Текст книги "Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

   Лидия написала Аристарху Сабурову. Благодаря хитрой уловке ей удалось отправить письмо так, что этого никто в доме не заметил. Ей было все равно, что он подумает – она жаждала его любви.

   Жажда оставалась неутоленной. Аристарх Сабуров не отвечал.

   Лидия написала снова, умоляя о свидании.

   Во время одного из визитов Сабуров обмолвился, что будет на службе в Исаакиевском. Лидия вздрогнула от восторга и возликовала. Он назначил ей свидание!

   Но в церкви ее ждало страшное разочарование. Сабуров совсем не замечал её, выстоял всю службу в правом притворе, среди мужчин, потом удивился, когда увидел её, и, казалось, совсем не был рад встрече. Говорил же и вовсе нечто непонятное. Что не может любить, что никогда не сможет посвятить себя женщине, что есть только одно такое существо, которое обладает совершенной и неисчерпаемой любовью и способно дать полноту любви. Это Существо уже любит нас, нам не нужно завоевывать Его любовь. Это существо – Бог. Человек по природе своей существо зависимое, и единственная, не вызывающая страданий зависимость – это зависимость от Бога. Мы плохие христиане, если не удовлетворяемся Его совершенной любовью и ищем любви подобных себе. Когда страдаешь от недостатка любви, вспомни о Господе – и теплее станет на душе, и поймешь, что у нас самый любящий Друг и Любимый, которого только можно представить в самых смелых мечтах. Чья любовь нам нужна еще? Любовная страсть – это пустое, отсчитай шестьдесят шесть дней и простись с нею...

   Лидия молча слушала мелодию его голоса и смотрела в его глаза.

   Она ничего не поняла из его слов, кроме того, что он не желает любить ее – и это понимание ранило ее стрелой навылет. Что происходит в душе, как рушится, распадаясь на осколки, воздушный замок нашей души? Слышны тихие стоны, но кто увидит боль сокрушенного сердца и разлом души? Лидия не хотела верить. Он просто не понял, как она его любит, он просто не понял, твердила она себе.

   Лидия снова и снова писала ему, назначая свидания, умоляя о встрече. Сабуров приходил, вялый и полусонный, почти не скрывая равнодушия. Ронял странные слова, говорил, что не может любить ее, что скоро уедет. Она ничего не понимала. В ее мире – мире марьяжных королей и дам червей – никто так не говорил.

   Он должен полюбить ее, просто должен.

   Между тем, она узнала, что имя Аристарха Сабурова среди девиц в свете произносилось с восторженным придыханием, о его победах над женскими сердцами ходили легенды. Правда, Макс Мещерский утверждал, что половина слухов – вздорная ложь, между тем как Протасов-Бахметьев, многозначительно улыбаясь, шептал, что про сабуровские интрижки и половины правды не рассказывают – ведь красавчик умеет прятать концы в воду. Однако, Герман Грейг убеждал всех, что абсолютно все, связанное с Сабуровым, – просто "мазурочная болтовня" да девичьи мечты.

   Княжны Любомирские рассказывали, что еще на Рождественском костюмированном балу у графини Шереметьевой Аристарх Сабуров произвел фурор. В отличие от многих разряженных гостей, он отдал дань костюмированному балу только бархатной черной полумаской, которую, впрочем, вскоре снял, засунув во фрачный карман и больше о ней не вспоминал. Девицы внимательно оглядывали молодого красавца, но он, уединившись в углу гостиной с членом Государственного совета генерал-адъютантом Гемариным, о чем-то долго беседовал с ним, а после направился на ужин – за стол английского военного атташе полковника Жерара и шведского посланника Рейтершельда.

   Дочь обер-гофмейстера князья Волконского и княжна Барятинская несколько раз прошли мимо, но замечены не были. Наталия, дочь графини Сперанской, и сестра княгини Шаховской, Татьяна Мятлева, лорнировали красавца и осторожно осведомлялись о нём. Лилия, дочь графини Шереметевой, и Анна, дочь графини Нирод, обмахиваясь веерами, не спускали с него глаз. Увы, время после ужина Аристарх Сабуров провёл за вистом с товарищем министра иностранных дел тайным советником Шишкиным, испанским посланником графом Виллагонзало и графом д'Аспремоном, а незадолго до конца бала исчез...

