Текст книги "КОМСОМОЛ 4 (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 21
КРОВЬЮ И ПОТОМ

УБОРКА ПЛОЩАДИ

Полагаю, теперь уже бывшая «территория польской вольницы», город Ныса

24 января 1948 года, около часа пополудни

Аркадий

Закинув тамплиера для сохранности в ближайший ползун (велев кадаврам на всякий случай караулить его, чтоб не сбёг и не повредился), я принялся методично осматривать человеческую мешанину на предмет поднятия. И ничего, что они местами посечённые или без некоторых частей. И не с таким ещё материалом работать приходилось. Для поднятых сразу нашлось задание: те же кучи разбирать и тела в ряды выкладывать. А я уж буду смотреть – которые для поднятия подходящи, а которые уже всё, без вариантов. Заодно велел фотоаппараты и синемакамеру искать. Не хочу вражинам материал о себе оставлять, понимаете.

Вскоре у меня было уже четыре десятка кадавров, и дело на площади начало принимать вид бодрой муравьиной суеты.

В каше, оставшейся от раскуроченной трибуны, Хотару нашла полуживого дядьку в пиджаке с золотыми пуговицами и золотыми косами. В смысле – у пиджака были косы, не у дядьки. Крутила она его почти как куклу. Дядьку, а не пиджак.

Тьфу! Кажись, пора снова к зелёнке обратиться, а то в башке эвон какие спирали закручиваются!

Хотару тем временем встряхнула находку и спросила меня:

– Подживлю?

– Давай я. У меня бурбулятор немножко зелени наперегонял. А то опять ум за разум заезжает.

– Ну давай! – щедро согласилась она и развернула пациента поудобнее.

Правда, придя в себя, он решил, что с глузду съехал – мертвяки вокруг шарятся, девушка летает… Но мы его быстро убедили в действительности происходящего.

Оказалось, что нашли мы подвоеводу Глогувека (это не его имя, а название городишка, в котором он подвоеводил). В общих чертах его рассказ вполне совпадал с тем, что мы уже слышали от подвоеводы Глухолаз (или Глухолазов, будь они неладны?). И про сильно загодя появление лысого господина Т., и про подготовку к будущей войне, мундиры, оружие и прочее. И про то, что с первого же дня нападения коалиции на Германию в польских областях начались подогреваемые шляхтой волнения, выступления на площадях, агитация за «новый цивилизационный союз». И вербовали они простонародье по-быстрому – иначе бы откуда взяться такому количеству рядовых? Шляхтичи-то все поголовно записались сразу в офицеры. Ну и про переход границы отрядами в глухих местах в день переброски пограничных войск на фронт, естественно.

– Очень, очень хорошо рассказываешь! – похвалил подвоеводу я. – Лежи пока, припоминай ещё подробности. Чем больше вспомнишь, тем выше шанс наговорить на жизнь.

Золочёный пан немного скис. И ещё более скис, когда увидел, кто его будет охранять – поместил я его в ползуна. В другой, естественно, не в тот, в котором содержался тамплиер. Мне ж не интересно, чтоб они меж собой о показаниях сговорились или ещё о чём. Не ползуны, сами понимаете, а заговорщики.

Однозначно надо с зелёнкой поработать.

А ещё надо поспать. Сколько я за последние трое суток спал-то? Два часа? Ещё не так заговариваться начнёшь.

Кадавры нашли съёмочные аппараты, и я все их вручил Хотару. И отдельно тот, который отдал, трясясь, живой фотограф. Он получил оговорённую оплату (в виде золотой цепочки из закромов Хотару) и умчался с такой скоростью, что остановится, я думаю, только когда ноги перестанут его нести.

Остальные снимающие оказались ряжены в польскую форму, и были обнаружены безвозвратно мёртвыми. Один, впрочем, выглядел почти целым (некоторая перекошенность не в счёт), и я надеялся испытать его в качестве фотографа, как только найду новый аппарат, который мне не нужно будет сдавать особистам. По-моему, идея была вполне здравая. Ну не разучаются же кадавры-стрелки стрелять, правильно? Было бы удобно иметь своего личного кадавра-фотографа. Приодеть его только поприличнее, а то с таким попугаем рядом стыдно в люди выйти…

Среди грузовиков нашлось три исправных… точнее, относительно способных ехать. Во всяком случае, городок тут маленький, я надеялся, что до окраины они дотянут. Зачем? Ну не бросать же человеческие ошмётья посреди города.

