Текст книги "Взаимное притяжение (СИ)"

Автор книги: Оля Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 30

Всё, что я считала своей жизнью, оказывается ложью. Но я не снимаю с себя вины за то, что изменила сегодня с Владом. Странная мысль бьётся в голове: если бы я этого не сделала, а узнала обо всём до – мне было бы в разы больнее.

Я не помню, как ловлю такси, как доезжаю до дома. До дома? Даже звучит смешно. Это ведь, получается, место, которое никогда не было моим домом. Всё это враньё. Всё построено на лжи – здесь нет ничего стоящего.

Когда у Андрея пошли хорошо дела, он сказал, что купил землю в хорошем коттеджном посёлке. Я, можно сказать, от самого фундамента до каждой мелочи всё выбирала сама. Работала с архитектором над проектом: продумывала планировку, согласовывала материалы, контролировала каждый этап строительства. Сама выбирала дизайн – вплоть до мелочей, которые другим могли показаться незначительными.

Вспоминаю эту дурацкую винтовую лестницу на второй этаж – с ней было столько сложностей! Никто не мог сделать именно так, как я задумала, пришлось искать мастеров, убеждать, переделывать чертежи… Я вложила в этот дом душу и сердце. И всё это время я вкладывалась в ложь. В ложь, на которой строилась вся моя жизнь.

А главное – он ведь даже не собирался мне говорить… Неужели он думал, что я не узнаю? Не хватило духу?

Открываю дверь ключом – дом встречает меня тишиной. Раз он не в командировках, значит, живёт на две семьи? Всё это время – от меня к ним, от них ко мне?

С психом швыряю сумку на банкетку в прихожей. Не снимая обуви и пальто, прохожу в дом. Поднимаюсь по той самой винтовой лестнице – за которой столько воспоминаний. Ложных воспоминаний.

Прохожу в кабинет Андрея. Никогда не копалась в его вещах – всегда доверяла. Что это было? Слепая вера? Наивность? У меня ведь даже в мыслях никогда не появилось бы такого. Я бы никогда не подумала…

Но сейчас в голове укладывается полочка за полочкой. Было много подозрений, от которых я отмахивалась. Одно из них – в этой комнате. Однажды я уже видела свидетельство о рождении нового образца. Когда я зашла, муж скоропостижно убрал его в стол. Я тогда не зациклилась на этом. Да, у нас последнее время были натянутые отношения, но я думала что угодно – только не то, что мой муж мне изменяет. И изменяет до такой степени, что у него есть другая семья. Ребёнок… Ребёнок, которого у нас так и не случилось. Он был ему просто не нужен – зачем?

Горько усмехаюсь: если у него уже есть ребёнок, зачем ему ещё один?

Прохожу в кабинет, захожу за стол, опускаюсь в кресло. Начинаю переворачивать всё, что есть: открываю ящики, перебираю бумажки – договоры, счета‑фактуры. Ничего такого, что бросилось бы в глаза. «Для чего ты это делаешь?» – спрашиваю себя. «Хочу убедиться, хочу наглядно увидеть доказательство его лжи».

Кабинет Андрея спроектирован так, что в стене встроен сейф. Я не знаю его пароля. Набираю наугад несколько комбинаций: его день рождения – слишком банально. День рождения свекрови, свёкра… Трясущимися руками пытаюсь набрать сегодняшнюю дату, совпадающую с датой моего рождения. Только сейчас эта мысль пробежала в голове. Какой отличный подарок я получила в свой день рождения! Ещё с утра я была самой счастливой, а сейчас понимаю, что почти десяток лет моей жизни был сплошной ложью.

Быстро набираю комбинацию. Руки трясутся – вместо восьмёрки набираю семь? Или мне показалось? Но происходит щелчок – сейф открывается.

Перебираю содержимое: несколько договоров, деньги, какие‑то расписки, визитки партнёров, папка с финансовыми отчётами. Ничего важного. И тут меня осеняет: папка, которую мне передал Илья! Как я могла не догадаться? Куда я её дела? Кажется, кинула вместе с сумкой в прихожей.