   Лидия жадно выслушивала все, что о нем говорили, но по-прежнему ничего не понимала. Княгиня Палецкая, заметив страсть девицы, всё же попыталась осторожно ее образумить.

   -И не думай даже, Лидия, пути не будет. Видала я уже такие глаза у мужчин...

   Лидия презрительно сморщила носик: тетка угадала слишком много, однако племянница тут же поспешила разуверить Марию Вениаминовну.

   -С чего вы взяли, тетя? Нужен он мне, как же!

   -А то я первый день на свете живу...– тетка не любила, когда её считали безмозглой дурой, и справедливости ради надо отметить, дурой отродясь не была, – не пялься на него, Лидия, такие мужчины счастья не приносят.

   -А какие приносят?

   Княгиня, удивившись, что та задала ей вопрос, а не выскочила, как обычно, из комнаты, внимательно оглядела Лидию. Высока и элегантна. Волосы редкого цвета выбеленного льна и нежная кожа великолепны, черты правильны, лицо невозмутимо-спокойное – ни восторга, ни возмущения не прочесть. Лидия была редкой красавицей.

   Рассмотрела княгиня и молодого Сабурова. Если это не бес, а человек... Княгиня попыталась оценить Сабурова, как мужчину, отметила ум и хладнокровие, невозмутимую сдержанность и внутреннюю сосредоточенность, скользящую в ледяном отблеске отороченных по краю болотной кромкой глаз. Непрост, очень непрост. Но не скажешь же заносчивой юной девице, что такой мужчина вовсе не для неё? Не поймет-с. Но вопрос, заданный племянницей, требовал ответа. Какие мужчины приносят счастье? А это как раз, дорогая моя, зависит от женщины. То, что осчастливит одну, у другой костью в горле застрянет. Однако, если мозги у мальчишки такие, как ей показалось, едва ли он удостоит тебя, Лидочка, вниманием. Да и будут ли для такого что-то значить женщины?

   Тем не менее, беды племяннице тетка не хотела.

   -Лидочка, тебе нужен человек помягче. Тонкий, душевный, чтобы понимал женскую душу...

   Лидия вздохнула. Слова тетки звучали просто издевкой. Почему она, признанная красавица, не может заполучить в мужья Сабурова? Тетушка же, не слыша возражений, продолжала.

   -Лучше предпочесть разумного и спокойного человека какому-то принцу из сказки.

   Лидия смерила тетю внимательным взглядом и снова ничего не сказала.

   -Такой же, как Сабуров, – тетка вздохнула, – это лунный свет на воде, блеск фейерверка. Это не для семьи, поверь, милочка.

   Однако, все теткины увещевания, как водится, пропали втуне.

   Вторая авторская ремарка.

   Однако, если уж признали мы видение господина Бартенева истинным, не пора ли нам определиться и с нечистью? Ведь беда господина Корвин-Коссаковского проистекала во многом от того, что неоткуда было почерпнуть ему понимание сути инкубов. Между тем, согласно каббале, демоны по желанию своему могут быть недоступны человеческому восприятию, и, по Нахманиду, являются они изнанкой Божественной эманации, книга же Зохар, возводит происхождение демонов к союзу между людьми и силами бесплотными, которые стремились обрести телесный облик, сожительствуя с людьми. Согласно той же книге Зохар, души совращенных ими порочных людей после смерти сами становятся злыми духами, а лурианская каббала говорит о них как о «клиппот», шелухе мироздания... Занимались демонами и христиане, но последний, кто в них глубоко разбирался, Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, чаще именуемый Парацельсом, умер без малого за три сотни лет до рождения Корвин-Коссаковского.