Я велел кадаврам грузить неподходящие для поднятия останки в эти машины, а Хотару по мере наполнения отгоняла их за город. Третий был заполнен наполовину. Я представил, каково будет простым горожанам, и так натерпевшимся всякого за последние дни, выгружать и закапывать всё это. И без того я чувствовал стекающийся со всех сторон ужас – полагаю, во множестве окон домов, окружающих площадь ратуши, за задёрнутыми шторами, подглядывая в узкие щёлки, таятся люди. Они видят происходящее, и волосы на их головах шевелятся. Не будем причинять им бо́льшие страдания.

Потому я сказал Хотару:

– Знаешь что, сожги-ка их.

– Вместе с машинами? – деловито спросила она, забираясь в кабину.

– Да. Не будешь же ты это всё выгребать?

Она посмотрела на кадавров, завершающих расчистку площади:

– А с этими что собираешься делать?

– У меня есть мысль, – честно сказал я. – И я её пока думаю.

– Представляю, как тебе тяжело.

– Ага. – Честно, у меня даже на шутки душевных сил не осталось. – Как закончишь, возвращайся к дому, где фон Ярроу ждут.

– Ты поведёшь туда всех мертвяков?

– Ну не бросать же их. И ползуны…

– Я быстро, – коротко кивнула Хотару. Грузовик, урча мотором, покинул площадь.

Я тяжко вздохнул. Надо.

– Слушать мою команду! Взять оружие и в колонну по четыре СТР-Р-Р-РОЙ-СЯ!

Тут я вспомнил, что где-то здесь недалеко брошена генеральская легковушка. Эх, надо было бы забрать её. Если она жива, конечно.

И тут же увидел её, стоящую у самого крыльца ратуши. Обалдеть!

Это, верно, Хотару постаралась.

Точно!

Потянулся по паутинкам к экипажам ползунов: «Следовать позади колонны кадавров, аккуратно и неторопливо, в том же порядке, что шли на параде!»

Сел за руль. В глазах было мутновато. Ладно, двинули.

В боковом зеркале я увидел три жирных поднимающихся за крышами домов столба дыма. Хотару зажигает. Молодец.

ВЕЧЕРНЕЕ РЕШЕНИЕ

Всё тот же город Ныса

24 января 1948 года, поздний вечер

Аркадий

В себя я пришёл рывком. Также рывком сел на кровати, понимая, что не узнаю ни кровать, ни комнату, ни место вообще.

– Тихо, спокойно… – остановил меня от мгновенного накидывания шкуры голос Хотару. – Мы в доме, который ты выбрал сам для временного размещения беженцев фон Ярроу и тех трёх девочек.

– Ага. Ф-фух! – я откинулся на подушки, растирая лицо. – Помню, как с площади на машине выехал.

– Ты на ней сюда и доехал. Должно быть, на чистых механических рефлексах. Зарулил во двор, остановил машину и упал на руль. Я как раз прилетела. Машина пищит, Аркаша бесчувственно на руле лежит, из-за забора целый строй мертвяков в ограду таращится, а вокруг испуганная толпа фон Ярроу подпрыгивает. Ты ж большой, тащить тебя из-за руля скрюченным неудобно. Хорошо, Коля помог.

– И сколько я был в отключке?

– Часов девять. Или десять. Даже магам надо спать, следует это признать. Более того скажу тебе, Аригатаси: даже мы, волшебные лисы, не пренебрегаем сном.

– А по тебе не скажешь.

– Я просто чутко сплю. И ставлю «тревожные колокольчики», если мне нужно что-то отследить.

– М-мрх! Пожрать есть что? – я, конечно, чувствовал множество разных запахов в воздухе, но при таком количестве едоков от пищи мог остаться действительно что только запах.

– Конечно! Пошли!

Я вышел в тихую, но не безлюдную кухню – все лавки и составленные рядами табуреты были заняты спящими (парнями и мужчинами). Надо полагать, дамам и детям уступили места получше – в спальнях, которых тут, кажется, две.

Хотару принялась тихо брякать плошками, и на этот волшебный звук со всех сторон начали подниматься помятые взъерошенные головы:

– О, Аркаша! Как ты?

