Текст книги "Лекарь для Дракона или (не)вернуть генералу власть (СИ)"

Автор книги: Ольга Ваниль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 16

Мой спаситель от похотливых мыслей Валерика взял меня под руку – бережно, но крепко – и вывел на середину зала, туда, где сходились все эти пронзительные взгляды, туда, где я чувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой к бархатной подушке коллекционера.

Наши шаги гулко откликались эхом, разносились под высокими сводами, и каждый удар моих босых ног о холодный камень казался мне ударом молота по наковальне судьбы.

Когда мы остановились, все эльфы на тронах подались вперёд – одновременно, синхронно, словно марионетки, которых дёрнули за одну нить. И та, что занимала центральное место на змеином троне, медленно поднялась и сделала несколько шагов мне навстречу, и каждый её шаг отдавался в моей груди тяжёлым гулом.

– Как тебя зовут?

Её голос раскатился по залу громом, и стены, казалось, вздрогнули от этого звука, от этой власти, от этой силы, которая исходила от хрупкой старухи с глазами цвета запёкшейся крови.

Я вжала голову в плечи, но сумела ответить, не заикаясь, и за это мысленно погладила себя по голове.

– Ната. Моё имя – Ната.

– Что это за имя такое? – она наморщила лоб, и морщины на её лице стали ещё глубже, превратившись в настоящие трещины.

– Обычное, – я пожала плечами. – А что не так?

Они все переглянулись – быстро, многозначительно – и до меня донёсся неразборчивый шёпот, когда члены совета принялись обсуждать меня, словно я была диковинным зверем, которого притащили на ярмарку.

– Ну хорошо, Ната, – старуха произнесла моё имя так, будто пробовала на вкус что-то странное. – Целительница светлых эльфов. Вейрон сказал мне, что вчера ты сумела отразить его смертельный удар, накрывшись щитом. Это правда?

Я замялась.

Что ответить?

Вроде бы так оно и было – я помнила тот момент, помнила жар, разлившийся по телу, помнила золотое сияние, окутавшее меня как кокон.

Но была ли это магия или просто удачное стечение обстоятельств, выброс адреналина, галлюцинация умирающего мозга?

В одном я была уверена точно – какая-то сила во мне действительно жила, и да, я сумела накинуть щит не только на себя, но и на пару воинов, которые благодаря этому смогли устоять против орков.

– Наверное, да, – ответила я наконец, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. – Сумела отразить удар Валерика.

– Валерика? – старуха вскинула бровь и уставилась куда-то за мою спину, туда, где на одном из боковых тронов сидел мой любимый враг. – Почему она так называет тебя?

– Она просто не может запомнить моего имени! – взвился Вейрон, и в его голосе прозвучала такая детская обида, что я едва сдержала усмешку. – Я не виноват!

Старуха устало отвела от него взгляд и перевела глаза на другой конец зала.

Я проследила за её взглядом и увидела его.

Эльфа, сидящего на противоположном конце полукруга.

Он был... внушительным.

Статный, в возрасте, с могучими плечами и грудью, обтянутой чёрными доспехами. Густые брови, похожие на мохнатых гусениц, почти свисали к самым скулам, а грива седеющих волос венчала голову, на которой красовалась впечатляющая залысина – такая обширная, что в ней можно было увидеть своё отражение. Он смотрел на меня не отрываясь, и его могучее тело вздымалось при каждом вдохе и выдохе, словно кузнечные мехи.

Он сидел развалившись на каменном троне, раскинув ноги и положив руки на подлокотники, как хозяин, уверенный в своей власти над всем, что видит. Но когда взгляд старухи упал на него, он выпрямился так резко, словно ему под зад сунули раскалённую кочергу.

– Генерал Торвек, – обратилась к нему женщина, и её голос стал торжественным, почти ритуальным. – Пришло ваше время.

Генерал.

Меня передёрнуло.

Генерал Торвек.

Тот самый генерал, которому я якобы «предназначалась», тот самый, в ком я должна была «пробудить силу».

Этот?!

Этот мужик с залысиной и бровями-гусеницами?

Да он годился мне в отцы! Нет, даже в дедушки, если учесть, что эльфы живут веками! И почему вообще я кому-то должна доставаться, как вещь, как трофей, как приз на ярмарке?