   Но что нам вся эта теория? Она, как сказал когда-то коллега Клодия, демон Мефистофель, всегда сера и скучна, и только древо жизни зеленеет пышно, трепеща на майском ветерке клейкими листочками. Поэтому оставим мудрые трактаты и вернёмся к нашему повествованию, лишённому всякого теоретизирования. Теперь пора обронить пару слов и о тех, кого так настойчиво и тщетно искал Корвин-Коссаковский.

   Клодий Сакрилегус, скажем по-свойски, редкой был гадиной, причём это не раз отмечал даже его товарищ, упырь Цецилий Профундус, который, как станет явственно из дальнейшего, ангелом тоже куда как не был. Не стоит определять место инкуба Клодия в иерархии демонов, для разумных вполне достаточно будет упомянуть, что происходил он из древнего и уважаемого рода римских ламий, и не последним был в рядах пакостников-совратителей девиц. В России он оказался в екатерининские времена, попав туда в качестве любовника одной итальянской певички, да так и остался здесь, полностью натурализовавшись. Был подлец оный не просто притягателен, а вызывал у женщин непреодолимое влечение, доводящее его жертв до умопомрачения. По нему сходили с ума, писали ему записки кровью, из-за него стрелялись и вешались. Клодий же методично записывал влюблённых в него дурочек в особый реестр и от души хохотал. Впрочем, нет. Тут мы маху дали. Он просто хохотал.

   Души же у него не было, ибо был он, как уже сказано, нежитью.

   Что сказать о Цецилии? Рода он был римского, старого и уважаемого – жрецов Эмпузы, жил в краях теплых, да вот беда, в составе Четвертого корпуса генерала Богарне влетел во время наполеоновского похода, не подумав, в эту мерзкую Россию. Нет, вначале-то в армии неплохо было, крови – залейся, но чем дальше в лес, тем больше болот. Тут-то и попался он в руки каким-то бесноватым пейзанам, что поймали его во время ужина да, повязав, швырнули в топь, обозвав его, уважаемого вампира, мерзким упырем. Впрочем, осмотревшись, Цецилий чуть успокоился. Жить и тут можно было. С годами он перебрался в столицу этой холодной империи, нашел сородичей и совсем обрусел. При этом со временем вкусы его утончились, и если раньше жрал он всё, что под зуб подворачивалось, то теперь, под влиянием дружка и соплеменника Клодия Сакрилегуса, стал гурманом и предпочитал кровь юных девиц, остальным же – высокомерно брезговал.

   Что касалось Постумия Пестиферуса, то ни в крови, ни в девицах он вовсе не нуждался, был особым видом нежити, именуемой пустотой. У него и обличия-то своего не было, ходил он в вечных личинах. Был он подлинно "клиппот" – шелухой мироздания, заражал пустотностью как чумным дыханием и, заболев пустотой, человек терял лучшие годы, отдавая их услаждающим пустым грехам, суете праздности и пошленьким мелодиям, иногда – унылому заблуждению пустозвонной мысли, а порой – утолению бессодержательного любопытства и туманным мечтаниям. Иной раз пустота – и это была лучшая из его трапез, – приводила жертву к отчаянному выстрелу в висок или к перилам моста. И точно, как от чумы, выживали от его дыхания единицы...

   Постумий, в отличие от сластолюбивого Клодия и прожорливого Цецилия, натурой был бестрепетной и спокойной, даже ленивой. Сам он любил забавляться наблюдением за разбегающимися на воде кругами, любоваться на облака, а еще – часто вглядывался в бездну. Но она этого не любила. Он пугал её.

   Постумий ещё на погосте наблюдал за перепалкой дружков со свойственным ему философским спокойствием, резонно полагая, что все девицы, да и не только они, развращенные Клодием и укушенные Цецилием, все равно рано или поздно попадут к нему на стол. А раз так – куда же торопиться и о чем беспокоиться?

   Ну, а Клодий-то, Клодий? Подлинно ли подобрался он к девицам-то? Ох, подобрался, еще как подобрался... Но не будем забегать вперед...

   Часть третья.

   Глава 1. Злоба дьявола.