Оставляю всё как есть, спускаюсь вниз. Нахожу сумку – рядом с ней лежит папка. Я уже чувствую, что не увижу там ничего хорошего.

Прохожу на кухню, наливаю бокал воды – но он не успокаивает. Сажусь за стойку, открываю папку.

Внутри документы: копия паспорта на Вершинскую Еву Владимировну. Достаю фото – красивая блондинка с голубыми глазами, аккуратные черты лица, лёгкая улыбка. На мгновение мир сужается до этой фотографии. В груди что‑то обрывается, дыхание перехватывает. Я разглядываю её лицо – и в голове мелькает тысяча вопросов. Как долго? Где они встречаются? Он проводит с ней выходные? Праздники? Рассказывает ей то, что никогда не говорил мне?

Чувствую, как внутри всё сжимается от острой, колючей боли – не столько из‑за неё, сколько из‑за осознания, что мой муж годами жил двойной жизнью. Рядом с ней он, может, был тем, кем со мной никогда не был: открытым, нежным, настоящим. А я… Зачем ему тогда нужна была я? Пальцы невольно сжимают фотографию, но я заставляю себя отпустить – не хочу оставить ни следа, ни помятости. Это не моя история, не моя жизнь. Это чья‑то другая реальность, в которой мне нет места.

Открываю дальше. А дальше – то самое свидетельство о рождении: Тарковский Михаил Андреевич, дата рождения – 27.01.2022. Ему четыре года. Вчера исполнилось четыре года…

Пазлы складываются один за одним. Сколько лжи в моей жизни – и как долго она тянется? Зарываюсь пальцами в волосы, взъерошиваю их. Одна мысль – собрать вещи и уйти отсюда прочь. Я хочу отмыться от этой грязи. Сейчас я чувствую себя в разы хуже, чем если бы он просто сказал, что разлюбил меня, и мы бы расстались как цивилизованные люди.

Из сумки достаю телефон, подключаю к зарядному устройству. Жду, пока он включится. Решение приходит мгновенно. Не знаю, для чего мне это – наверное, чтобы увидеть своими глазами, вбить себе в голову и больше не сметь так кому‑либо доверять.

Когда телефон оживает, первым делом нахожу в контактах Серёжу. Ни за что не поверю, что он не знал. Набираю вызов – и через пару гудков мне отвечает бодрый голос:

– Привет, Катя, чем обязан в такую рань?

– Ты где? – отвечаю без предисловий, механическим голосом.

Видимо, почувствовав мою серьёзность, Серёжа тоже становится серьёзным:

– В «Бристоле», собирался уезжать…

– Я сейчас подъеду, – не дожидаясь ответа, скидываю трубку.

Выхожу из дома, направляюсь к своей машине. Руки всё ещё дрожат, в висках стучит кровь. Сажусь за руль, завожу двигатель. Взгляд на мгновение задерживается на доме – на том самом доме, который я так любила и в который вложила столько сил. Теперь он кажется чужим, холодным, нежилым. Мир, который я строила годами, рушится на глазах – кирпичик за кирпичиком, воспоминание за воспоминанием. И я хочу увидеть это собственными глазами…

Глава 31

Дорога до «Бристоля» кажется бесконечной. Руки на руле дрожат, но я сжимаю их крепче, заставляя себя сосредоточиться на дороге. В голове – вихрь мыслей, вопросов, обвинений. Серёжа должен знать. Он обязан знать, где Андрей.

Выключаю двигатель, но остаюсь сидеть в машине ещё минуту – руки всё ещё слегка дрожат, дыхание неровное. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и выхожу на улицу. Морозный воздух обжигает щёки, отрезвляет.

Внутри полумрак, играет тихая джазовая музыка – что‑то медленное, с протяжными нотами саксофона. Глаза быстро привыкают к освещению. За барной стойкой – Серёжа. Он что‑то оживлённо объясняет молодой девушке в деловом костюме – та улыбается, крутит в руках бокал с коктейлем.

Заметив меня, Серёжа резко обрывает разговор, кивает девушке и поспешно выходит из‑за стойки.

– Кать, – говорит он, подходя ближе, – давай присядем…

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Дыхание сбивается, в висках стучит – каждый удар отдаётся в горле колючей волной гнева.