Это моя жизнь!

Мой выбор!

– А меня не хотите спросить? – вырвалось у меня прежде, чем разум успел заткнуть рот.

Стоявший рядом со мной эльф тихо шикнул на меня, но было поздно.

Старуха медленно повернула голову в его сторону, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение.

– Каэль, угомони её, пожалуйста. Иначе мне придётся её утихомирить самой. А как вы все знаете, после моего вмешательства её лицо превратится в кусок мяса.

Каэль.

Теперь я знаю, как его зовут.

Каэль.

Красивое имя.

Подходит ему куда больше, чем Валерик его брату.

Он грубо взял меня под руку и притянул к себе – так резко, что я охнула – но тут же ослабил пальцы, чтобы не причинять боли, и этот жест, эта забота посреди всеобщей враждебности почему-то тронула что-то внутри меня.

Генерал Торвек охотно поднялся со своего трона – с такой готовностью, словно всю жизнь ждал этого момента – и ринулся в мою сторону.

На меня будто надвигался автомобиль.

Огромный чёрный внедорожник без тормозов, встреча с которым не сулила ничего хорошего. Сердце заколотилось где-то в горле, желудок подпрыгнул и попытался выбраться наружу.

Он двигался грациозно – надо отдать ему должное – несмотря на массивность, несмотря на возраст, и его доспехи шелестели при каждом шаге, а мечи, болтающиеся на поясе, наполняли зал угрожающим лязгом.

Он смотрел на меня не сводя глаз.

И улыбался.

Жадно, плотоядно, как кот, которому наконец-то позволили добраться до сметаны.

Но рядом был Каэль – я чувствовала его тепло, его присутствие, и страх не смог полностью овладеть мной.

Генерал остановился передо мной и уставился тяжёлым взглядом – изучающим, оценивающим, словно покупатель на невольничьем рынке.

Он осматривал меня, впитывал глазами каждый изгиб, каждую линию, а потом позволил себе запустить ладонь в мои волосы и пропустить белые локоны сквозь пальцы.

Его прикосновения обжигали, словно угли, – неприятные, болезненные, оставляющие после себя грязь, которую не смоешь никакой водой.

– Каэль, отойди в сторону, – приказал генерал таким тоном, что я проглотила все слова, которые собиралась сказать.

Каэль повиновался.

Он выпустил мою руку – медленно, словно нехотя – и отступил в сторону, и я вдруг почувствовала себя голой посреди стаи волков, одинокой, беззащитной, брошенной.

– Ната, – процедил генерал, заглядывая мне в глаза.

Его ладони легли мне на плечи – тяжёлые, горячие – и в следующую секунду я оказалась в его объятиях.

Удушающих.

Он прижал меня к себе так крепко, что рёбра затрещали, а лёгкие отказались впускать воздух.

Его руки принялись жадно скользить по моей спине, спускаясь всё ниже, к бёдрам, к талии, и я попыталась вырваться, оттолкнуть его, но с тем же успехом можно было пытаться сдвинуть каменную стену.

Я была мухой, застрявшей в липкой ленте.

Ужас.

Он прижал меня ещё сильнее, обхватив левой рукой, а правой ухватился за мой подбородок и рывком поднял мою голову.

Я встретилась с ним взглядом – с этими алыми глазами, в которых плескалась жажда и что-то ещё, что-то тёмное и жуткое.

А потом – губами.

Он впился в мои губы жадно, грубо, по-хозяйски, и его дыхание обжигало моё лицо. Я закрыла глаза и сжала губы так крепко, как только могла, не позволяя его языку проникнуть внутрь.

Какая мерзость!

Фу!

Но он напирал, давил, его хватка становилась всё крепче, и я начала задыхаться – от его объятий, от его запаха, от этого кошмара, в который превратилась моя жизнь.

И тогда это случилось снова.

Тепло.

Оно зародилось где-то глубоко внутри – в самом сердце, в том месте, где живёт душа – и начало разливаться по телу, заполняя каждую клеточку, каждый нерв, каждую мышцу.

Как тогда, на поле боя.

Как тогда, когда надо мной навис Валерик с занесённым мечом.