   В людях добро смешано со злом и потому непотребно;

   в падших духах господствует и действует одно зло.

   Св. Игнатий Брянчанинов

   На следующее утро у своего родственника по матери, князя Шаховского, куда Корвин-Коссаковский зашел справиться о здоровье хозяина дома, поправлявшегося после сильной простуды, он встретил Александра Критского. Тот был всё так же тих, кроток и немного грустен. Он пожаловался, что сглупил.

   -Умные люди проводят лето на родине, а промозглую осень и зиму – в Италии. Я же с мая по октябрь проездил по Италии, а теперь обречён на петербургскую слякоть...

   -Где вы были в Италии?

   -Объехал почти всю, с августа жил в Болонье.

   Арсений удивился.

   -Мне казалось, вас привлекает живопись. Почему же Болонья?

   Критский засмеялся.

   -Да, после чудес Падуи, Феррары и Флоренции, Болонья – город без особых художественных волнений, но в ней есть что-то легкое, веселящее глаз. Это город счастливых и здоровых людей. Его окружают тучные житницы и виноградники, и никакое другое место не сравнится с Болоньей по изобилию и дешевизне всевозможной снеди, и итальянцы недаром называют ее "Bologna la grassa, жирная Болонья". Она славится красивыми женщинами, обильными ужинами, умными разговорами, хорошими концертами. Путешественники гостят здесь подолгу и уезжают с сожалениями. Я провел там два месяца... Для человека, свободно выбирающего, где поселиться, этот город всегда имеет преимущество легкости, но не пустоты, довольства, но не отупения, живости без суеты, образованности без педантизма. В Болонье весело ходить по улицам, и даже бесконечные аркады не делают их монотонными и хмурыми, как в Падуе...– Критский лучезарно улыбался, упиваясь своими воспоминаниями.

   Корвин-Коссаковский улыбнулся и проронил, что ему всегда больше нравилась Флоренция.

   – Вид на Болонью с первого взгляда немного напоминает вид на Флоренцию от Сан Миниато, но уже спустя мгновение сердце начинает грустить по горам Фьезоле, по синеве флорентийских далей, по серебристым оливкам, по благородному коричневому цвету флорентийского камня, по куполу Брунеллески. Немного светлее стены, немного краснее черепица на кровлях, иные линии улиц – и вот уже нарушена стройность образа, в котором раз навсегда запоминается Флоренция. И тонкая игла болонской падающей башни Азинелли остается беглым воспоминанием рядом с вечным силуэтом кампаниле Джотто...

   – Да, во Флоренции – все величие, все гений, все страсть Италии, – с улыбкой согласился Критский, – в Болонье же – только восприимчивость, только благоразумие. Бентивольо далеко до флорентийских Медичи. Их лица на медалях Сперандео или на фреске Лоренцо Косты в Сан Джакомо Маджоре кажутся грубыми, не одухотворенными. Да, этому городу, в котором столько веков течет уютная и приятная жизнь, не удалось совершить ничего великого, он не дал Италии ни одного гения, ни одного святого, ни одного героя. Можно подумать, что окружающие ее плодоносные поля и влажные пастбища не давали подняться от земли воображению ее художников и поэтов... – Критский улыбнулся, – но там спокойно.

   Теперь он печально вздохнул. Его черты – утонченно красивые – странно гармонировали с его рассказом. Он сам казался итальянцем, сошедшим с портрета Веронезе, человеком, потерявшим свою землю обетованную.

   В четверг Корвин-Коссаковский нанёс визит князю Михаилу Феоктистовичу Любомирскому. Он иногда встречал этого человека в свете: дородный, с шапкой курчавых волос и пышными гусарскими бакенбардами, он казался сошедшим со старого портрета минувшего века. Князь любил поболтать о былых временах, часто заводил философские диспуты о России.