– Не надо, – отрезаю я. – Скажи мне, где Андрей.

Серёжа мнётся, избегает моего взгляда. Его нерешительность только распаляет мою ярость.

– Кать… – начинает он, но я перебиваю:

– Только не говори, что ты не знаешь. – В голосе звучит ярость, которую я больше не могу сдерживать.

– Я действительно не знаю, но…

– Но что? – резко спрашиваю я.

– Давай всё‑таки присядем, Кать?

И тут до меня наконец‑то доходит. Все факты разом выстраиваются в логическую цепочку.

– Влад? Он тоже знал, да?

Он поднимает глаза – и в них я читаю всё: вину, сожаление, попытку найти слова.

В этот момент всё внутри замирает. Ну конечно, он знал. Всё это время знал – и ничего мне не сказал. Мысль обжигает, как раскалённый металл. Как он мог? Как они все могли?

– Кать, может, не надо? – пытается отговорить меня Серёжа. – Поверь, Сокол хотел как лучше. Хотя я говорил ему, что лучше тебе обо всём рассказать – и дело с концом. Он хотел, чтобы всё это дерьмо тебя не коснулось. Хотел забрать тебя, а потом бы всё это уже не имело никакого значения.

Меня охватывает волна горечи. Они приняли решение за меня. Без меня. Как будто я – не человек, а вещь.

«Они всё решили за моей спиной», – мысль бьётся в висках, голос дрожит от гнева, хотя я не произношу этого вслух. «Что я, игрушка какая‑то, чтобы перетягивать меня? Годы обмана, годы брака во лжи… Это время, которое не может пройти бесследно. Оно в любом случае накладывает свой отпечаток. Как они могут считать, что жизнь во лжи ничего не значит?»

Я делаю шаг вперёд, смотрю Серёже прямо в глаза. В груди клокочет ярость – холодная, обжигающая, готовая вырваться наружу.

– Кто ещё может знать адрес? – спрашиваю я твёрдо.

Серёжа задумывается, хмурит брови.

В этот момент за спиной раздаётся низкий, уверенный голос с лёгкой хрипотцой – и по спине пробегает ледяной озноб. Его голос. Знакомый до последней интонации, до едва уловимого тембра.

– Я сам тебя отвезу, – говорит Влад.

Я стою ещё какое‑то время, не оборачиваясь, между двумя мужчинами. Серёжа смотрит на меня серьёзно, почти умоляюще. Влад молчит – но я чувствую его взгляд спиной. Чувствует ли он вину? Сожаление?

В этот миг меня накрывает волной отчаяния и обиды. Как они могли так поступить? Лишить меня права выбора, будто моё мнение ничего не значит. Словно я – не живой человек с чувствами, а вещь, которую можно переставить с места на место. Эта мысль жжёт изнутри, разъедает душу, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать.

Разворачиваюсь и, не глядя на Влада, задеваю его плечом – нарочито резко, почти грубо. Выхожу, не говоря ни слова, и иду к его внедорожнику.

Оставляю свою машину на парковке и сажусь во внедорожник Влада. Он обходит машину, садится за руль и плавно трогается. Между нами повисает тяжёлое напряжение – ощутимое, почти осязаемое. Ни один из нас не решается нарушить тишину первым.

Большая часть пути проходит в гнетущем безмолвии. Я смотрю в окно – город мелькает за стеклом: серые фасады домов, редкие прохожие, огни витрин, отражающиеся в заледеневших лужах. Краем глаза замечаю, как Влад крепко сжимает руль – костяшки побелели, челюсть напряжена. Он явно хочет что‑то сказать, но сдерживается. О чём он думает? О том, как всё объяснить? А нужны ли мне эти объяснения? Что они изменят?

Наконец я решаюсь задать тот вопрос, который, по факту, ничего уже не решит:

– Как давно ты знаешь?

– С самого начала, – отвечает он так быстро, будто ждал, что я спрошу именно это.

– Зачем ты прилетел? – спрашиваю я, пытаясь понять: он прилетел из‑за меня?