Жар становился всё сильнее, нестерпимее, и мне казалось, что я вот-вот вспыхну, превращусь в живой факел.

А потом раздался крик.

Мужской.

Полный боли и ужаса.

Я открыла глаза.

Генерал Торвек лежал на полу в нескольких шагах от меня, скорчившись, как от удара в живот, и его лицо было искажено такой мукой, словно кто-то выжег его изнутри.

Я стояла одна посреди зала.

Свободная.

Не понимая, что произошло.

Все в зале охнули и вскочили со своих мест – разом, одновременно – и воздух наполнился шелестом одежд, звоном оружия, испуганными возгласами.

Старуха на змеином троне прижала ладонь к груди.

А генерал – громко взвыв, как раненый зверь – вскочил на ноги и выхватил меч из ножен.

– Какая жалость, – голос старухи разнёсся по залу, и в нём звучало разочарование, смешанное с чем-то похожим на облегчение. – Целительница не приняла нашего генерала. Пророчество ошиблось. Или... Ната оказалась самозванкой.

– Тогда я убью её! – взревел генерал, и его глаза горели такой яростью, что у меня подкосились ноги.

Он кинулся на меня.

С мечом.

С обнажённым клинком, нацеленным прямо мне в грудь.

Я зажмурилась и вскинула руки, защищаясь от лезвия, понимая, что это бесполезно, что сейчас сталь пронзит мою плоть, и всё закончится.

Лязг.

Оглушительный, пронзительный лязг раздался прямо у моего лица – так близко, что я почувствовала дуновение ветра от столкнувшихся клинков.

Но боли не было.

Я открыла глаза.

Каэль стоял передо мной.

С мечом в руке. Он отразил удар генерала. Он спас меня.

Снова.

– Каэль! – голос старухи хлестнул, как кнут. – Что ты себе позволяешь?!

– Я не дам превратить наш священный зал в место казни, – ответил он ровно, не поворачивая головы, не сводя глаз с генерала.

– Да как ты смеешь вставать передо мной, щенок?! – взревел Торвек, и в его голосе клокотала ярость. – Перед своим отцом?!

Отец?

Моё сердце пропустило удар.

Так Каэль – его сын.

Каэль – сын генерала Торвека.

И он встал на мою защиту. Против собственного отца. С мечом в руке. Раненый, едва держащийся на ногах.

Ради меня еще ни одни мужчина не совершал подобного поступка.

Глава 17

– Генерал Торвек, успокойтесь, – голос старухи разнёсся по залу, усталый и безразличный, словно она отчитывала нашкодившего ребёнка, а не останавливала убийство. – Ваш отпрыск прав. Превращать священный храм в место казни – не самое мудрое решение. Мы казним её, но позже. И я разрешу вам лично лишить её головы.

Казним.

Лишить головы.

Она произнесла это так буднично, так просто, словно речь шла о выпечке пирожков – мол, сегодня не успеем, завтра испечём, какая разница.

Пустяк.

Просто казнить.

Пффф.

Как пыль сдуть с полки.

Колени подкосились, и я едва устояла на ногах, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, как похолодели пальцы, как сердце заколотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь выпрыгнуть наружу и сбежать из этого кошмара.

Меня хотят казнить.

Меня.

Казнить.

За что?!

За то, что я защищалась от похотливого старика?

За то, что какая-то сила внутри меня решила, что генерал Торвек – не тот мужчина, которому стоит лезть ко мне с поцелуями?

Генерал прорычал что-то неразборчивое, и в этом рыке было столько ярости, столько уязвлённой гордости, что я поняла – он не успокоится, пока не увидит мою голову на блюде.

Чудесно.

Просто чудесно.

– А всем остальным – приготовиться к битве, – старуха обвела взглядом зал, и её голос окреп, наполнился властью. – Нас ждут очередные годы бесконечных сражений, пока мы не найдём ту самую. Истинную целительницу. Каэль, уведи её в темницу. Её вид омрачает наш зал.

Омрачает.

Надо же.

А отрубленная голова, значит, не омрачит?

Каэль схватил меня под руку – крепко, но не больно – и вывел из зала, и я шла за ним на негнущихся ногах, чувствуя спиной десятки взглядов, прожигающих меня насквозь.

