолжал секретарь с досадой, – благодаря тем любезностям, которые я вам оказывал, я, кажется, должен буду лишиться моей должности.

– А что? Разве премудрый любекский городской совет, наконец, добрался и до вашей проделки?

– Не то чтобы добрался, а так, имеет в отношении меня некоторые подозрения, – отозвался Беер, придавая чертам лица своего выражение весьма хмурое и суровое.

– Да, да! Так-то вот и всё на свете! – заметил мимоходом Нильс. – Ведь если бы, например, всё исполнилось по моему желанию, то я бы теперь был просто богачом. И ведь сколько я рисковал, а вот приходится и мне себя стеснять, как и всем другим.

Глаза Беера загорелись ненавистью.

– Если вы полагаете, – начал он слегка дрожащим голосом, – что вам будет легко от меня отделаться, то могу вас заверить, что вы очень ошибаетесь. Когда вы тогда приехали во время майского праздника в Любек и по поручению вашего сотоварища Торсена предложили мне известный вам документ выкрасть из книги и уничтожить, то...

– То я, – перебил его Нильс, – вручил вам двести марок...

– И обязались, – продолжал Беер, повышая голос, – выдать мне ещё три тысячи марок, когда дело будет сделано. Я сдержал своё обещание и, для того чтобы отвести от себя всякое подозрение, уничтожил ещё и другой документ, не имевший в данном случае никакого значения. Этим-то и ввёл я своего начальника в заблуждение. Одним словом, я всё сделал, что мне представлялось полезным для Торсена, а потому прошу и вас, наконец, сдержать ваше слово, потому что мне теперь существенно необходима эта сумма, заслуженная мною немалым трудом.

Нильс протянул ему руку с грубым хохотом.

– Вот, – сказал он, – возьмите нож да взрежьте мне кожу, так авось из-за неё посыплются три тысячи марок!

– Да вы что же это! Смеяться, что ли, надо мной затеяли? – вскричал Беер.

– А я так думаю, что это вы надо мною вздумали смеяться, – возразил Нильс, – потому что вы, кажется, считаете меня колдуном. Что же я-то могу сделать, коли этот Торсен исчез бесследно!

– Вы поручились за него!

– Ха-ха-ха! – продолжал смеяться Нильс. – Вон спросите-ка вы у Христины, куда я подевал свои сокровища! Я же вам не в шутку говорю, что иногда в доме корки хлеба нет. Собачья жизнь – да и только! Ведь с тех пор, как аттердаг уехал из Копенгагена, я не получаю от него ни шиллинга. Если мне не будет в скором времени оказана хоть какая-нибудь помощь, то мне просто с голоду придётся с дочкой помирать, а вы вздумали в этакую-то пору требовать у меня тысячной уплаты!

Бееру всё ещё не верилось, чтобы Нильс мог говорить правду, а потому он и решился на последнее средство и сказал:

– Вы окружены теперь врагами, которые отлично знакомы со всеми вашими увёртками и плутнями. Мне стоит сказать слово, вы будете схвачены. И вы, я полагаю, сами понимаете, что может вас ожидать в подобном случае?

– Полагаю, что меня ожидает то же, что и вас! – совершенно спокойно отвечал Нильс. – Ведь если совет узнает, что вы выкрали из книги документы, то, я полагаю, вас не похвалят!

– Так проваливай же ты к дьяволу, негодяй! – закричал Беер, бросаясь на шпиона с обнажённым мечом.

В то самое мгновение, когда Христина бросилась на помощь отцу своему, дверь распахнулась и в комнату разом ворвались Ганнеке, Ян и ещё несколько рыбаков.

– Хватайте вора-секретаря! – кричал Ганнеке во всё горло.

Быстро обернувшись к нападающим, Беер вздумал было от них отбиваться мечом и даже тяжело ранил одного из рыбаков в плечо. Но вид крови только привёл Ганнеке и его товарищей в ещё большую ярость, и несколько минут спустя Беер лежал уже на полу, крепко связанный по рукам и по ногам.