– Я вернулся за тобой, – добавляет он. – И если ты думаешь, что это просто так…

– А это не просто так? – переспрашиваю я.

– Я думал, это и так понятно.

– Мне ничего не понятно, – голос срывается. – И непонятно, почему ты не рассказал мне всё с самого первого дня. Если бы я тебе была дорога, ты бы не поступил так со мной.

– Всё не так, как ты думаешь, Кать…

– Ты не имел права решать за меня! – голос дрожит. – Ты должен был сказать!

– Да, должен, – соглашается он. – И я ошибся. Прости. Но пойми: я боялся потерять тебя, – он на мгновение отрывает взгляд от дороги, смотрит на меня. – Я видел, как ты несчастна. Видел, что он делает с тобой. И хотел дать тебе возможность уйти до того, как…

В этот момент всё становится шумом – потому что мы заезжаем во двор, тихий и уютный, с детской площадкой, который находится буквально в двух кварталах от офиса мужа. Но приводит в ступор меня не это. А та картина, что предстаёт передо мной.

Андрей стоит у машины, рядом с ним – мальчик лет четырёх. В синей куртке и шапке с помпоном, с русыми волосами, выбивающимися из‑под неё. Я отчётливо слышу смех Андрея – он подхватывает ребёнка на руки, кружит. Потом ставит на землю, поправляет шапку, целует в макушку.

Мой муж… Андрей. Его улыбка – та самая, которую я так хорошо знаю. Его руки, обнимающие ребёнка. Его взгляд, полный нежности, – но направленный не на меня. Мой муж. Мой Андрей. С другим ребёнком. В другой жизни.

А рядом – она. Ева. Та самая блондинка с фотографии в копии паспорта. Она улыбается, гладит мальчика по голове, что-то говорит Андрею. Тот наклоняется и… целует её в щёку, мимолётно, но так тепло, по-семейному. Потом направляется к своей машине.

Время словно замедляется: я вижу, как мальчик тянется к отцу, как Ева нежно улыбается, поглаживая ребёнка по голове. Но всё это будто происходит в другом измерении – настолько чуждым и далёким кажется мне этот мир сейчас. Я здесь – и в то же время вне его, сторонний наблюдатель чужой, счастливой жизни.

Мир вокруг будто замирает. В груди возникает тяжёлое, давящее чувство – словно невидимая рука стиснула сердце, перекрывая доступ воздуха. Дыхание сбивается, в горле встаёт ком. Перед глазами темнеет, и на мгновение мир теряет чёткость, расплывается неровными пятнами. Внутри всё рушится, рассыпается на тысячи осколков. Это не сон. Не ошибка. Не недоразумение. Это реальность. Его жизнь – без меня.

Чувство предательства накрывает с головой, душит, не даёт дышать. В ушах стучит кровь, а в голове вихрь мыслей, одна отчаяннее другой.

– Кать, стой! – окликает меня Влад.

На мгновение замираю, стискивая пальцами край сиденья. Затем медленно, но твёрдо разжимаю пальцы. Глубокий вдох – и я решительно открываю дверь машины, выходя на морозный воздух.

Шаг за шагом иду в их сторону – твёрдо, уверенно, несмотря на дрожь в коленях. Снег скрипит под ногами, ветер хлещет по лицу, но я уже не чувствую холода.

Глава 32

Каждый шаг даётся с трудом – будто я иду не по заснеженному тротуару, а по вязкому песку. В противоположной стороне двора за поворотом скрывается машина Андрея. Ноги дрожат, в груди клокочет буря эмоций. Боль. Гнев. Обида. Горечь… Столько лет жизни, отданных человеку, который всё это время жил двойной жизнью. Лгал. Предавал. И скрывал эту правду.

Я останавливаюсь, переводя дух. Ева с сыном стоят у подъезда, о чём‑то тихо переговариваются. Ева поправляет шапку на голове ребёнка, улыбается ему – нежно, по‑матерински.