– И что дальше? – спросила я, когда двери зала закрылись за нами.

– Тебя казнят.

Без эмоций, без сочувствия, просто констатация факта.

– И ты дашь этому свершиться?

Он не ответил.

Поджал губы, стиснул челюсть так, что на скулах заходили желваки, и молча повёл меня по улицам подземного города.

Мы шли мимо каменных домов, мимо фонарей с мерцающими кристаллами, мимо редких прохожих, которые провожали нас взглядами – любопытными, настороженными, враждебными.

И с каждым шагом я всё яснее понимала – мы идём не туда.

Совсем не туда.

Дорога к клеткам вела в другую сторону – я помнила тот путь, помнила каждый поворот, каждый спуск, каждый выступ скалы. А сейчас мы шли по широкой улице, мимо домов, которые выглядели почти... жилыми.

Что он задумал?

Мы остановились перед каменным домом с замысловатыми узорами на фасаде – переплетающиеся линии, похожие на корни или змей, вырезанные в камне чьей-то умелой рукой.

Каэль толкнул дверь и почти рывком втащил меня внутрь.

Я огляделась.

Тусклый свет от кристалла на потолке давал достаточно, чтобы понять – это не темница и не клетка.

Это была обычная комната – со столом, заваленным какими-то свитками и склянками, с массивными шкафами вдоль стен, с оружием, развешанным везде, где только можно было повесить оружие, и с огромной кроватью в углу, застеленной чем-то тёмным и мятым.

Ни одного цветка.

Ни одной картины.

Ни одной вещи, которая говорила бы о том, что здесь живёт кто-то, а не просто ночует между битвами.

Типичная комната холостяка – того, кто давно забыл, что такое уют, или никогда о нём не знал.

– Ты привёл меня к себе домой?

Он кивнул.

– Зачем?

Он не ответил сразу.

Вместо этого прошёл через всю комнату, прижимая руку к раненой груди, и я видела, как напряжены его плечи, как неровно он дышит, как каждый шаг даётся ему с трудом.

Он опустился на кровать, а потом просто завалился назад, вытянув ноги и уставившись в потолок.

– Не знаю, – произнёс он наконец. – Точнее... знаю. Но боюсь своих мыслей.

Боится своих мыслей.

Что это значит?

Я хотела спросить, но он заговорил снова, не давая мне шанса.

– Если хочешь пить – вода на столе. Еду принесу позже. Но знай – времени у тебя до утра.

– Да какое утро?! – я всплеснула руками. – Тут даже солнца не видно!

– Не переживай, – его губы дрогнули в чём-то похожем на усмешку. – Я сообщу.

Я хотела предложить ему просто отпустить меня – открыть дверь, показать дорогу наверх и забыть о моём существовании.

Но тут же вспомнила.

Мама.

Эльфы в клетках.

Моя семья – пусть не по крови, но по судьбе – всё ещё там, в сырой темнице, за решётками.

Безысходность окутала меня холодной простыней, и я ощутила противное прикосновение савана.

Нет.

Нельзя сдаваться.

Стоять на месте – глупо.

Надо действовать.

Я окинула взглядом комнату, пытаясь найти хоть что-то полезное.

Стол – свитки, склянки, огрызок чего-то съедобного. Шкафы – закрыты, и вряд ли там лежит карта с пометкой «выход здесь». Кровать – на ней лежит раненый эльф. И тут мой взгляд зацепился за что-то, поблёскивающее в тусклом свете.

Меч.

Он стоял у изголовья кровати, прислонённый к стене, и его лезвие отражало свет кристалла, словно подмигивая мне – давай, попробуй.

А почему бы и нет?

Каэль лежит на спине, смотрит в потолок, явно погружённый в свои мысли. Я могла бы схватить меч, приставить к его горлу и начать угрожать. Потом выйти, пробраться к темнице, освободить своих...

Мечта рассыпалась на мелкие осколки, как только я представила эту картину.

Белая эльфийка несётся через город тёмных эльфов с мечом наперевес.

Я буду как белое пятно на чёрной кофте. Знаете, такое пятно от молока или сметаны, которое хрен выведешь, сколько ни три.