Нильс и дочь его, воспользовавшись общей суматохой, исчезли бесследно.

XXXIV
«Жив ещё старый Бог!»

Немаловажные вести пришли в Любек с Шонена. Все вдруг прослышали, что секретарь Беер, обвиняемый в весьма тяжких преступлениях, схвачен на Шонене и привезён в Любек скованный и под стражей. При этом выяснилось, как мало было у Беера в городе друзей. Каждый спешил, наперебой, заявить, что уже исстари питал к «этому Бееру» некоторое недоверие. Рассказывались про него и были, и небылицы, и все любечане пришли наконец к тому убеждению, что даже, мол, странно, как этакого негодяя могли так долго терпеть на службе.

Напротив того, к Яну и Ганнеке, недавним страдальцам, относились все с величайшей похвалой и ставили им в заслугу то, что они сорвали личину с наглого обманщика. Но особенно радовались мейстер Детмар и дочь его Елисавета, между тем как её мать ужасно досадовала на себя, что могла довериться такому недостойному плуту, как «этот секретарь Беер». Но, впрочем, фрау Детмар была такая честная и правдивая женщина, что она тотчас же осознала всю степень несправедливости, оказанной Яну, и постаралась её загладить: сама пошла к Марике и пригласила её, её мужа и сына к обеду в ближайшее воскресенье.

В то самое время, когда оба снова примирившиеся и сблизившиеся семейства весьма дружелюбно уселись за одним столом и предались воспоминаниям и рассказам о том, что так недавно всеми ими было пережито, по городу Любеку, направляясь к торговой площади, тянулась довольно курьёзная процессия, сопровождаемая криками и насмешками толпы. По улице двигалась кучка помощников палача, сопровождавшая секретаря Беера, посаженного верхом на осла, лицом к хвосту его... Его везли на площадь, чтобы привязать к позорному столбу, и бежавшая за ним толпа со свойственной ей жестокостью издевалась и глумилась беспощадно над бывшим «господином секретарём». На другой день предполагалось совершить публично смертную казнь. Но он избег её, наложив на себя руки: он удавился в тюрьме...

Елисавета затрепетала от ужаса, когда отец сообщил ей эту страшную новость. А мейстер Детмар глубокомысленно добавил:

– Так-то лучше и для него, и для всего города Любека, потому что чёрный помост и палач с помощниками не подходили бы к тем праздничным и торжественным дням, которые предстоят теперь нашему городу. Должно быть, теперь уж и до заключения мира недалеко, судя по тому, что наш бюргмейстер Варендорп вместе с другими выборными ганзейских городов заседает теперь на съезде в Штральзунде, где они совещаются относительно условий мира, предложенных им Датским государственным советом.

Эта новость не только в доме Детмаров, но и во всём городе вызвала живейшую радость. Этот съезд представлял уже много ручательств в пользу того, что заключён будет почётный мир и что следствием его будет увеличение и упрочение могущества Ганзы, для которой уже принесено было союзными городами так много жертв.

Датский рейхсмаршал фон Падебуск показал себя гораздо более разумным, нежели скитавшийся по европейским дворам король Вольдемар, который нигде не мог найти поддержки и помощи своему сокрушённому могуществу. Рейхсмаршал очень хорошо понял, что следовало как можно скорее заключить мир с ганзейцами, так как в противном случае и будущность, и самостоятельное существование Дании подвергались большой опасности. Он начал мало-помалу вести переговоры с победителями, а так как постепенно весь датский рейхсрат сошёлся с ним во взглядах на положение Дании, то он наконец и решился отправиться в Штральзунд в сопровождении архиепископа Лундского, датских епископов и баронов, заседавших в совете короля Вольдемара. И тяжело было этим гордым сановникам, представителям Дании, всегда попиравшей права Ганзы и с презрением относившейся к её интересам и преимуществам, тяжело было им теперь явиться в Штральзундскую ратушу, где заседали представители ганзейских городов, к которым приходилось обращаться с униженной просьбой о мире и обсуждать его очень тягостные для Дании условия.