– Спасибо, дедушка Генрих, гораздо лучше, чем днём.

– Я рад, страшно рад! Признаться, ты здорово напугал нас всех.

К столу подсел потирающий шею Феликс:

– А что ты собираешься делать с этим мёртвым отрядом?

Я выглянул в окно. Фонари не горели, но в лунном свете можно было разглядеть тёмную массу, приникшую к невысокому забору.

– Пока не придумал. Может, пущу гулять вдоль границы, чтобы никаким больше дурням не вздумалось завоёвывать «исконно польские земли», – передразнил я пана Богдана, – пока большие дяди заняты большой войной.

– Сурово. А если они нападут на… на заблудившихся детей, например?

– И что делать? Передать их полиции на русской территории для усиления надзора?

– А ты так доверяешь всем полицейским, например, в Ополе? – многозначительно прищурившись, сказал дедушка Генрих. – Кто-то же закрывал глаза на все эти собрания, на которых собирались ненавистники Русской империи? Наверняка они до сих пор сидят на своих должностях!

Тут он меня здорово обескуражил.

– И что с ними делать? Просто так велеть им сдохнуть меня жаба давит.

– Не надо просто так, – сказал, проявляясь синим свечением, Коля. – Им надо задание дать. Как всем остальным. И послать.

– В таком феерически пёстром виде?

Я снова посмотрел в окно. Да, было темно, но я очень живо представлял себе, что хотя вольные поляки изрядно измарались и изорвались, они всё так же оставались натуральными попугаями.

– Да и пусть! – хмыкнул Коля. – Нет, ежли вы хотите, можно у местных одёжу спросить. Они вам всё что угодно вынесут, лишь бы вы увели от них наконец неупокоенных мертвяков. Но зачем? Рази ж это общевойсковая русская форма? Нет. Форма польских батальонов? Опять нет. Это неизвестно кто! Доку́менты у них только изъять надо. А рассказать о себе они уже никому ничего не смогут.

А ведь верно!

Я вышел на двор и подошёл к забору. Войско моё буровило меня глазами. Я тряхнул пустой корзиной, позаимствованной на кухне:

– Слушать сюда! Снять все жетоны, знаки различия, именные и родовые перстни и любые другие предметы, по которым можно установить вашу личность и сложить сюда. Также сложить в эту корзину любые документы, какие у вас есть! – и пошёл вдоль строя.

Насобирал изрядно!

– Слушать мою команду!..

Общую часть пересказывать не буду – одно да потому. Отправил их на юго-восток, по дорогам общего пользования, держась просёлков и малолюдных мест. Дойдут ли до Линца – большой вопрос. Но до городишка Йиглава, что недалече от Брна, я надеюсь, дошкандыбают. Там ещё на прошлой неделе, как заверяет Хотару, бои с коалицией шли. Вот пусть тихой сапой заходят в города, убивают солдат и офицеров коалиции, переодеваются в их форму, захватывают оружие – и дальше продолжают то же. Убить как можно больше солдат и офицеров Европейской коалиции свободной цивилизации. Таков путь. А на ползунов у меня отдельный план созрел. Я, правда, в него даже Хотару пока не посвятил. Услышит, ругаться будет…

– Кстати, а какое сегодня число? – спросил я, глядя вслед уходящей польской колонне. – Что-то я с этими метаниями по карте совсем запутался.

– С утра было двадцать четвёртое января, – сказал дедушка Генрих.

– Да ядрёна колупайка!

– Что такое?

– Нет, ничего критичного.

Но высадку русского дирижабля в Клостервальде я, к сожалению, пропускаю.

ВТОРЫЕ СУТКИ

Где-то в небе над Европой

24 января 1948 года, поздний вечер

Поручик Кижин

Вторые сутки пошли, как полз по небу из Иркутска тяжёлый транспортный (а в недалёком прошлом военно-транспортный) дирижабль компании КТК (Коршунов-Тарутин-Коршунов), и молодой поручик Кижин начал подозревать назначение на свою текущую должность чьим-то заговором, а может даже изощрённым издевательством.

И то, что все присутствующие на этом дирижабле были против самого Кижина в молчаливом сговоре, казалось ему версией практически доказанной.

Вот сейчас, к примеру, пригласил он на беседу в каюту, выделенную под кабинет, Алексанра Маркушкина и принялся выспрашивать:

– Уважаемый, а как вы считаете, сведениям о Коршуновых можно доверять?