Меня заметят через три секунды.

Схватят через пять.

Казнят через десять.

Без всяких «до утра».

Хотя...

Можно обмазаться чем-нибудь тёмным, скрыть лицо, волосы...

Мою фантазию прервал стон.

Каэль попытался приподняться на кровати, выискивая что-то взглядом на столе, но движение далось ему с трудом, и он снова упал на подушку, тяжело дыша.

Я не смогла стоять в стороне.

Сама не знаю почему – может, инстинкт целительницы, может, обычное человеческое сочувствие – но я подошла к кровати и присела рядом на мягкое одеяло. Хотя уюта не ощутила.

Каменные стены давили, низкий потолок нависал, тусклый свет отбрасывал странные тени, и всё вокруг напоминало о том, что я – пленница, которую утром казнят.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего.

– Ну что ты как маленький? Я же вижу, что тебе больно.

– Мне не больно...

Он попытался повернуться ко мне, но от резкого движения его всего передёрнуло, лицо исказилось, и он зарычал сквозь стиснутые зубы.

– Аррр... Треклятые орки и их отравленные стрелы.

Наконец-то.

Наконец за весь этот безумный день он хоть в чём-то признался.

– Дай посмотрю, – я потянулась к его груди.

– Я сам, – он отстранился, грубо, резко, и начал развязывать повязку, пропитавшуюся чем-то тёмным.

Я смотрела, как он возится с узлами, как дрожат его пальцы, как он морщится от каждого движения, и понимала – он не справится.

Получалось у него неуклюже, криво, и чем дольше я смотрела, тем яснее понимала – этот гордый воин скорее истечёт кровью, чем попросит о помощи. Он не оставил мне выбора. Я вытянула руки и перехватила повязку.

Его пальцы сжались на ткани – крепко, не желая отпускать – и мы замерли так на мгновение, глядя друг на друга.

Я настаивала.

Молча, одним взглядом.

И он сдался.

Разжал пальцы, выпустил повязку, доверил мне.

– Подними руку, – попросила я тихо.

Он повиновался.

И пока я разматывала ткань, пропитавшуюся кровью и какой-то вонючей мазью, я заметила, как он смотрит на меня.

Не с гневом.

Не с презрением.

Не как на пустое место, которое скоро казнят и забудут.

В его взгляде было что-то другое – что-то, чему я боялась дать название.

Я улыбнулась ему – осторожно, неуверенно.

Он отвёл глаза, уставившись в потолок, и его челюсть напряглась, словно он боролся с чем-то внутри себя.

Ладно.

Как хочешь.

Наконец мне удалось снять повязку, и я увидела его раны.

О боже.

Это было ужасно.

Несколько глубоких отверстий от стрел – края воспалённые, красные, с гнойными прожилками.

Но не только от стрел.

Этот длинный продолговатый разрез был явно оставлен лезвием – ржавым и тупым, судя по рваным краям – и рана уже начала гноиться, желтовато-зелёная дрянь сочилась из-под корки запёкшейся крови.

Я не смогла сдержать гримасу.

– Всё в порядке, – он отмахнулся, хотя явно заметил мою реакцию. – Возьми мазь на столе. Она лечебная.

– Хорошо. Но ты пока ляг ровно, так будет проще терпеть...

– Мне не больно!

– Да-да, как скажешь.

Я поднялась и подошла к столу, где среди свитков и склянок стояла миска с чем-то густым и тёмным.

Подняла её.

Поднесла к носу.

Вдохнула.

И меня едва не вывернуло наизнанку.

Что за дрянь?!

Запах был такой, словно кто-то смешал протухшие яйца с болотной жижей, добавил немного козьего навоза для аромата и оставил это всё бродить на солнце пару недель.

Нет, серьёзно – если бы мне сказали, что эту мазь делают из перемолотых носков орков, я бы поверила не задумываясь. Но я была целительницей и мой разум автоматически начал анализировать состав.

Ночные грибы – те, что растут в подземельях, бледные и светящиеся.

Корни каких-то растений – горьких, судя по запаху.

И ещё что-то... что-то, что не поддавалось анализу сразу...

А, точно.

Перемолотые насекомые.

Их добавляли, чтобы мазь стала гуще и держалась на ране, а не растекалась по телу.