Переговоры привели, однако же, к благоприятному результату, и заключён был мир, которым ганзейцы могли гордиться по праву. Дания не только предложила вознаградить Ганзу за весь тот ущерб, который был ей нанесён происками и произволом аттердага, но даже обязалась отныне защищать ганзейцев от всякого внешнего врага. Сверх того, союзные ганзейские города получали, на основании мирного договора, множество разных торговых привилегий в датских провинциях. Более выгодных условий мира невозможно было себе и представить. Победители могли смело радоваться своим лаврам, которые доставили им преобладание на всём Скандинавском полуострове, так как и король Ганон Норвежский должен был также подписать унизительный для себя мир с ганзейцами. Густав Ваза был прав, когда он впоследствии говаривал о Дании, Норвегии и Швеции, что эти три королевства Штральзундским миром подрядились служить Ганзе товарными складами.

И когда настал, после заключения этого мира, тот день, когда бюргмейстер Варендорп возвратился в Любек с победоносными войсками и экипажами ганзейских кораблей, для Любека, действительно, настало такое торжество, какого город ещё никогда не видывал. Праздники сменялись праздниками, дома обвешаны были коврами, флагами и гирляндами живых цветов и растений. Везде на улицах воздвигнуты были триумфальные арки, всё дышало радостью и весельем. Среди торжеств и веселий благородный Варендорп не забыл на городском кладбище скромную могилу Иоганна Виттенберга, своего предшественника и собрата: он возложил венок на надгробную плиту этого несчастного, так несправедливо искупившего смертью на эшафоте свои увлечения и ошибки.

На обратном пути с кладбища Варендорп остановился на Гольстенской улице, напротив дома с известным уже нам древним изречением около входной двери. Тихо поднялся он наверх по лестнице, сопровождаемый старым Даниэлем в покои фрау Мехтильды.

В старом доме Стеенов сегодня вообще что-то такое готовилось, и притом под покровом величайшей тайны. На лестнице и по коридорам слышно было движение взад и вперёд, всё о чём-то шептались и совещались, всюду мелькали знакомые нам лица, и на всех написано было какое-то волнение и сосредоточенная озабоченность.

Госвин Стеен в этот день был уже не в конторе своей, а в уютной комнатке верхнего этажа. Празднество и торжества последних дней сильно его утомили. Он от души был рад успехам ганзейцев, но на сердце его всё же было невесело, там всё ныла старая, незажившая рана, и он не мог спокойно видеть людей, наслаждавшихся семейным счастьем и согласием у своего домашнего очага. Он много думал теперь о прошедшем. Особенно живо представлялся в его памяти тот день, когда Мехтильда одарила его мальчиком, и он, счастливый отец, при виде этого ребёнка и смеялся, и плакал. Ему вспоминалось, как он впервые прижал малютку к своему отеческому сердцу и как оно тогда радостно билось. Вспомнились ему потом и всякие причуды подрастающего ребёнка, и он при этих воспоминаниях улыбался сквозь слёзы. А там и годы учения, в течение которых он частенько забегал к отцу в контору для решения какой-нибудь мудрёной задачи. И всё милее, всё прекраснее вырастал и развивался мальчик и стал юношей, с которым отец тесно сдружился, потому что гордился им, и говорил себе, что этот юноша будет со временем достойным его преемником и владельцем старой фирмы. И Госвин Стеен вспоминал, как он был счастлив этой любовью к сыну и как ежедневно и ежечасно благодарил Бога за то, что ему дан был такой сын. Тревожно следил он за тем, чтобы Реймар не знал никаких лишений, и каждое маленькое нездоровье ребёнка уже причиняло ему беспокойство. Добрые, честные глаза его сына были ему краше солнца, и кроткие лучи их проникали в самый тайник его души. Он с ужасом думал о том, что может потерять Реймара, и вот каждый вечер, отходя ко сну, и каждое утро, едва открыв глаза, он, становясь на молитву, обращался к Богу только с одной мольбой: «Боже, Царь небесный, сохрани мне сына!» И что же?..