Саня на молодого посмотрел, как на юродивого, повёл литыми плечами.

– Знаете ли, ваш-бродь, у меня в Карлуке друган живёт, тёзка. У него для таких случаев поговорка есть: «зайчик зашёл издалека».

– Что, простите? – моргнул поручик.

– Да, говорю, у другана-то моего, у Сани, такие присказки часто мордобоем заканчиваются. А тут… – Саня в размышлении почесал бороду: – Тут никак не побьёшь, это мы с пониманием. Оно понятно, у особистов служба такая. Кто на что учился, праильно я говорю? Кто трындеть, кто – кули ворочать…

– Я вас убедительно попрошу не уходить от ответа!

– Да вы, ваш-бродь, шутник! Как уйти-то с дирижбанделя! Куды бечь?

Поручику хотелось закатить глаза и ещё – треснуть кулаком по столешнице. Но, во-первых, он боялся, что складная столешница маленькой пассажирской каюты не выдержит эдакого обращения, а во-вторых, отчего-то было обидно, что у этого Александра кулаки втрое больше, и он ими покуда не стучит, смотрит вот с ехидцей, а морду старается сделать глупую. Видали мы, как таких раскалывают! Поручик решил попробовать в более доверительном ключе:

– Может, чаю?

– Чаю – это мы завсегда с удовольствием! – согласился Саня. – Стаканов семь, – посмотрел в изумлённое лицо поручика и слегка отступился: – ну или шесть.

– Э-э-э… Но у меня только две кружки, – растерянно сложил брови домиком поручик. Налить вам в две?

– Да шучу я, – усмехнулся Саня, – одна мне, одна вам. Как чай в однова-то пить?

– Ну вот! – обрадовался Кижин. – У меня и баранки есть! Кладите сахар! Так что, вы говорите, Коршуновы?

Саня шумно отхлебнул, поглядывая на молодого особиста поверх кружки, прикусил баранку. Паршивая служба у пацана. И кто ему такую хренотень в задание поставил? Или специально, чтоб болезного на прочность проверить? Ладно уж, ответим, чего ж не ответить-то…

– Так ить, ваш-бродь, к Коршуновым-то с обычными мерками подходить никак нельзя. Они ж – весь род их, здоровья им и многая лета – все поголовно с прибабахом, кого ни возьми.

– И в чём же этот, как вы сказали, «прибабах» заключается? – Подпоручик был забавный. Тоненькая шейка, торчала из ворота чистенького мундира. Круглые очочки в металлической оправе блестели живейшим любопытством. Ох, заинька, ох, серенький…

– Тут ведь как? – неторопливо начал Саня, откусывая баранку. А этот малахольный даже планшетку достал, записывать собрался… – Обычно казаки если во что ввяжутся, то, как батюшка говорил, «с переменным успехом». Кто и получит чего – бывает. Но чаще, всё же, хорошо, если при своих остаются. А не ровён час – кто без руки, кто без ноги…

– Так-так? – пробормотал Кижин, конспектируя.

– А Коршуны – они другие.

– Какие?

Саня порадовался, что шашку в своей каюте оставил, и обстоятельно пояснил:

– Коршуны – они завсегда с прибылью. Вы, ваш-бродь, не думайте, это не зависть… – Саня задумался. – Хотя и зависть, наверное, тож присутствует. Но! Главное-то что?

– Что? – поручик вскинул на собеседника глаза и натолкнулся на прямой и строгий даже взгляд:

– А то, что они всё своё в бою, кровью и потом взяли! И про обчество не забывают. Вот отряд этот – он же как? Он же собран на денюжку Коршуновых. Оно, опять же, не побрезговал, сам герцог, – казак поднял палец вверх, – вышел к народу и пояснил: куда, зачем и для чего… И дирижбандель, опять же, их. Не, я им не завидую. Потому как делятся они воинской удачей своей с казачеством. Щедро делятся. Какой мерой отсыпал им Господь, такой и делятся. А может… – Саня снова почесал бороду, – тут мне мысля пришла, ваш-бродь. Может, и не прекращается удача-то, потому как делятся?

Он помолчал.

– Пойду я. Высадка скоро. Вы ж того, извиняйте, ежели что не так сказал. И это. Не в обидку, на высадке поперёк не лезьте, ага?