   Заговорил он о ней и сегодня, тыча в газетный лист, сообщавший о новой осаде крепости Карс кавказским корпусом русской армии, потом шепотом, как посвященный, толковал о ходе операции. Потом ругал городские власти и вспоминал – кстати и некстати – Гоголя. Наконец философично заметил:

   –Ещё Мишле задавался вопросом о нашем народе, вопрошая, не есть ли он летучая пыль, что, взметнувшись в воздух, носится над русской землей? Или это вода, подобная той, что превращает этот безрадостный край в обширное грязное болото? Нет, уверял он. Песок куда надежнее, чем русский народ, а вода далеко не так обманчива...

   –Россия такая страна, о которой, что ни скажешь, все будет правдой. Даже если это откровенная чушь, – пробормотал в ответ Корвин-Коссаковский, то ли соглашаясь, то ли оспаривая. Его не интересовала политика. – О судьбах России впору гадать, ваша светлость. Кстати, – легким тоном осведомился он, – говорят, вы увлечены спиритизмом?

   Он рассчитал правильно: князь сел на любимого конька, и ещё четверть часа доказывал Корвин-Коссаковскому существование Верховной Силы, наставляющей нас на путь Божественного Провидения, восторженно цитировал "Книгу медиумов", что рассматривает дьявольскую природу зла, как результат невежества людей, показывая путь дальнейшего просвещения и очищения человека.

   –Злоба дьявола – мое заблуждение? – бездумно и изумленно вопросил Арсений Вениаминович, и тут же услышал, что зло является таким же необходимым элементом мира, как и добро, люди же по невежеству не понимают этого.

   Корвин-Коссаковский знал, что подобные взгляды неизбежно превращают исповедующих их в подлецов, а занятия спиритизмом приводят иных глупцов к одержимости, но сейчас спорить не стал – напротив, выразил предельное любопытство и крайний интерес, в итоге добился подлинной цели своих маневров: был приглашен на воскресный сеанс в дом князя.

   Такая настойчивость Арсения Вениаминовича диктовалась и боязнью его отпускать племянниц одних в то общество, где они окажутся без присмотра, и пришедшим ему в голову тревожным соображением: ведь нечисть собиралась совратить не только его племянниц, но и дочерей князя.

   Не начали ли они именно с них? Подслушанный на набережной разговор давал все основания для такого предположения.

   Надо сказать, что Корвин-Коссаковский дьявола вообще-то не боялся. Дьявол играет нами, когда мы не мыслим истинно и не имеем в душе Бога. Арсений же Вениаминович мыслил верно, верил истово и, к тому же, слишком часто видел их, – людей, похожих на дьявольские вирусы – нигилистов, атеистов, анархистов, декадентов, террористов, диссидентов да содомитов, тех, кто заражают общество, как раковая опухоль, парализуют здоровые силы, внося хаос в мозги и порождая неустойчивость в душах. Они появились именно тогда, когда «просвещение» подорвало в людях веру в дьявола, и образованному человеку стало стыдно верить в существование отвратительного существа с хвостом, с когтями, с рогами... Лютер еще видел его и даже швырнул в него чернильницей, но у просвещенного европейца уже не было веры в сатану. Но как только исчезла вера – в нем почему-то загорелось желание узнать о дьяволе побольше, угадать его мысли и желания и даже перевоплотиться в него... Убив Бога, человек поставил себя на его место, убив дьявола – он тоже возжелал стать им сам.

   И вот, искусство стало воображать дьявола, а философия занялась его теоретическим оправданием. Дьявол, конечно, "не удался", человеческое воображение не способно вместить его, но появился демонизм сомнения, отрицания, гордости, бунта, похоти, разочарования, горечи, тоски, презрения, эгоизма и даже скуки. Поэты изображали Прометея, Денницу, Каина, Дон-жуана, Мефистофеля, развернули целую галерею "демонических" людей, причем все они оказались чуть ли не гениальны и были воплощением "мировой скорби", "благородного протеста" и какой-то "высшей революционности". Одновременно возродилось мутное учение о том, что "темное начало" есть даже и в Боге.