Из-за юношеской необдуманности, за которую нельзя было даже привлечь Реймара ни к какой ответственности из-за того, что у него ещё не хватало воинской опытности, он вдруг порвал все связи с нежно любимым сыном и без жалости оттолкнул его от себя!

Где же была его отеческая любовь? О! Святая искра её всё ещё продолжала гореть в его сердце, хотя его уста и произносили брань и хулу в адрес сына. И эта искра не могла вполне потухнуть, потому что она была частицей вечной, непреходящей любви. И по временам она таким огнём жгла его сердце, что он способен был утолить сердечную боль только слезами...

А с улицы доносились крики весёлой толпы; эти люди могли радоваться наступлению счастливого времени, потому что все они снова свиделись теперь со своими родными и близкими, между тем как он – владелец старой и богатой фирмы, устоявший против всех бурь и невзгод, – сидел в своей комнате одинокий, грустно опустив голову на руки...

И вдруг кто-то постучал в его дверь, так нежно и тихо, словно не человек хотел войти в комнату, а мирный ангел. Госвин Стеен поспешил сказать «войдите», и в комнату вошла прекрасная девушка с такими добрыми, ласковыми глазами и такой чудной улыбкой, что старый купец невольно поднялся ей навстречу.

Она несмело подошла к нему, взяла его за руку и сказала:

– Я – дочь вашего старого друга Тидемана. Он, вероятно, не раз говорил вам о своей Росвинте?

Госвин Стеен поклонился – и глаз не мог оторвать от милого лица.

– Я приношу вам от него поклон, – продолжала Росвинта, – и вот должна передать вам этот листок.

Госвин взял листок из её рук. Это была деловая бумага с датской печатью. С величайшим изумлением он прочёл те немногие латинские строки документа, в которой значилось, что «уроженец города Копенгагена, некто Кнут Торсен, уступает фирме «Госвин Стеен и сын» в Любеке все находящиеся у него на складе в Лондоне товары, в уплату долга оной фирме, почему лорд-мэр города Лондона и просит для получения вышеозначенных товаров прислать доверенное и уполномоченное лицо».

Госвин Стеен мог только после прочтения документа вопросительно взглянуть на Росвинту.

– Как?! – сказал он наконец. – Неужели Кнут Торсен сам, по собственному почину и доброй воле решился на такую сделку?

– Он решился на неё после того, как на его совесть и сознание подействовал человек, которого я считаю лучшим из людей! – произнесла с необыкновенным воодушевлением Росвинта. – А вот вам и ещё два документа, которыми с чести и доброго имени этого человека стирается и последнее пятно!

И она передала Стеену признание Торсена в клевете на Реймара и заявление пирата Петера Скитте, скреплённое подписью новгородского посадника и старшин Немецкого двора в Новгороде; в этом заявлении вполне выяснился весь эпизод разграбления Бойской флотилии и доказывалась полная невиновность Реймара.

Тут уж Госвин Стеен едва мог дочитать это заявление до конца, потому что горячие слёзы туманили ему глаза... Наконец, с глухими рыданиями он опустился на стул, едва будучи в состоянии произнести:

– И я осмелился называть своего Реймара трусом, я заставил его так страшно страдать – о, Господи, я не стою этого сына; но умилосердись, Господи, не дай мне впасть в бездну отчаяния, возврати мне сына в мои объятия!

И он, говоря это, поднялся со своего места и поднял с мольбою руки к небу.

В эту минуту дверь, уже заранее несколько приотворенная, распахнулась настежь, и Реймар бросился в объятия отца!

Произошла сцена неописуемая... И отец, и сын кричали, и смеялись, и плакали одновременно, и обнимались, и называли друг друга нежнейшими именами... Два любящих сердца слились в одном потоке слов, восклицаний, радости и восторга!..