– Ага… – растерянно кивнул поручик. Таких опросов он провёл во время полёта несколько десятков. А толку с того было… немного. «С гулькин х… хм… нос», как рассмеялся на его жалобу старый хорунжий, место которого он сейчас, собственно занимал. Карлукский представитель Третьего отделения с боем выбил себе право лететь на коршуновском дирижабле и гордо щеголял синяком на скуле.

– Надоело мне тут шпиёнов ловить! Сами справитесь, не маленькие! – заявил он на посадке в Иркутске. Отодвинул провожающих и потащил в трюм дирижабля здоровенную клетчатую сумку. Чегой там в той сумке было, осталось тайной.

Глава 22
ВРЕМЯ ПОДЖИМАЕТ

КАК ПОДЕЛИТЬ ДВУХ ВОДИТЕЛЕЙ НА ТРИ ЭКИПАЖА

Покидаем город Нысу

25 января 1948 года, слегка заполночь

Аркадий

Дальше ждать никакого смысла не было. Я велел беглецам есть и готовиться к погрузке, а сам отошёл в сторонку и позвал Хотару:

– Лети вперёд.

– Куда поедем-то? В Ополе или в Бжег? – это были два ближайших более-менее приличных польско-русских города.

– Нет. Между ними на карте видела городок Левин-Бжеский? Вот туда. В кабинете у коменданта заставы (или как он тут называется) должен быть телефон. Коды знаешь. Звони в Москву, чтоб оттуда дали срочный сигнал принять колонну беженцев.

– Колонну? Не слишком громкое слово для трёх машин?

– А ползуны ты не считаешь?

– Ты их с собой забираешь? – вытаращила она глаза.

– Конечно! К тому же там два свидетеля: ценный и особо ценный. Всё с собой. Больше того тебе скажу. Я не намерен оставлять спасённых и свидетелей ни в этом Левине-Бжеском, ни в каком-либо ещё пункте польских территорий. И технику я им тоже не оставлю.

– Не доверяешь?

– Никому! Категорически! Дедушка Генрих правильно сказал: кто там глаза закрыл на расцвет бунтарских настроений? На каких постах они сейчас сидят? И что они сделают с нашим особо ценным свидетелем?

– Варианты в голову приходят самые разные, – хмыкнула Хотару, – от скоропостижного умирания вследствие внезапно развившейся необоримой болезни до торжественного побега.

– Мне вот всё больше в побег верится. А смерть в этом случае ждёт, скорее, случайных свидетелей. Тебе, к примеру, хочется получить траурную открытку с сожалением о том, что все наши беглецы перекусили несвежими пирожками в придорожной харчевне и скончались в дороге, не дождавшись доктора?

– Сплюнь! – сердито сказала Хотару.

– Ну вот и мне – нет. Поэтому приказ должен быть однозначный: обеспечить коридор до Бреста. А там пусть наш Коршуновский дирижбандель встречает, другого варианта не вижу.

– Это ж сколько мы лишнего времени проваландаемся! – цыкнула Хотару. – А отряд прибывает уже сегодня. Нехорошо.

– Именно поэтому – вы. Вы проваландаетесь. Ты и Коля.

Она уставилась на меня:

– А ты⁈

– А я провожу вас до границы, чтобы удостовериться, что пересекли вы её нормально, и развернусь в сторону Клостервальда. Территория, на которой следует опасаться отдельных психопатических выходок и диверсионных нападений – всё-таки не так страшно, как территория полностью занятая противником. Коля, ты слышишь?

– Слышу, ваш-сият-ство, – сказал Коля, выплывая из-за сарайки. – Не нравится мне вас одного бросать.

– Ты понимаешь? – почти прошипела Хотару. – Даже он соображает, что идея не очень!

– А теперь вы послушайте и поймите! – рассердился я. – Да, Хотару – сильная, быстрая, ловкая. Но она одна не сможет быть сразу везде! Это вы понимаете? Если бы у меня был целый отряд усиления, я бы весь его с вами послал, потому что если из родни дядьки Хагена погибнет хоть кто-то – как я ему потом в глаза смотреть буду? И я пошлю! Раз живых нет, пойдут мёртвые! Вон те, в ползунах! – яростно ткнул я за ограду рукой. – Если вдруг придётся им команды раздавать, – тут пришла моя очередь уставиться Хотару в глаза, – кто это будет делать? Тебе надо будет над автобусом щит неотлучно держать. А вот Коля пронестись насквозь может и везде команду выкрикнуть! Или ты несогласна?