Классический рецепт.

Бесполезный рецепт.

Да, эта дрянь могла замедлить распространение инфекции или затянуть лёгкую царапину. Но его раны? Эти глубокие, гноящиеся, воспалённые раны? Мазь из грибов и жуков их точно не вылечит.

Ему нужно что-то другое.

Ему нужна я.

Глава 18

Я вернулась к Каэлю и опустилась рядом на кровать, чувствуя, как продавливается матрас под моим весом, как шуршит ткань одеяла, как бьётся моё собственное сердце – гулко, тревожно, словно предчувствуя что-то важное.

Мне не хотелось говорить ему правду.

Не хотелось видеть, как гаснет надежда в этих багровых глазах, не хотелось становиться вестником плохих новостей – их и так хватало в моей жизни.

Но я была вынуждена.

Он заметил миску в моих руках и дёрнулся, пытаясь подскочить, чтобы забрать её – видимо, не хотел, чтобы я пачкала руки в этой мерзкой жиже – но боль прострелила его насквозь, и он со стоном упал обратно на подушку.

– Лежи, – приказала я таким тоном, каким обычно разговаривала с особо упрямыми клиентами в своей прошлой жизни. – Не дёргайся. Я сама обработаю твою рану.

Он послушался.

Снова.

Удивительно, как быстро этот гордый воин привыкал выполнять мои команды – может, дело было в боли, а может, в чём-то другом, о чём я боялась думать.

– Потерпи, – я зачерпнула пальцами густую массу, стараясь не дышать носом. – Сейчас будет щипать.

Он улыбнулся – той самой улыбкой, которая делала его лицо почти человечным – и произнёс с такой гордостью, словно хвастался перед мальчишками во дворе:

– Я не боюсь боли. Мажь.

И тут же зашипел, стоило мне коснуться края его раны.

Тягучая мазь ложилась на воспалённую плоть комками, неровно, и мне приходилось с силой её растирать, вдавливая в рану, причиняя ему боль с каждым движением. Приятного здесь не было ничего – ни запаха, ни вида, ни звуков, которые он издавал сквозь стиснутые зубы. Мне хотелось закончить побыстрее, прекратить его мучения, но рана была большой, а мазь – густой и непослушной.

– Эта мазь тебе не поможет, – наконец призналась я, размазывая последние комки по краям раны. – Твои раны слишком серьёзные, и края уже начали гноиться.

– Ничего страшного, – он пожал плечами, словно мы обсуждали царапину от кошки. – Для нас это всего лишь царапины. В отличие от вас, мы куда живучее.

Его уверенность впечатляла.

Его глупость – раздражала.

Скрыть правду от меня он не сможет – я слишком хорошо знала, как выглядят раны, которые убивают.

Я провела ладонью вдоль его бока, туда, где кожа вокруг раны была особенно красной и припухшей, и слегка надавила пальцами.

Каэль забился на кровати, как рыба на берегу.

Его спина выгнулась дугой, из горла вырвался хриплый крик, и он вцепился в одеяло так, что побелели костяшки пальцев.

– Прости, – я убрала руку, чувствуя укол вины. – Я не хотела причинить тебе боль. Но мне нужно было показать тебе, что всё не так радужно, как ты думаешь.

Он смотрел на меня, тяжело дыша, и на его лице не отражалось ничего – пустое полотно, на котором художник забыл нарисовать эмоции.

– Ты можешь умереть, – сказала я прямо, без обиняков, потому что иногда правда – единственное лекарство от глупости.

Его багровые глаза – огромные, бездонные, похожие на два рубина в обрамлении белых ресниц – уставились на меня, и я увидела в них что-то странное.

Не страх.

Не отчаяние.

Принятие.

Его губы шевельнулись.

– Значит, такова моя судьба.

– Да что за глупости ты городишь! – я усмехнулась, потому что иначе бы заплакала от его упрямства. – Тут делов-то – пустяк!

– Что ты имеешь в виду?

– Я могу приготовить антибактериальную мазь, – я махнула рукой в сторону миски с вонючей жижей, – настоящую, не эту вашу бурду из жуков и грибов. И твоя рана затянется за пару дней.