   Отвержение черта сменилось оправданием его, а Бога, душу, добродетель, грех, истину и вечную жизнь – стали поносить, как груду лжи. А между тем сколько дьявольщины вдруг проступило: один за другим повыползали из непонятных бездн бесноватые спасители земли Русской, одержимые нелепой идеей спасения народа – с бомбами, с безжалостной злостью к незнаемому ими самодержавию, дышащие убийством и похотью.... Кто не видал таких людей, тот не знал зла и не имел представления о подлинно дьявольской стихии. Корвин-Коссаковскому эти люди казались "черным огнем", он знал их вечную зависть, неутолимую ненависть, воинствующую пошлость, беззастенчивую ложь, бесстыдство и властолюбие, попрание духовной свободы и жажду всеобщего унижения.

   Господи, спаси и сохрани...

   Арсений ненавидел дьявольщину, но то, что видел Бартенев, было для него непонятным. Описание друга рисовало нечисть в чистом виде, циничную и голодную, но как найти ее среди людей? Какой облик она примет?

   В своей библиотеке он на дальней полке откопал старинную книгу о том, как проступают в человеке черты диавольские и вяло перелистывал страницы. "Многообразны проявления злых духов. Дьявольский огонь скрыть нельзя". "Сатанинские люди узнаются по глазам, по улыбке, по голосу, по словам и по делам. Тот, кто занимается чёрной магией, незаметно становится сам, и по лицу, и по голосу дьяволообразным" "Лик человека – зеркало внутренней чертовщины: рыжий цвет волос, стеклянный взгляд и выпученные глаза, косоглазие и заостренные уши, тики, большие родимые пятна, поросшие волосами..."

   Он узнал, что хромота – традиционный признак лукавого. От "одержимых дьяволом" исходит необъяснимый дурной запах. У них, как правило, холодное тело, кожа без морщин – гладкая и натянутая, необычайная физическая сила, чрезвычайная бледность или же темнота лица. Характерная "чёртова мета" – сросшиеся пальцы. В праздной голове резвится дьявол. Потакай своим прихотям, наслаждайся, извлекай из всего выгоду, мсти всем – вот проявления бесовщины. Ещё один признак демонизма – боязнь остаться наедине с собой, со своим бесом. Вот человек и ищет себе разнообразные "занятия", увлекая в них окружающих. Классическая картина одержимости – побелел, глаза сверкают, ничего не слышит. А потом ничего не помнит. Истеричный смех – один из симптомов дьявольщины. Дьявол много смеётся, он смеётся всегда. "С хохотом и визгом...".

   Люди сатаны неискренни до мозга костей, обманывают, обольщают, льстят. Изломанные и запутанные, лживые и фальшивые. Характерна словесная шелуха, "лишние слова", склонны всё и вся оспаривать, чтобы доказать обратное. Для них характерно внезапное исступление, вспышка, агрессия, они буквально кипят необъяснимой злостью. Бес не даёт людям успокоиться. Это смерч, который не мчится никуда, а крутится столбом на одном месте. Это пламя, которое не греет, и переполненность, за которой пустота... "Демоны имеют человеческое обличье, но в отличие от людей, не отбрасывают тени..."

   Все это ничем ему не помогало. Все гости в зале у Екатерины Нирод тени отбрасывали, все были равно спокойны, воспитаны, галантны... Никто не хохотал и не имел родимых пятен, заостренных ушей или косоглазия, никто не хромал и не был рыжим. Но чему удивляться? Ему нужны были не люди, одержимые дьяволом и служащие сатане, но, напротив, нелюди, принявший человеческий облик, нечисть, притворявшаяся людьми...

   Глава 2. Гостеприимный дом князя Любомирского.

   Это Бога нужно уговаривать,

   а черту – только шепни...

   Й.В. Гете

   В воскресение Корвин-Коссаковский появился с племянницами в доме князя Любомирского на Большой Конюшенной. Предварительно он узнал всё, что мог, о самом князе. Михаил Феоктистович лицом был довольно известным. Радушный хлебосол и именитый меценат, он был одновременно ярым поклонником Луи Люка, Антуана Фабра д'Оливе, Александра Сент-Ива д'Альведейра и Луи Клода де Сен-Мартена, зачитывался «Трактатом о реинтеграции существ в их первоначальных качествах и силах, духовных и божественных» Мартинеса де Паскуалли, и в известных кругах слыл спиритом.