Ева замечает меня первой. Её взгляд на мгновение становится удивлённым – словно она увидела что‑то неожиданное, нереальное. Но длится это всего лишь секунду. Уже в следующий миг удивление сменяется изучающим взглядом. Она вглядывается в моё лицо, будто пытается прочесть в нём ответы на вопросы, которые давно её тревожат. В этом взгляде отчётливо читается понимание того, что она знает, кто я. Она знает, что я – жена Андрея, о существовании которой она, возможно, знала с самого начала. Но старалась не думать – ни когда ложилась с ним в постель, ни все эти четыре года, когда после неё он уезжал к законной жене.

Останавливаюсь в паре метров от них. Но смотрю не на Еву, а на мальчика. Он – словно маленькая копия. Его копия, которая не нуждается ни в каком анализе ДНК. Высокие скулы, прямой нос, изгиб бровей – всё это кажется до боли знакомым. Светлые волосы, чуть вьющиеся на концах, выбиваются из‑под шапки. Даже хмурится так же и смотрит в ответ так же пристально, изучающе, с любопытством.

Внутри всё сжимается от острой, щемящей боли. Это та самая копия человека, о которой я когда‑то мечтала. Мечтала, надеялась, ждала. Я представляла, как наш сын будет похож на него… И вот мечта сбылась. Но не со мной. Не у меня. Не в нашей семье.

Мальчик, заметив мой взгляд, поворачивается к Еве и спрашивает:

– Мама, это кто?

Ева вздрагивает – видимо, вопрос сына вывел её из задумчивости. Она на мгновение закрывает глаза, делает глубокий вдох, потом мягко улыбается и тихо, почти виновато, произносит:

– Здравствуйте, Катя… Нам давно стоило с вами поговорить.

Я перевожу взгляд на неё. Даже сейчас, в этой ситуации, не могу не отметить её красоту. Светлые волосы, аккуратно уложенные волнами, большие голубые глаза, нежная линия подбородка. Сейчас этот контраст такой резкий, почти оскорбительный: она такая светлая, воздушная, не то что я – волосы собраны на скорую руку в небрежный пучок, наверняка очень бледное лицо и без малейшего макияжа. Надеюсь, мороз хоть придаёт каплю румянца на щеках.

– Здесь через дорогу есть кофейня, – продолжает Ева чуть дрожащим голосом, нервно теребя ремешок сумки. – Давайте я сына заведу, и мы с вами там поговорим.

Киваю, не в силах вымолвить ни слова. Ева берёт мальчика за руку и ведёт к подъезду. Он ещё раз оглядывается на меня, но мать мягко подталкивает его вперёд.

Поднимаю голову к серому небу, тяжело вздыхаю. Поворачиваюсь к машине Влада – он всё это время стоял, облокотившись на капот, и курил. Сигарета тлеет в его пальцах, дым растворяется в морозном воздухе. Как ни странно, его присутствие даёт мне некую поддержку. Рядом с ним я чувствую себя иначе – не такой подавленной, не такой разбитой. Словно он забирает часть боли от моей разрушенной жизни.

«Не знаю, зачем и для чего я иду в это кафе, – думаю про себя. – Что я хочу услышать от этой женщины? Что это изменит? Но я иду».

Захожу в кофейню – это небольшое, но уютное светлое заведение, в котором пахнет ванилью и свежемолотыми зёрнами кофе. Не снимая пальто, сажусь за дальний столик у окна, заказываю американо без молока и сахара – горький, обжигающий, как мои мысли. Делаю глоток, и кофе жжёт горло, но я не морщусь – пусть эта горечь станет отражением того, что творится внутри.

Спустя минут десять появляется Ева. Она садится напротив, заказывает зелёный чай. Её пальцы слегка дрожат, когда она берёт чашку.

– Я не знала… Клянусь, Катя, первые полгода я вообще не знала о вас, – начинает она, избегая моего взгляда. – Мы встретились по работе на одном вечере в честь открытия ТЦ в центре. Я была приглашена как гостья. Он подошёл ко мне с бокалом шампанского и сказал, что это его проект… Мы разговорились… Он был таким самоуверенным, внимательным. А потом… Потом появился Мишка. Я узнала правду, когда была на шестом месяце. Хотела уйти, честно! Но он приехал. Сказал, что любит, что не уйдёт от вас. Но сына хочет и будет воспитывать сам.