Он смотрел на меня скептически – одна бровь приподнята, губы сжаты в тонкую линию – и я видела, как в его голове крутятся шестерёнки недоверия.

Светлая эльфийка.

Пленница.

Обещает спасти.

Звучит как ловушка, правда?

Но где-то там, в глубине его взгляда, я заметила крошечную искру надежды – он не верил мне, но допускал мысль, что я могу его спасти.

Как переубедить этого упёртого барана?

– И что тебе для этого нужно? – наконец спросил он.

– Мне нужно попасть на поверхность. В мои поля. Только там я найду нужные ингредиенты.

Он молчал.

Смотрел на меня этими своими красными глазами и молчал, и в этом молчании я слышала всё – недоверие, сомнение, подозрение.

Я не выдержала.

– Ты что, не веришь мне? – слова посыпались сами, горячие, обиженные. – Ну да, конечно! Ты думаешь, что таким образом я хочу сбежать из вашего города. Выбраться на поверхность и дать дёру, да? Но ты забываешь один важный момент – вся моя семья сидит у вас в пещере за решёткой! И ты думаешь, я могу оставить их здесь? Бросить? Сбежать одна? Нет, ты сильно ошибаешься во мне – я не такая!

Пауза.

Долгая, мучительная пауза.

– Я вообще молчу, – вдруг выдал он.

Я моргнула.

Что?

Я тут душу ему раскрываю, жалуюсь на несправедливость жизни, объясняю, почему не сбегу, а он мне – «я молчу»?

Нет бы хоть чуть-чуть посочувствовать, хоть кивнуть понимающе, хоть изобразить на лице что-то похожее на сострадание!

Я поджала губы, чувствуя, как обида заполняет грудь горячей волной, и отвернулась.

Мои проблемы его не интересовали.

Тогда почему я должна переживать о его проблемах?

Пусть гниёт со своими ранами, раз такой умный.

И тут я ощутила прикосновение.

Тёплое.

Осторожное.

Чужая ладонь легла на мою руку – бережно, невесомо, словно он боялся спугнуть.

Я повернулась.

Его пальцы лежали на моём запястье, и он смотрел на меня – без насмешки, без холода, без той маски безразличия, которую носил весь день.

– Я тебе верю, – произнёс он тихо.

Это было неожиданно.

Слишком неожиданно.

– Правда?

Он кивнул.

– Ну хорошо, – я сглотнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. – Тогда ты поможешь мне выбраться наружу? На солнце?

– Это будет опасно, – он помолчал, и что-то мелькнуло в его глазах – что-то тёмное и решительное. – Но я помогу тебе.

Конечно поможет.

Ведь его жизнь под вопросом.

Логично, правда?

Но в его взгляде я видела что-то другое – что-то, что не имело отношения к ранам, к мази, к выживанию. Он смотрел на меня так, будто его собственная жизнь не имела значения. Будто важно было что-то совсем иное. И его ладонь – он так и не убрал её с моей руки.

Тепло разливалось от места, где соприкасалась наша кожа – медленно, волнами, заполняя меня изнутри чем-то странным и щекочущим.

Приятным.

Пугающим.

Я не чувствовала ничего подобного уже много лет – с тех пор, как мой брак превратился в формальность, а прикосновения мужа стали такими же редкими, как снег в июле.

А тут – просто ладонь на руке.

И я горю.

Каэль вдруг подался вперёд, поднимая могучий торс, и я видела, как напряглись мышцы на его животе, как дрогнула челюсть от боли, которую он загонял внутрь, не позволяя ей вырваться наружу.

Он терпел.

Терпел только ради того, чтобы приблизиться ко мне.

Чтобы заглянуть глубже в мои глаза.

Я не отстранилась.

Не отодвинулась.

Не сбежала.

И вот – его лицо оказалось так близко, что я могла пересчитать белые ресницы, могла разглядеть крошечные золотые искры в багровой глубине его зрачков, могла почувствовать его дыхание на своих губах.

Мы замерли.

Оба.

Боясь пошевелиться, боясь нарушить этот момент неосторожным словом или жестом.

Его ладонь по-прежнему лежала на моей руке, и я молила про себя – не убирай, пожалуйста, не убирай – а он, кажется, боялся приблизиться ещё хоть на миллиметр, опасаясь, что я отшатнусь.