И мир воцарился в старом доме Госвина Стеена, и он засиял светом давно покинувшей его благодати.

XXXV
И порок наказан

Госвин Стеен всё ещё обнимал своего дорогого Реймара левой рукой, всё ещё не мог выпустить его из своих объятий, а правой пожимал протянутые к нему руки тех лиц, которые переступили порог его комнаты вслед за Реймаром. То были – счастливая мать и дочь, старый Даниэль, бюргмейстер Варендорп и старый, добрый Тидеман. Позади всех вошёл и Ганнеке, тоже обнявшись со своим Яном, как Госвин Стеен со своим, возвращённым ему сыном. И у всех на глазах видны были слёзы, а среди общего молчания время от времени слышались и сдерживаемые рыдания... Все понимали, как торжественна и радостна была переживаемая минута.

Когда, наконец, Госвин Стеен почувствовал себя в состоянии говорить, он обратился к Тидеману и сказал:

– Спасибо, старый друг! Этим всем я тебе обязан! Да вознаградит тебя за это Бог!

И оба старика обнялись крепко и радостно. А затем Тидеман сказал сухим, деловым тоном:

– Теперь я просил бы всех вас пожаловать вместе со мною в залу, где нам придётся присутствовать при обручении, если только, конечно, хозяин дома ничего не будет против этого иметь.

– При обручении? – тревожно переспросил Госвин Стеен.

Тидеман кивнул ему в ответ, а затем взял за руки Реймара и Росвинту, которые опустились на колени перед Госвином Стееном и просили благословить их.

Госвин Стеен положил им руки на головы и невольно проговорил:

– Видно, я для того только и обрёл своего сына, чтобы вновь и навсегда его утратить!

– Ничуть не бывало! – заметил весело Тидеман. – Если это вам будет угодно, то мы все станем жить вместе, не разлучаясь. Я учредил в Визби особое отделение своей торговой фирмы, которое при нынешнем повороте политических обстоятельств обещает принести большие выгоды. А потому не лучше ли будет нам соединить наши обе фирмы в одну общую? Тогда мы могли бы и поселиться в Любеке, и...

– И тогда не нужно было бы фирме Госвина Стеена возвращать вам те капиталы, которыми вы ссудили её в трудное время! – заметил Варендорп.

Можно себе представить изумление старого Госвина Стеена при этих словах бюргмейстера! Только тут сообразил он и понял вполне всё дивное благородство своего друга. В сильнейшем волнении он прижал руку Тидемана к своему сердцу и, подняв очи к небу, воскликнул:

– Молю Бога, чтобы Он даровал нам ещё хоть несколько лет невозмутимого счастья, дабы мы ещё раз могли пережить всю прелесть юности в наших детях! И Он, Всеблагий и Милосердый, услышит молитву мою!

– Он услышит и внемлет ей! – добавил Тидеман взволнованным голосом.

А фрау Мехтильда ласково наклонилась к уху своего супруга и шепнула ему:

– Ну, что же! Ведь «жив ещё старый-то Бог». Не так ли?

По странной игре случайностей, которую нередко допускает судьба, в тот самый день, когда эта трогательная сцена происходила в Любеке, в доме Госвина Стеена, иная, страшная, трагическая сцена разыгрывалась на Шонене, близ Фальстербо, в том лесу, который служил убежищем Нильсу.

Всеми оставленный и забытый, от всех вынужденный скрываться, Нильс вдруг, во время одной из своих вечерних прогулок, лицом к лицу столкнулся с Петером Скитте...

Прежний пират, обратившийся благодаря щедрости Реймара в мирного землевладельца, мог, конечно, с полной безопасностью появляться на Шонене. Прослышав о том, что его злейший враг, Нильс, скрывается где-то около Фальстербо, Петер Скитте не вытерпел и отправился выслеживать шпиона. Он не нуждался в тех деньгах, которых так коварно лишил его Нильс, он вовсе и не думал требовать от него обещанной ему награды – он просто не мог совладать с тою жаждою мести, которую питал в душе своей, он не мог примириться с мыслью о том, что Нильс, так ловко его обманувший, остался безнаказанным, что он живёт, существует!