Я смотрю на женщину напротив и не чувствую ненависти. Только бесконечную усталость и брезгливость к человеку, который заставил нас обоих участвовать в этом дешёвом спектакле. «Она верит в его слова, – проносится в голове. – Так же, как когда‑то верила я. И так же, как я, она не хочет видеть правду».

– Он выходные проводит с нами, – говорит она чуть слышно, глядя куда‑то в сторону. – Вчера в горы ездили, он сам ставил Мишку на лыжи. Терпеливо объяснял, как тормозить «плугом». Он ведь несчастлив с вами. А я… Я даю ему тепло. Я верила, что ради ребёнка он решится. Вы же понимаете? Ребёнку нужна полноценная семья, а не только по выходным. Я люблю его, Катя… Но мне так тошно смотреть вам в глаза… – её голос дрожит, в глазах появляются слёзы, которые она поспешно смахивает тыльной стороной ладони.

– Значит, несчастлив он со мной? – говорю я тихо, но твёрдо. – Знаешь, Ева, он очень талантливый сценарист. Мне он всё это время рассказывал про командировки и трудные контракты, чтобы обеспечить наше будущее. Оказывается, он просто обеспечивал себе комфортный график между двумя удобными женщинами.

Ева поднимает на меня глаза – в них смесь страха и отчаяния. Она нервно сжимает ручку чашки, её пальцы белеют.

– Вы не понимаете… Андрей он… он особенный. Он когда на сына смотрит, у него голос меняется. Он обещал, что скоро мы всегда будем вместе. Он ради нас горы свернёт, Катя. Я же вижу, как он разрывается на этих своих бесконечных совещаниях и командировках… Он так устаёт ради нашего будущего.

Внутри меня что‑то сжимается. На мгновение я почти чувствую её боль – ту самую, которую испытывала сама все эти годы. «Она правда верит, что важна для него, – думаю я. – Что её любовь и её ребёнок способны изменить его. Как когда‑то верила я». Но эта вспышка сочувствия тут же гаснет, сменяясь холодной ясностью.

– Командировки. Совещания. Да, знакомый сценарий, – отвечаю я, и в моём голосе звучит не злость, а горькая усталость. – Он и мне это говорил. Восемь лет, Ева.

Ева осекается, защищаясь:

– Но у нас ребёнок – это другое! Он любит Мишку…

Я поднимаю глаза. В них нет злости – только бесконечная тишина, словно после бури, когда всё утихло, оставив лишь опустошение.

– Знаешь, что самое страшное? – спрашиваю я почти шёпотом. – Я сейчас смотрю на тебя и вижу себя восемь лет назад. Такую же влюблённую, готовую оправдать каждое его опоздание и каждую ложь «великими делами». Ты сейчас светишься, Ева. А я просто хочу сказать тебе: это не свет. Это догорают твои иллюзии. У него нет «нас». У него есть только «он» и удобные декорации вокруг. Сегодня декорация – я. Завтра – ты.

Ева бледнеет. Её голос дрожит, когда она произносит:

– Он не такой…

Встаю, кладу купюру на стол и добавляю:

– Он именно такой. Посмотри в эту синюю папку на досуге. Там не отчёты по работе. Там сценарий, по которому он играет с нами обеими. Приятного кофе, Ева. Надеюсь, твоё пробуждение будет менее болезненным, чем моё.

Направляюсь к выходу. На пороге оборачиваюсь. Ева всё ещё сидит, глядя на папку, её руки дрожат. Мне жаль разбивать иллюзии этой женщины. Но я сделала, что могла. В этой папке – документы на переезд Евы и её ребёнка далеко за границу с билетами в один конец. Андрей готовил запасной вариант – на случай, если одна из его «декораций» станет слишком неудобной.

Выхожу на улицу. Морозный воздух обжигает лицо. Влад всё ещё стоит у машины. Он замечает моё состояние, бросает сигарету и делает шаг навстречу.

«Всё кончено, – думаю я. – Больше никаких иллюзий. Никаких оправданий. Я начну с чистого листа. На этот раз – по‑настоящему».