Пауза становилась невыносимой.

Воздух между нами сгустился, наэлектризовался, и мне казалось, что если кто-то из нас вздохнёт чуть громче – случится взрыв.

Я ощущала его тепло всей кожей – не только там, где он касался, но везде, словно он каким-то образом проник под мою кожу, изучал меня, видел насквозь.

Моё сердце колотилось так громко, что он наверняка слышал.

Я облизала пересохшие губы – нервный жест, автоматический – и увидела, как он повторил это движение, как его язык скользнул по нижней губе, оставив влажный след.

Его губы блестели теперь. И я не могла отвести от них взгляд.

Я ощутила, как его ладонь поплыла по моей коже – нежно, медленно, словно он боялся спугнуть это мгновение неосторожным движением.

Его пальцы скользили вверх по моей руке, оставляя за собой горячий след, от которого по телу разбегались мурашки – приятные, щекочущие, заставляющие забыть обо всём на свете.

О темнице.

О казни.

О том, что мы – враги.

Его ладонь добралась до плеча и замерла там, а потом пальцы сжались – крепко, почти до боли – словно он боялся, что я вырвусь, исчезну, растаю как утренний туман.

Глупый.

Я не собиралась никуда исчезать.

Он подался вперёд – последние сантиметры между нами растворились в горячем воздухе – и наши губы соприкоснулись.

Мягко.

Осторожно.

Как первое касание бабочки.

А потом – жарко, требовательно, голодно, словно мы оба ждали этого целую вечность и наконец получили разрешение.

Его губы оказались сладкими – невозможно сладкими, как мёд, как спелые ягоды, как всё то, чего я была лишена годами пресного брака и равнодушных поцелуев в щёку по праздникам.

Жар разлился по моему телу, зародившись где-то в груди и расплескавшись до кончиков пальцев, до корней волос, до самых глубин души, которую я считала давно остывшей и неспособной на такие чувства.

Я не хотела вырываться.

Я хотела большего.

И я не удержалась – подалась вперёд, обхватила его руками, притянула к себе, чувствуя под ладонями тепло его спины, рельеф мышц, биение его сердца...

И вот тут я вспомнила.

Раны.

Его раны!

Вот я дурочка!

Каэль дёрнулся в моих объятиях так, будто я опрокинула на него чайник кипятка, а потом ещё и плеснула сверху расплавленным металлом для закрепления эффекта.

Его лицо исказилось – скулы заострились, губы превратились в тонкую белую линию, а глаза закатились так, что я видела только белки.

Я даже не узнала его – передо мной сидел совершенно другой человек.

Вернее, тёмный эльф.

Вернее, тёмный эльф, которого только что обняла идиотка с памятью золотой рыбки.

Секунду назад мы целовались, как подростки на выпускном, а теперь он корчился от боли, потому что я со всей дури впечаталась ладонями прямо в его гноящиеся раны.

Романтика, что тут скажешь.

– Каэль! – я отдёрнула руки, словно обожглась, и прижала кулачки к груди, сжавшись вся. – Прости, прости, прости! Я не хотела причинить тебе боль, я просто забыла, то есть не забыла, но увлеклась, и вообще это всё твои губы виноваты, они такие...

Я замолчала, понимая, что несу полную чушь.

Мне было стыдно.

Мне было больно – будто это меня только что ткнули пальцами в открытую рану.

– Ничего страшного, – выдохнул он, и я видела, как он загоняет боль куда-то вглубь себя, как берёт её под контроль усилием воли, как заставляет своё тело подчиниться. – Всё хорошо.

– Хорошо?! – я уставилась на него с недоверием. – Ты только что чуть не выпрыгнул из собственной кожи!

– Я сказал – всё хорошо.

Он посмотрел на меня – и в его глазах, несмотря на боль, несмотря на всё, плясали насмешливые искорки.

– Хотя в следующий раз, – добавил он, и уголок его губ дрогнул, – можешь обнимать меня чуть... аккуратнее.

Следующий раз.

Он сказал – следующий раз.

Мои щёки вспыхнули так, что могли бы осветить всю эту проклятую пещеру.