– Ну… Если так, то – да, ты прав…

– Слава Богу! А то я думал, до утра с командиром спорить будешь!

Хотару ахнула и порозовела. Но я сделал вид, что ничего не замечаю:

– Порядок такой: четыре ползуна, потом автобус, потом грузовик и замыкающими оставшиеся четыре ползуна.

– Ваш-сият-ство! – поднял руку Коля. – А первый ползун откель будет знать, куды ехать?

Вот тут я едва не затупил. Однако решение нашёл быстро. Вышел на дорогу, гаркнул:

– Механикам-водителям покинуть машины и построиться!

Восемь кадавров, малоотличимых от живых, выстроились у своих машин.

– Кто знает дорогу до Левина-Бжеского– шаг вперёд!

Ну, тут я даже не сомневался. Следующий вопрос:

– Кто знает дорогу до Варшавы – шаг вперёд!

К моему удовольствию, снова шагнули все.

– Отлично. Кто знает дорогу от Варшавы до Бреста – шаг вперёд!

Теперь шагнули двое.

Я со значением посмотрел на своих соратников, дескать: вот! Могу!

– Значит так. Твой экипаж идёт первым, твой – вторым… – и так далее я распределил очерёдность. – По машинам! В порядке движения перестроиться!

– Всё это очень здорово, – сказала Хотару, сплетя на груди руки и наблюдая за передвижением ползунов вдоль забора, – а ты уверен, что они будут правильно реагировать на знаки, сигналы, те же шлагбаумы? А если логика будет подсказывать, что нужно не остановиться, как этого требуют, а наоборот ломиться вперёд? А если дорога повреждена? А если…

– Всё-всё, я понял!

От ощущения триумфа мгновенно ничего не осталось. Я потёр ёжик волос на затылке:

– Твою мать, как же нас мало, всё-таки… Тогда… Ядрёна колупайка, не остаётся другого варианта – Коле придётся в первой машине ехать и поглядывать на обстановку. Если что, – я посмотрел на него, – будешь отдавать команды по обстоятельствам.

– Так точно, ваш-сият-ство!

– Грузовик остался без водителя, ядрёна колупайка! Столько километров его пёрли, чтоб бросить?

– Как вариант, конечно, посадить в грузовик Феликса, а я – за руль автобуса, – с сомнением сказала Хотару, – но тогда я буду им здорово скована…

– Погодите! – остановил наши судорожные соображения Коля. – У нас же ещё водитель есть.

– Кто? – спросили мы хором.

– Да вон он, по двору слоняется. Ему как велели хату охранять, он так и бродит.

Водитель генерала! А я и забыл про него! Это был бы выход.

– А если он не успеет среагировать и в автобус впилится? – с сомнением высказался я.

– А мы проверим! – загорелась азартом Хотару. – И вообще, можно его за ползунами впереди автобуса поставить, даже если впилится, это не так страшно будет. Ползуну так точно ничего.

– Хорошо. Пока до Левина-Бжеского будем ехать, я за его реакциями посмотрю. Только переодеть его надо. Коля, сгоняй, пошарь там в доме – пиджак подходящий да кепку или шапку.

– Айн момент!

– С этим решили. Если дела пойдут плохо, придётся часть вещей в автобус перекидать, самое важное, а остальное оставить. Хрен с ним! Что мы – барахла не купим?

– Если автобус вдруг на дороге встанет и найти другой транспорт не представится возможности, допустимо ли будет рассадить гражданских по ползунам?

Я прикинул.

– Экипажам в таком случае придётся переместиться на броню, оставив только водителей. Или лучше вовсе приказать им умереть последней смертью. Свалятся, бродить начнут – мало ли чего учудят. Вдруг без контроля в упырей превратятся?

– А если мертвяков в грузовик?

– Потянет ли он? Если только нескольких. А мертвецкие экипажи уплотнить.

Мы обсудили ещё несколько возможных в дороге внезапностей, и я сказал:

– Всё! Лети пулей, передай сообщение, убедись, что ответный звонок принят, понят и передан к исполнению по команде, после чего выдвигайся нам навстречу, буду ждать тебя в полутора-двух километрах от пограничной заставы. Далее будете двигаться автономно, останавливаться по нужде только в безлюдных местах. Еда на перекусы собрана, вода есть, на красоты любоваться будем, когда война закончится.