Как только Нильс взглянул в лицо Петера Скитте, словно из земли выросшего перед ним, так он прочёл в его глазах свою смерть и гибель и пустился бежать... Скитте – за ним, неотступно, почти по пятам. Так добежали оба врага до края скалы, угрюмо нависшей над морем. Не видя людей, Нильс решился на последнюю, отчаянную борьбу и бросился на Петера Скитте. Они схватились, сплелись руками и ногами, слились в одну неразрывную массу, то изгибаясь, то колеблясь; они падали на землю, катались по ней в судорожных усилиях, напрягаясь и истощая последние силы, хрипя и проклиная друг друга. Так докатились они до края утёса... Ещё одно безнадёжное усилие, ещё один порыв и напряжение – страшный, раздирающий крик, нарушивший вечернюю тишь, раздался и замер!.. Два тела, неразрывно сплетённые судорожно замершими руками и ногами, грузно рухнули с утёса в воду, и несытая морская пучина прикрыла своими волнами влажную могилу двух непримиримых врагов...

Иная, лучшая доля постигла Кнута Торсена. Долгое вынужденное пребывание в обители «серых братьев», тяжкая болезнь, при которой он постоянно был окружён их уходом и нежными заботами, полная тишина и спокойствие, до тех пор недоступные его тревожному, беспокойному духу, – всё это сильно подействовало на ожесточённое, закоренелое сердце датчанина. Он вдруг со страхом стал думать о том, что ему опять придётся выйти из-под мирного крова и вновь окунуться в житейский омут!

Долго боролся он с самим собою и, наконец, пришёл к тому убеждению, что он может ещё найти себе утешение в полном раскаянии и в умиротворении своей совести. Он отказался от своего неправедно нажитого имущества, уплатил свой долг Госвину Стеену, чистосердечно раскаялся во всех своих дурных деяниях и молил настоятеля о том, чтобы он дозволил ему остаться в обители, наложив на него строгий обет. Выдержав тяжёлое испытание, Кнут Торсен был пострижен и со временем заслужил общее уважение братии, как один из усерднейших в среде её.

Само собою разумеется, что Ян вскоре после вышеописанных торжеств, происходивших в Любеке, был объявлен формальным женихом Елисаветы. Он теперь занимал хорошее место, стоял на хорошей дороге, но благоразумные родители всё же решили, что следует молодым людям подождать ещё два-три года, запастись житейской мудростью и поприкопить деньжонок...

Впрочем, и Ян, и Елисавета, и Марика, и Ганнеке отчасти предвкушали своё будущее счастье, присутствуя на великолепной, шумной и радостной свадьбе Реймара и Росвинты, на которую созван был чуть не весь Любек, где за вечерним блестящим пиршеством рекою лилось дорогое старое вино и тяжёлые серебряные кубки звонко чокались при звуках музыки, при общих криках, пожеланиях и поздравлениях.

Пили на этом пиршестве и за молодых, и за старых, пили за дружбу и согласие, пили за славу и процветание могущественного Ганзейского союза!

Да, могущественного в то время и долго ещё сохранявшего свою силу и значение, до того исторического момента, когда открытие Америки и морской путь в Индию совершенно видоизменили все пути и обороты всемирной торговли. Но, и отживши свой век, и распавшись окончательно, и утратив всякое значение, Ганзейский союз оставил по себе глубокий след в истории северноевропейской культуры, в истории общения народов и установления между ними правильных отношений. «Река времён», которая так безжалостно уносит «в пропасть забвения» так много всяких громких имён и дел, не стёрла и до сих пор со скрижалей истории воспоминания о мирной, полезной и плодотворной деятельности Ганзейского союза!