   Дом князя показался Арсению Вениаминовичу пошловато роскошным: слишком много было кругом позолоты, мрамора и бархата. Среди гостей толпились те, кто подлинно интересовал его, те, кого Корвин-Коссаковский знал понаслышке, и те, кого он никогда не хотел знать. Тут были Аристарх Сабуров, Даниил Энгельгардт, Герман Грейг и Александр Критский. Позже появились Макс Мещерский и Всеволод Ратиев.

   Арсений Вениаминович приветствовал хозяина, сказал, что в сеансе участвовать не будет, так как несведущ в мистике, но с удовольствием понаблюдает, а пока прочтёт трактат Мартинеса, о коем много наслышан. Он и вправду сел у окна с трактатом, точнее, закрылся им, и стал внимательно разглядывать гостей.

   Корвин-Коссаковский был рад, что все гости собрались в одном зале, все у него на глазах – часть за вистом, другая – играя в преферанс. Как ни странно, вокруг хозяина собрались не старики, а молодежь, говорили о привидениях, о магнетизме – это было любимая тема разговора в присутствии Любомирского.

   Племянницы Корвин-Коссаковского шептались с дочерьми князя, при этом Арсений Вениаминович заметил, с каким странным видом, болезненным и экстатическим, смотрит Нина на молодых людей, но понять, на кого конкретно устремлен её взгляд, не смог. Зато Лидия выдала себя с головой – она торопливо подошла к Аристарху Сабурову и поздоровалась с ним. Он склонил голову в поклоне, но вид имел равнодушный и спокойный. Даже вялый.

   Тут Корвин-Коссаковский заметил ещё одну странность: Макс Мещерский явно с неприязнью смотрел на Критского, и, одновременно бросал странные взгляды на Сабурова. Первого он старался оттереть от девиц Черевиных, а последнего явно ненавидел, ибо при взгляде на него его шальные глаза наливались злостью.

   Ратиев тоже подошел к девицам. Корвин-Коссаковский слышал, как он делает любезный комплимент Нине Черевиной, называя ее истинным медиумом и утверждая, что она не должна волноваться – у нее обязательно получится. Это же горячо подтвердила и Анастасия Любомирская, бросив быстрый взгляд на Грейга, тот же явно обхаживал Елизавету Любомирскую, что-то шепча ей на ухо, пользуясь, как понял Корвин-Коссаковский, свободой царящих в доме нравов, Даниил Энгельгардт оживленно говорил о чем-то с Александром Критским, между тем Аристарх Сабуров препирался с хозяином дома. Он напомнил ему случай с княжной Барятинской. Та увлеклась спиритическими сеансами, вначале вызывала духов умерших родственников, потом известных личностей. Тут на контакт со спириткой вышел дух, назвавшийся Велеросом. По прошествии нескольких дней в доме княжны стали раздаваться постукивания, шелест невидимой одежды, поскрипывания и вздохи. Вскоре стала являться призрачная мужская фигура, а через полгода несчастную забрали в дом скорби с умопомешательством...

   -Я бы на вашем месте, мадемуазель, – обратился Сабуров к Нине Черевиной, – не занимался всей этой чертовщиной. Это весьма опасно.

   Его неожиданно поддержал Александр Критский.

   -Я со своей стороны всё больше прихожу к убеждению, что это действительно чертовщина. Никогда не поверю, что душа, искупленная Спасителем, может после смерти вертеть столы, чтобы убедить нас в своём бессмертии.

   Возник спор, Ратиев счёл спиритизм безобидным развлечением, Грейг видел в нем забаву, а князь Любомирский – даже положительное духовное искание. Энгельгардт полагал его шарлатанством. Критский только пожимал плечами.

   Корвин-Коссаковский вздохнул. Сложнее всего с Истиной в те времена, когда всё кажется истиной. Иные же идеи, особенно оккультные, были не столько убедительны, сколько заразны. Они носились в воздухе, как бациллы, гоняясь за умами, и заражали нетвердые головы удручающим вздором. Иные глупели просто на глазах.

   -Это не шарлатанство, – заявил тем временем Критский, – при самом скептическом уме тот, кто присутствовал на сеансах, не может отрицать чего-то действительно сверхъестественного, но все эти пустые ответы на пустые вопросы кажутся мне не очень достойными духов. Я отношу их к тем, которых блаженный Августин в своём "Граде Божием" называет духами лжи, – к тщеславным, любопытным, лукавым, пустым. В древности они выдавали себя за богов, в века последующие одержимые ими звались колдунами, а в наше время они превратились в стучащих духов.

   -И трудно понять, – кивнул Сабуров ему в ответ, – как люди, которые никогда не доверились бы незнакомцу, наивно доверяются неизвестным потусторонним существам, которые к тому же столь часто попадаются на лжи...

   Корвин-Коссаковский не участвовал в споре, но весьма удивился мнению, высказанному Сабуровым и Критским, однако тут же подумал, что, если один из них, а то и оба – подлинно – "духи злобы поднебесной", то ничего естественнее такого притворства с их стороны и быть не может. Но мнение остальных было еще более непонятным. Арсений Вениаминович снова почувствовал себя усталым, старым, запутавшимся в ситуации.

   Но одно было для него бесспорным: Лидия была страстно влюблена в Аристарха Сабурова, смотрела на него как на солнце, притом, что сам он, несомненно, тяготился вниманием девицы. Он не пытался вызвать её ревность, ухаживая за княжнами Любомирскими, но на Лидию внимания не обращал, за столом сел между мужчинами, говорил тоже только с ними. Но Корвин-Коссаковский тоже был мужчиной и понимал, что, если Сабуров подлинно решил покорить девицу, то действует абсолютно правильно: его внешность сама по себе была огнём свечи, на пламя которой глупые девицы летели, как мотыльки на свет, и сгорали. Красота – злая мистика, она дурманит и кружит голову, парализует волю и разум, влечёт, как дудочка гамельнского крысолова. Она способна свести с ума особ и поумнее Лидии Черевиной, и как предотвратить её гибель? Корвин-Коссаковский и на минуту не допускал мысль, что такой, как Сабуров, может жениться на Лидии. Даже если допустить, что он не инкуб, не демон-искуситель, а человек, что ему в Лидии, пустой, неумной, кокетливой девчонке? А Сабуров был явно умён. Когда Арсений Вениаминович сел за стол с игроками в вист – он с удивлением убедился в необыкновенных талантах Сабурова: тот словно обладал шестым чувством, феноменальным чутьем игрока, и Корвин-Коссаковский снова вздохнул.

   С такими мозгами он мог дурачить юную красотку Лидию, как ребенка.

   При этом Сабуров высказывал сегодня взгляды разумные и спокойные. Когда за столом разговор зашел о революционерах, Сабуров назвал их орденом безбожных монахов.

   -С аскетической суровостью, с фанатической ненавистью к инакомыслящим и сектантским изуверством этот орден трудится над созданием больших яслей, из которых собирается кормить человечество, кое они, похоже, считают просто овечьим стадом...

   -Стало быть, вы придерживаетесь традиционных верований – семья и отечество? Новомодные принципы эмансипации вам чужды? – осторожно спросил Корвин-Коссаковский.

   -Женщине разумной и хорошо воспитанной столь же противно посягать на права мужчины, сколько разумному мужчине – злоупотреблять слабостью женщины, – задумчиво обронил Сабуров, – если он не выродок, конечно...

   Корвин-Коссаковский внимательно поглядел на него и ничего не сказал, вспомнив, что именно этого человека в Париже называли "выродком". Арсений был почти уверен, что это и есть инкуб Клодий Сакрилегус.

   Неожиданно Сабуров снова заговорил, причём, обращаясь к гостям Любомирского.