– Поняла. Разрешите бегом? – сверкнула глазами она.

– Давай!

Хотару исчезла, только порывом ветра в лицо дохну́ло. Я постоял пару минут, вдыхая воздух, изрядно посвежевший после ухода свободного польского войска, прошёлся по себе заклинанием очищения, чтоб взбодриться, потёр лицо – живём! И пошёл выдавать детальные задания кадаврам, сидящим в ползунах. Заодно пленникам немного исцеления зелёнкой подкинул. Иначе скопытятся же – нахрен я тогда с ними столько возился?

Потом выдал переодетому в гражданскую куртку и шапку водителю-франку очень подробную инструкцию насчёт грузовика.

Потом…

Беглецы фон Ярроу без особого восторга восприняли новость о том, что ехать дальше придётся в компании техники, набитой мёртвыми экипажами.

– Это только до Бреста, – заверил я. – Там вас встретит наш дирижабль и, возможно, сотрудник отдела безопасности. Или несколько сотрудников. Постарайтесь рассказать им всю правду, как вы её запомнили.

– А ты, Аркаша? – Вилли, кажется, испугалась.

– А мне срочно нужно вернуться к месту моей службы. Я и так уже изрядно запаздываю.

Переобнимав всех, я проследил, чтобы все двадцать беглецов поместились в автобус:

– Феликс, придётся тебе пока рулить самому. Когда перегоны поспокойнее будут, попросишь Хотару, она на пару часов тебя заменит, чтоб не останавливаться.

– Да не переживай, Аркадий! Десять часов за рулём – не настолько уж и тяжелее, чем двенадцатичасовая смена у станка. К тому же меня обещали кормить, – усмехнулся он.

Коля, как и Хотару, получивший право на управление кадаврами, уже наполовину торчал из головной машины, ожидая только отмашки.

Что ж.

– Поехали!

ТЯЖЁЛЫЙ «КОРШУН»

Где-то в небе над Европой

25 января 1948 года, вскоре после полуночи

Тяжёлый грузовой дирижабль «Коршун»

Для переброски отряда усиления Коршуновы выделили новейший грузовик из купленных для Железногорского железоперерабатывающего завода. Не самый, может, скоростной, но – «Ты видел? Нет? Здоровенный, мама моя!»

Спецы училищные за всю неделю, что отряд собирался, накрутили на него просто неимоверное количество зенитных гнёзд и даже закрепили на особой платформе самолёт поддержки – «На всякий случай! Лишним не будет!»

Но пилоты – Сергей Викентьевич (первый) и Дмитрий Петрович (второй), пересаженные на новый «Коршун» именно в силу прежнего своего воинского опыта – оба были не с восторге от того, что до сих пор не знают точных координат места посадки.

– Господин поручик, это действительное распоряжение командования – держать нас в неведении до самого момента прибытия, – сердито насел на молодого особиста Кижина Сергей Викентьевич, – или это ваша юная фантазия – поиграть во всемогущество с тайной в конверте?

Поручик Кижин хотел дёрнуться, но с другой стороны его подпёр хоть и седой совершенно, но не менее суровый Дмитрий Петрович:

– Будьте уверены, эти ваши выкрутасы непременно будут доведены и до генерал-лейтенанта Витгенштейна…

– И в первую очередь до генерал-лейтенанта Коршунова! – подхватил первый.

– Потому что идти на условный центр Австрийских земель – это, конечно, затейливая идея, – едко заметил второй.

– Но эдаким макаром мы скоро Австрию проскочим, а вам всё бы играться! – окончательно припечатал Сергей Викентьевич.

Кижин, которому только и оставалось, что как зажатому цыплёнку крутить головой, сдался и полез во внутренний карман кителя:

– Извольте, господа! Я как раз шёл к вам, чтобы передать эти координаты.

– Ка-а-ак же! – ни на секунду не поверил первый пилот, мгновенно теряя интерес к юному особисту, вскрыл конверт и развернул бумаги, показывая их одновременно и второму пилоту: – Так-так… Хорошо идём, почти чётко в дырочку!

– Ты глянь, и впрямь! Ещё пару часов и проскочили бы! А более детальная съёмка есть?

Сергей Викентьевич развернул последний лист, и оба пилота длинно присвистнули:

– Это кто ж так ловко придумал?

– Они, поди, на мелкую «Пулю» рассчитывали?

Поручик Кижин, стратегически удалившийся по коридору, вернулся, вытягивая шею и пытаясь тоже заглянуть в документацию:

– А что такое, господа?

– А то, – сурово ответил ему первый пилот, – что если мы попытаемся опуститься в заданной точке, либо строения разнесём, либо дирижабль.

– И что же делать⁈

– Думать! – хмыкнул второй пилот, но первый всё же ответил подробнее, хоть и смотрел сурово:

– Со старшим отряда посоветуемся. Полтора часа на раздумья у нас ещё есть.

– А я…

– А вы, господин поручик, уже сделали всё, что могли.

СЛУЖБА У ВАС ТУТ ПОСТАВЛЕНА, КОНЕЧНО…

Городок Левин-Бжеский

25 января 1948 года, около часу ночи

Хотару

Городок стоял почти впритык к границе – каких-то полкилометра – разве это расстояние? Поэтому Хотару не очень удивилась, услышав от дежурного по заставе офицера, что начальник находится в городе и возвращаться на ночь не планирует.

А вот он, наверное, сильно удивился, что дежурку заволокло туманом, и зеркало с ним разговаривает. Тем более, что раньше зеркала в комнате не было.

– Посты проверь, – доверительно сказала ему Хотару, растворяясь, – скоро колонна беженцев пройдёт в сопровождении захваченной техники. Так предупреди там своих, чтоб не стреляли. Какой, говоришь, у начальника адрес?..

...

Спустя три минуты она летела в Левин-Бжеский, распушив хвосты и страшно довольная. Это была шалость, которая здорово прибавила ей энергии. Давненько не удавалось пошалить! Внести это себе в расписание, что ли?

...

По указанному адресу шла попойка. Во всяком случае, слышалось множество голосов, бряцанье на расстроенном фортепиано и характерные женские взвизгивания.

Остеклённая дверь на балконе второго этажа стояла полуотворена, и Хотару проникла через неё внутрь. Судя по полным пепельницам, расставленным на столах и подлокотниках по всей комнате, сюда регулярно выходили курить, а дверь оставили приоткрытой ради того, чтобы хоть часть висящего в комнате сизого дыма вышла на улицу.

Фыркнув, Хотару шагнула в коридор и осмотрелась. Высокие стеклянные двери в конце коридора стояли распахнуты настежь. Там пели, пили, хохотали – шла обычная гулянка. За некоторыми дверьми (тремя, если говорить точнее) ритмично скрипели кровати, сопровождая сие действо весьма характерными звуками.

– Ну, господа, уж это что-то на бардак похоже, – заметила Хотару вслух и повернула в другую сторону, полагая, что служебный кабинет должен находиться подальше от царства разгула.

Поочерёдно толкая двери в комнаты, она нашла его – и кабинет, и даже дежурящего у аппарата солдатика, клюющего носом. Он вскинулся было на скрип двери – и, естественно, ничего не увидел. Хотару же повела пальцами, погружая ненужного свидетеля в целительный сон.

На стене за столом, как полагается, висел портрет Андрея Фёдоровича[19]19
  Царствующего русского императора.


[Закрыть]. На столе в беспорядке лежали сваленные бумаги.

Хотару подняла трубку и принялась набирать нужный номер, не понимая, что царапнуло её в обстановке. И тут до неё дошло! На портрете имелось несколько затёртых мест, словно кто-то изрисовал его, превращая государя в хулительный рисунок, а затем стирал свою мазню. Или, как вариант – чужую.

Трубка откликнулась не очень бодрым ночным голосом связиста, и Хотару принялась исполнять нудную процедуру: с помощью рядов циферок доказывать, что ты не олень. Она давно скинула невидимость – смысл её держать? В этом доме все увлечены… другими делами. Потом она подвинула себе начальническое кресло (стул был занят солдатиком, а топтаться у аппарата, пока шли согласования, ей надоело). Наконец на той стороне заговорил тот голос, который ей был нужен – Пётр Петрович Витгенштейн! И она так обрадовалась, что совсем немножко отвлеклась, успела только радостно сказать: