Текст книги "Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

   Полевой далее сообщил, что появился Николаев вначале у княгини Барятинской, потом вступил в Яхт-клуб и начал играть. Играл счастливо, и выигранные деньги сделали ему состояние. Всегда хорошо настроенный, он не отзывался никогда ни о ком дурно – что было следствием расчета, а не благодушия, – Николаев сблизился в Яхт-клубе с влиятельными лицами, собутыльником и увеселителем которых вскоре и стал.

   Потом стало признаком хорошего тона иметь у себя Николаева за завтраком и обедом. Его видели в балете – в первом ряду, на скачках – на барьере всегда с сигарой во рту, всегда навеселе, беспрерывно повторяющим одно и то же словечко "шикарно". Единственная неудача постигла этого баловня судьбы, когда он однажды в день полкового праздника кавалергардов ожидал флигель-адъютантские аксельбанты, о которых хлопотала за него перед царем одна великая княгиня, но император назначил своим флигель-адъютантом не Николаева, а Михаила Пашкова. Николаев же удостоился этой чести позднее, протанцевав котильон с царицей. Потом, после командования драгунским полком в Ковно, получил он в Кавалергардский полк, и с тех пор можно о жизни его сказать в нескольких словах: завтраки, счастливая игра, обеды, ужины, скачки и увеселения. Он жил на такую широкую ногу, как будто имел тысяч двести годового дохода.

   Корвин-Коссаковский подивился:

   -Дивная судьбина. И чем же всё кончилось? Дуэль?

   -Да нет... Рак печени... Внезапно. У него и не болело-то ничего. Похороны были такие пышные, что, если бы он мог говорить, вероятно, сказал бы: "Шикарно, очень шикарно"...

   Арсений Вениаминович молчал. "Ладно, княжон Любомирских и девиц Черевиных делите по-свойски, кто что ухватит, – подытожил мерзавец, – девочки шикарны, что и говорить..." Он помнил, сколь чужеродно и нелепо прозвучала эта фраза в устах Бартенева. Что же, похоже, он был на правильном пути.

   Тут Арсений Вениаминович спохватился.

   -А похоронен он где?

   -Ну, – замялся Полевой, – того не знаю, но разузнать нетрудно.

   Он тут же получил недвусмысленное указание: до конца дня узнать это, с чем и откланялся.

   Арсений, оставшись в одиночестве, задумался. Предпринимать расследование, руководствуясь ночным видением на кладбище, ему еще не приходилось, текущих дел накопилось множество, отрывать силы полиции на фантомы и призраки было нарушением всех служебных инструкций, и что, собственно, он может найти? Тем более, что шёл он по следу того существа, которое, по рассказу Бартенева, было настроено как раз наиболее миролюбиво. Но других путей не было, а царапина в душе, нанесенная видением Порфирия, кровоточила. Девочки были родной кровью, что добавляло ему настойчивости и заставляло пренебрегать делами.

   Ещё до обеда Корвин-Коссаковский направился в дом графини Нирод.

   Екатерина Петровна приняла его немедля и, хоть и посетовала, что залы её будут переполнены, ссудила его двумя пригласительными – отчасти потому, что её нравился этот таинственный человек из полиции, отчасти – женским чутьём поняв по его пасмурному виду, что привёл его к ней совсем не праздный интерес. Напоследок она вежливо осведомилась, будет ли у неё его сестра? Ей, её супругу, её очаровательной дочери и племянницам послано приглашение. Арсений кивнул, и ему стоило большого труда скрыть болезненную гримасу на лице.

   Ну, конечно, как же иначе-то? Всё одно к одному.

   На обед Арсений Вениаминович приехал домой, и снова задумался. Он сомневался, что Николаев похоронен именно на Митрофаньевском погосте, а раз так, стоило подождать с выводами. Рассказ Полевого, однако, рисовал портрет, удивительно походивший на описанного Бартеневым мертвеца. И даже словечко "шикарно" сходилось. Корвин-Коссаковский не сомневался, что получит нужные ему сведения уже в конце дня: Леонид Полевой отличался удивительной исполнительностью. Пока же, механически жуя телячью грудинку, Арсений Вениаминович размышлял о том, рассказать ли сестре Марии о видении Порфирия? Он не опасался, что его примут за сумасшедшего, ибо сестрица была женщиной разумнейшей, но чувствовал себя странно униженным этой историей и опасался смутить и сестру. Думал он и том, что предпринять, если окажется, что покойник опознан им правильно? Он решил разыскать его адрес и разузнать там о Николаеве, что удастся.

   О дальнейшем пока не раздумывал – не было смысла.

   Заглядывать слишком далеко вперед – недальновидно.

   Глава 4. Чумная песенка призрачных часов.

   Хитрость дьявола превосходит

   изощренностью ум человеческий.

   «Цветник» Дорофея

   Досье тайной полиции – не вершина знаний о человеке, но кое-что оттуда извлечь можно. Полевой подтвердил свою высокую репутацию и уже к пяти пополудни нашел нужные начальнику сведения, причём, удивившие его самого. Брови Леонида Александровича снова были подняты.

   -Николаев-то, оказывается, – племянник Татьяны Перфильевой, известной питерской ворожеи, почившей лет десять тому назад! К ней, представьте, великие княгини ездили, и она же предрекла день и час смерти императрицы Александры Федоровны. Говорили, в белые ночи над могилой её на Митрофаньевском погосте зеленоватое свечение и молочный туман стелется. Померла она лет шестидесяти. Так, оказывается, Николаева рядом с теткой и похоронили-с...

   Если Корвин-Коссаковский чему и удивился, то это именно тому, что он вовсе не удивился. Он ждал чего-то подобного, но, если тётка почила не так уж и давно, непонятно, как её могила оказалась на дорогом участке кладбища, среди захоронений тридцатилетней давности? Впрочем, с деньгами и связями для неё могли местечко поприглядней расчистить, раз клиентура была солидная. Что до племянника, то насколько он был близок с тёткой-то? Почему его похоронили рядом? Просто родня решила использовать хороший участок или имелось распоряжение умирающего? Но почему на могиле нет даже имени?

   Но вопросы эти были праздными, задаваться ими можно было сколько угодно, ответа же не предвиделось. Однако в рассказе Леонида Александровича мелькнула одна странность, которую не преминул заметить Корвин-Коссаковский.

   -Ты говоришь, покойник-бонвиван в моде был. Но желающих в тех кругах вертеться больше, чем тех, кого туда впускают. Его пустили по знакомствам тётки?

   Полевой заморгал белесыми ресницами.

   -Да вряд ли. Скорее – из-за рожи. Видный он был из себя, рослый. Женщины оглядывались. Не иначе, чей любовник. А может, и иная причина была... Дело в том, что отца его никто не знает, да и мать – тоже. Про то, что у тетки сестры были – никто не сказал. Родства его никто не знает, у кого ни спроси, плечами все пожимают. Да и три года минуло – чего помнить-то?

   -Даже так... – Арсений Вениаминович несколько секунд задумчиво разглядывал чернильницу и пресс-папье на столе, хоть решительно ничего интересного в них не содержалось, потом кивком отпустил Полевого. Он вдруг вспомнил, что, согласно рассказу Бартенева, покойник почему-то назвал девиц кузинами. Но почему? Кузеном девиц был только его сын...

   Однако Полевой не ушёл, но остановился в дверях и обернулся.

   -Вы просили разузнать... А тут факт один есть удивительный. Старуха Перфильева снимала квартиру в доме Крупенникова, на Большой Дворянской, так, говорят, там и сегодня по ночам стоны слышны и похоронная музыка, стук и скрежет, силуэты какие-то мелькают. И сдать эту квартиру не получается...

   -Это возле гимназии Шуйской?

   Полевой кивнул.

   -С завтрашнего утра разыщи список жильцов этого дома и сугубо узнай, с какого года кто живёт.

   Полевой, берясь за поручение, никогда не спрашивал начальника, зачем ему нужны те или иные сведения, и Корвин-Коссаковский ценил его, в частности, и за это. Сейчас Арсения Вениаминовича мучила совесть, он тратил время подчиненного на сугубо личные дела, но тревога пересиливала угрызения совести.

   По уходе Полевого его превосходительство некоторое время занимался текущими делами, но только покончил с ними, осторожно вынул из сейфа шахматную доску, поставил перед собой и задумчиво разыграл дебют Giuoco Piano, потом белые и черные клетки расплылись перед его глазами, он перестал видеть фигуры, уйдя в себя.

   Что ж, он сумел узнать больше, чем ожидал. Оставалось наведаться в дом на Большой Дворянской и там навести справки. Но о гадалке, умершей десятилетие назад, многого не узнаешь, ведь в доходных домах жильцы меняются часто. Но даже найдись там старый квартирант – едва ли всплывет что-то важное. Две удачи подряд Корвин-Коссаковский никогда не ждал.

   За окнами осенний вечер по-прежнему шуршал холодным дождем, стемнело рано. Арсений велел подать экипаж и решил ехать домой, при этом приказал сделать немалый крюк по Большой Дворянской. Тридцать третий дом, помпезный, четырехэтажный, с виду ничем не выделялся в ряду столь же величественных строений, и его превосходительство задумчиво окинул взглядом подъехавший к дому экипаж с красными лакеями и даму под вуалью, в горностаях, осторожно сошедшую по шумно отложенной подножке внутрь дома. "Публика чистая-с", снова вспомнились ему слова прыщавого каменотеса. Да, это было верно.

   Он велел ехать к себе на Лиговский. После ужина долго сидел в гостиной, не зажигая огня, глядя, как в свете фонаря на углу шевелятся ветви старого клена, образуя на стене причудливые узоры. Мысли в голове кружились странные, темные и пугающие, на стене рисовались очертания черепов и скелетов, летучих мышей и змей.

   Арсений покачал головой и пошел в спальню, молясь, чтобы дурные видения не помешали выспаться.

   И сон его был черен и пуст, он спал, точно засыпанный пудом душистого сена.

   На следующий день помощник появился в кабинете Корвин-Коссаковского около полудня. Как ни странно, жильцы доходного дома Крупенникова отличались постоянством: пять человек квартировало там два десятилетия, и двое – в том самом парадном, где жила старуха. Корвин-Коссаковский не поверил глазам, когда увидел в списке имя Генриха Брандта, чиновника Министерства путей сообщения, их с Порфирием Бартеневым бывшего одноклассника.

   Невероятно. Ему выпала еще одна удача, а удача, она как женщина: если не искать с ней встреч, она обидится и придёт сама. Впрочем, Арсений Вениаминович тут же и скрестил пальцы. Не стоит радоваться заранее – мужчина едва ли будет помнить гадалку, на это нелепо было и рассчитывать, но Генрих все же мог бы порекомендовать его другим жильцам, и самой перспективной Корвин-Коссаковский счёл Софью Одинцову, семидесятилетнюю матрону, вдову действительного статского советника, проживавшую на третьем этаже под квартирой покойной провидицы.

   Полевой же получил новое задание – раздобыть полный список приглашенных в дом графини Нирод в пятницу.

   Сам Корвин-Коссаковский нарочито задержался на службе, чтобы застать Генриха дома. Близки они никогда не были, но никогда и не враждовали. Арсений при этом хорошо помнил пунктуального и спокойного флегматика Брандта и, хоть прошло почти тридцать лет, как они виделись в последний раз, не верил, что такие люди меняются.

   И он не ошибся. Брандт узнал его, удивился визиту, но улыбнулся и с невозмутимой сдержанностью спросил, чем обязан счастью видеть бывшего однокашника? Да, от этой натуры романтики было не дождаться. Понимая, что задерживает ужин Генриха Карловича, Арсений торопливо спросил:

   -Я узнал, что ты живёшь в этом доме двадцать лет. Меня интересует Татьяна Перфильева, гадалка, умершая лет десять назад. Она жила в твоём парадном на четвертом этаже.

   Когда перед тобой умный человек – это тоже удача. Брандт внимательно посмотрел на Корвин-Коссаковского и кивнул. Он не счёл нужным задавать пустые вопросы и спокойно подтвердил:

   -Жила. За ней часто присылали из Мариинского, из Мраморного да и из Николаевского дворца, – он с иронией посмотрел на Корвин-Коссаковского, предлагая ему самому оценить этот странный факт.

   -Как выглядела?

   -Как ведьма из старой немецкой сказки, что Гензеля и Гретель съесть хотела. Горбата, глаза, кстати, – он усмехнулся, – на твои похожи. Вы не родня? – Корвин-Коссаковский с усмешкой покачал головой. – Она порой так глянуть могла, клянусь, язык к гортани прилипал. Но не шарлатанка, я не слышал, чтобы не сбылось у неё что-то. Клиентуры ходило, о! – он завёл глаза под потолок, – жене моей предсказала, представь, что двойня будет. И угадала. Мне напророчила как-то походя, что к Рождеству, я асессором тогда был, меня чином обойдут. И опять – в точку. Я еще десяток рассказов по городу про ее предсказания слышал. Старуха явно с чёртом зналась– всё сбывалось точка в точку.

   – А племянника её ты знал? Красивый молодой человек.

   Брандт удивлённо покачал головой.

   -Да кто его знает, кто у неё в племянниках-то был? К ней народ косяками ходил, и купцы, и преподаватели университетские, и офицеры. Да что там, генералы бывали, а когда из Николаевского дворца за ней посылали, так караул полицейский снаряжали. Странно, что ты этого не знаешь...

   Корвин-Коссаковский спокойно заметил, что полицейский департамент – не маленький, одно отделение редко знает, что делают в другом...

   -Хотя постой, – резко оборвал себя Брандт, – племянник... Не племянник – племянницы у нее были! И брат был, в карете приезжал пару раз, и две девочки с ним. Она его братом называла.

   -А звать его как, не припомнишь?

   Брандт покачал головой.

   -Я и не знал того никогда.

   -А кто сейчас там живёт?

   – А никто. В квартире её до сих пор никто дольше месяца-двух жить не может. Хозяин всех гадалок проклял.

   -Что так?

   Брандт пожал плечами.

   -Не знаю, кто на что жалуется. Последним там банкир жил, Нейман, въехал в сентябре, а в начале октября съехал. Он сказал, что у него тошнота там невесть с чего начиналась – в столовой и в гостиной, а в спальне – колотило, под двумя одеялами согреться не мог. А вот года четыре назад там месяц жила вдова одна, имени, прости уж, не помню. Та жене моей говорила, что ей в квартире этой постоянно казалось, что кровь начинает появляться отовсюду, на обоях, на постели, страх невозможный сковывал, ни пошевелиться, ни крикнуть. С остальными жильцами я не разговаривал. Но там никто не задерживается. – Брандт бросил быстрый взгляд на однокашника, и добавил, – ключи у истопника нашего, Ефрема Корпелова. Я же понимаю, что полицейский не утерпит, чтобы нос в чёртово гнездо не сунуть. Но снимать квартирку не советую.

   Запахи из столовой свидетельствовали о гусе с яблоками и сдобном пироге, оттуда доносились детские голоса, и Корвин-Коссаковский понял, что не стоит больше злоупотреблять временем Брандта, тем более, что он узнал всё, что хотел. Арсений распрощался, но, после того, как оказался в парадном, задумался. Он вообще-то не собирался посещать квартиру Перфильевой, однако теперь подумал, что вполне может и заглянуть туда, хоть и не понимал, зачем. Старуха отдала душу Богу – или чёрту, – десяток лет назад, что он там найдёт? Но вспомнив, что хотел потолковать с Софьей Одинцовой, Арсений Вениаминович и вправду спустился вниз, сообщил истопнику о желании посмотреть свободную квартиру на четвертом этаже, взял ключ и поднялся по лестнице к двери с латунной табличкой "8".

   Войдя, изумленно осмотрелся. Из прихожей с роскошным комодом на маленьких ножках и изящной вешалкой арочный проход вел в квартиру. Комнаты были обставлены ампирной мебелью наполеоновских времен, мелькало темное дерево с бронзовыми фигурами, лирами, львиными головами и сфинксами, венки, лавры, щиты и мечи. Обивочной тканью служил тяжелый роскошный шелк, затканный геральдическими узорами, портьеры сшили из той же помпезной ткани с бордовыми полосами и геральдическими символами – и это сугубо удивило Корвин-Коссаковского: стало быть, обставлялась квартира на заказ. Он обратил внимание, что шелк портьер и обивки старый, но не потертый, сделанный не во Франции, а в России, ибо мебель была карельской березы. В комнате стоял несколько затхлый дух, как обычно в нежилом помещении. Интересно, комнаты были меблированы хозяином? Когда?

   Корвин-Коссаковский прошел в соседнюю залу и замер. На столе в центре комнаты лежали карты и фишки для покера, тут же рядом валялись золотые монеты и ассигнации. Стулья были расставлены вокруг стола, некоторые отодвинуты. Арсений почувствовал, что его сковывает липкий страх, ему показалось, что стол был оставлен игроками только что, ибо никто не бросил бы на столе несколько тысяч рублей. "Господи Иисусе, сыне Божий, спаси и помилуй меня, грешного", прошептал, весь трепеща, Корвин-Коссаковский, осенил себя крестным знамением и торопливо вышел в прихожую.

   Здесь снова вздрогнул: на бюро лежали часы изящной ювелирной работы с крышкой из белого золота, украшенные фигуркой скорпиона, инкрустированного бриллиантами. На конце хвоста скорпиона алело драгоценное жало с рубином насыщенного красного цвета огранки "кабошон". Это была вещь баснословной цены.

   Арсений почувствовал, как по вискам его заструился холодный пот: он, войдя, бросил взгляд на комод. Там ничего не было. Часы появились, пока он был в гостиной. Несколько секунд Корвин-Коссаковский неподвижно стоял в дверях, продолжая, как заклинание, повторять Иисусову молитву.

   Наконец открыл двери на лестницу и снова остановился на пороге.

   В квартире стояла пугающая, мертвая тишина. Арсений решился. Он сделал шаг к часам, методично перекрестил их и нажал кнопку сбоку на корпусе. Крышка щелкнула и распахнулась, а через мгновение вдруг раздались аккорды жуткой чумной песенки.

   Jeder Tag war ein Fest,

   Und was jetzt? Pest, die Pest!

   Nur ein groß' Leichenfest,

   Das ist der Rest.

   Augustin, Augustin,

   Leg' nur ins Grab dich hin!

   Oh, du lieber Augustin,

   Alles ist hin!

   Не закрыв крышку часов, напрочь забыв об Одинцовой, Арсений Вениаминович нервно рванулся к выходу, захлопнул дверь, дважды провернул ключ в замке и побежал вниз по лестнице, перескакивая через две ступени.

   Истопник был внизу, Корвин-Коссаковский всунул ему в руки ключи, пробормотал что-то неразборчивое и выскочил из парадного. Приходить в себя стал уже в экипаже, отдышался, утёр пот с висков, смирил дыхание. Теперь ему стало стыдно за свое малодушие. Он пытался успокоить себя тем, что ничто не страшно только дураку, но по-прежнему испытывал в душе отвращение к себе. Трусливое ничтожество, чего он перепугался? От мерзостного ощущения собственной трусости хотелось напиться. Однако добравшись домой, уединился в спальне и снова задумался. Чем можно было объяснить карты на столе? Тем, что бывший квартирант, пока не истёк срок аренды, пускал в квартиру друзей. Но если они играли в гостиной, почему не убрали фишки, не сложили колоды, а главное-то – почему не забрали деньги? Насколько успел заметить Корвин-Коссаковский, там было две-три тысячи. Но это, как он помнил, все-таки не столько испугало, сколько удивило и чуть насторожило его. Испугался же он, когда увидел часы на комоде. Его поразило именно то, что они появились невесть откуда в пустой квартире. Он, войдя, не запер дверь, но полагать, чтобы кто-то за его спиной, пока сам он был в гостиной, открыл дверь, положил на бюро часы – баснословной цены! – и исчез, не удивившись открытой двери и никого не окликнув? Нелепица.

   Значит, часы лежали на комоде, когда он вошел.

   Вот тут и начиналась чертовщина. Часов там не было. Арсений твердо помнил и готов был подтвердить под присягой, что на комоде ничего не было. Не было, господа. Крышка комода была перед зеркалом, войдя, он осмотрелся, отметил дороговизну мебели, оглядел комод и вешалку. Не было там ничего, не мог он не заметить переливов камней и пламенеющий на хвосте скорпиона рубин, ведь после именно вспышкой бриллиантов в полумраке он и был испуган.

   Тут Корвин-Коссаковский и вовсе помрачнел, встал с кровати и наполнил бокал коньяком.

   Бартенев рассказал, что призрак из могилы вынимал из жилетного кармана часы – блеснувшие чем-то алым, и сказал, что они были со змеей и пели старинный немецкий гавот. Немецкий гавот... Хвост скорпиона на часах был длинен и загибался вверх... Не показался ли другу этот хвост скорпиона змеей? Неужто это те самые часы, Господи? Арсений содрогнулся. Нет, бред, чертовщина.

   Корвин-Коссаковский дал себе слово заехать завтра к другу в Михайловскую академию, а пока почувствовал, что силы – душевные и физические – покидают его. Он залпом выпил несколько глотков коньяка и отвалился на подушку.

   Он уже засыпал, но тут в полном безмолвии вдруг услышал рядом с собой движение, словно кто-то тихо подкрадывался к нему, и увидел старуху Перфильеву: с мертвыми черными глазами, согнув крючковатые пальцы, дыша трупным смрадом, она тянулась к нему. Ужас подкинул Арсения над постелью, он вскочил и сел, вцепившись в одеяло. Перед глазами плыл густой туман да жуткое лицо мертвой старухи.

   В спальне никого не было. Арсений торопливо поцеловал нательный крест и забормотал: "Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога..." В глазах просветлело.

   Сердце забилось спокойно и ровно, он снова откинулся на подушку и вскоре уснул, теперь без миражей и призраков.

   Глава 5. Новый визит на чёртову квартиру.

   «Если Бог за нас, то кто против нас?»

   апостол Павел

   Служебные дела поглотили все утро, но Арсений Вениаминович ни на минуту не забывал о вчерашнем. Выбраться к Бартеневу смог ближе к обеду и, по счастью, застал Порфирия Дормидонтовича как раз в перерыве лекций. Тот поднялся навстречу другу, выглядел тоже сумрачным и обеспокоенным.

   -Стряслось что, Арсений? На тебе лица нет...

   Корвин-Коссаковский заверил друга, что лицо на нём есть и с ним всё в порядке, потом уведомил, что к шести вечера в пятницу ждёт его у себя – от него они поедут к графине Нирод. Наконец, помолчав, неохотно рассказал о своих поисках и о визите в дом к тетке покойника. Не скрыл и страха, охватившего его, когда увидел деньги и карты на столе и часы на комоде, которых минуту назад там не было.

   -Я думал, – он поморщился, – что я посмелее. Ну да, ладно.

   -Чертовщина это, – с армейской прямотой рубанул Бартенев, – чтобы наверху в пустой квартире валялись тысячи и бриллианты, а внизу у привратника ключ... Такого не бывает. Давно бы всё подчищено было.

   Корвин-Коссаковский не возразил, но спросил:

   -Ты сказал, Порфиша, часы те, у покойника, немецкий гавот играли. Не помнишь, какой?

   -Помню, – Порфирий был тверд, – тот самый, что и часы нашего математика пели, покойника Евграфа Шиловского. Песенка про прошедшую любовь, что ли... Всё, мол, прошло. – Сам он петь не хотел, ибо знал, что в его исполнении никто напева не узнает.

   Арсений, вспомнив, что петь друг подлинно не умел, а в немецком был сведущ больше, чем в латыни, но хуже, чем во французском, напел приятелю припев про Августина.

   -Она?

   Порфирий кивнул. Она самая-с. Корвин-Коссаковский вздохнул и печально улыбнулся.

   -Только она не любовная, Порфиша, она – чумная... Все пропало, дескать.

   -Ну, того не знаю, а что до часов, так там и цепочка диковинная была, – Бартенев резко поднялся, – ладно, у меня два часа сейчас свободные, давай проедемся туда да на месте и поглядим, – Порфирий уже надевал шинель.

   Корвин-Коссаковский встал. Ему до нервного трепета не хотелось возвращаться в проклятую квартиру, но он был слишком противен себе в своём вчерашнем малодушии, чтобы проявить его снова. Он молча последовал за другом, по пути безмерно восхищаясь Бартеневым: тот шёл на нечистую силу, как на вражеский редут, с полным хладнокровием и ледяным спокойствием. Арсений рядом с ним и сам приободрился.

   Истопника на этот раз не было, но тощая консьержка охотно ссудила господ ключами, была полна желания проводить их, но Бартенев с неожиданной для него генеральской вальяжностью отказался от её услуг, и они прошествовали наверх вдвоём. Ключ щелкнул в замке, Бартенев пробормотал: "С Богом!" и вошёл. Оставшись на мгновение один за дверью, Корвин-Коссаковский тайком перекрестился.

   Войдя, содрогнулся.

   В прихожей было темно, но Бартенев уже прошёл в зал и раздвинул шторы. Корвин-Коссаковский обомлел и замер. Вчерашняя комната была вся подернута пылью, и крохотные пылинки кружились в воздухе в просвете пыльных штор. Пыль была на поверхностях столов и бюро, запылены были, точно не протирались годами, подлокотники кресел и полки шкафов. Он заглянул в гостиную. Стол всё так же стоял посреди комнаты, но был пуст. На нём лежал такой же тусклый и белесый слой пыли, что и в зале, воздух был затхлый, как в склепе, при этом стулья стояли иначе, чем вчера, ровным полукругом возле стола. Арсений заметил в углу даже икону, но и киот был подёрнут паутиной, такой же серой, как и всё вокруг. На всём помещении лежала печать застарелой унылой запущенности. Арсений снял икону и платком очистил киот.

   Бартенев бросил взгляд на Корвин-Коссаковского, но ничего не сказал, вышел в прихожую. На комоде тоже был слой пыли, ровный, не потревоженный их вторжением.

   – А когда, Брандт тебе сказал, жилец прошлый выехал?

   -В начале октября.

   -Две недели назад, получается?

   -Угу.

   -Да, напылила нечисть. Столько и за год не накопишь.

   Корвин-Коссаковский был благодарен Порфирию за доверие, и на сердце его потеплело ещё и потому, что сейчас, стоя рядом с ним, он не испытывал того мучительного вчерашнего страха, почти мистического ужаса, что пережил, увидев часы на комоде. Этот человек непонятным образом усиливал его.

   Бартенев решил ещё раз обойти квартиру, теперь они зашли в спальню, прошли по двум другим комнатам. Ничего, всё везде было запылено и заброшено, везде царил всё тот же тяжелый дух подземелья. Они пошли к выходу, в прихожей остановились. Бартенев уже вынимал ключи, как напрягся и быстро прошептал.

   -Ты видел? В зеркале?

   Арсений видел. В зеркале, точнее, в мутном пыльном зазеркалье, появилось лицо старухи, то ли мертвое, то ли, со следами старческого разложения. Корвин-Коссаковский закусил губу: у нее были подлинно его глаза, чёрные, с большими фарфоровыми белками, но провалившиеся в глазные впадины и окруженные бурой тенью, – те же, что он видел вчера. Впрочем, мгновение спустя он уже сомневался, что видел что-то, кроме причудливых пыльных разводов на стекле да игры света.

   Но Порфирий Бартенев потёр лицо рукой и тихо попросил:

   -Пошли отсюда.

   Арсения не надо было уговаривать. Они вышли, Корвин-Коссаковский захлопнул дверь и дважды провернул ключ в замке, они спустились и сдали ключ консьержке.

   -Не подошла господам квартира? – любезно, чуть кокетничая, осведомилась она.

   Господа не очень-то вежливо что-то промычали и торопливо покинули парадное. На душе у обоих помутнело, Бартенев пожаловался на легкую тошноту, Корвин-Коссаковского тоже чуть мутило. Арсений повез Порфирия в академию, почти всю дорогу оба молчали, но, уже выходя из экипажа, Бартенев остановился на подножке.

   -Слушай, а ты можешь племянниц-то своих не везти к графине в пятницу?

   Корвин-Коссаковский смерил друга печальным взглядом. Он не хотел посвящать его в свои семейные проблемы, но коротко обронил, что спрятать можно только от непогоды, но не от нечисти...

   Порфирий, казалось, понял больше, чем хотел сказать Арсений.

   -Стало быть, девиц не особо и вразумишь?

   -Увы, да, – поморщился Арсений, – они... родители дурью маялись, бранились да лаялись, не до девчонок им было. А если Ваню, пока поперек лавки лежит, не выучишь, – все пропало, Ивана уже не научишь, сам же понимаешь. Поздно теперь вразумлять. Все, что можно – опознать этих людей в свете. Но даже и тут – боюсь, я не смогу скомпрометировать их в глазах племянниц. Мне никогда не удавалось ничего им внушить. Молодежь...

   -Ясно, – Бартенев со вздохом кивнул, – но как их опознать? Не с крыльями же нетопыриными они на бал явятся?

   -Не с крыльями, – вяло согласился Арсений. – Беда и в том, что там около двухсот человек будет, Порфиша.

   -Сколько? – ахнул Бартенев.

   -Около двухсот, – вдумчиво повторил Корвин-Коссаковский, но тут же и успокоил друга, – но половина – женщины, а из ста мужчин, надеюсь, пятьдесят будут старики да отцы семейств. Еще человек двадцать пять – люди всем известные, депутаты, высокопоставленные чиновники, приближенные градоначальника и сыновья всем известных семейств. В чистом остатке – две дюжины человек. Это молодые люди, танцоры и женихи. Я велел найти мне полный список этих молодцов и надеюсь вечером или завтра утром получить его. Но всё равно, искать придётся иголку в стоге сена. Да и времени мало.

   -Две дюжины... Боже мой...

   -Я надеюсь отсеять сыновей известных мне людей, тех, о ком хоть что-то знаю... Завтра четверг, один день у нас ещё есть. Списки я возьму с собой домой, всё, что можно, проверю.

   -Господи, может, мне это все-таки приснилось... – жалобно проронил Бартенев, и Корвин-Коссаковский понял, что минуты малодушия бывают не только у него. – Да ведь даже и догадайся ты – кто они, что делать? Кто тебе поверит, что некий франт – на самом деле мертвец, а другой – упырь? А кстати, – вспомнил Бартенев, – что такое инкуб-то? Ты сказал, что это не бессмыслица.

   -Блудный демон это, Порфирий.

   -О, Господи...

   ...Корвин-Коссаковский и вправду получил на следующий день списки приглашенных, забрал их домой и после ужина принялся за изучение. Задача оказалась не столь и сложна, он довольно легко ещё до полуночи отсеял всех знакомых ему мужчин, составил список тех, о ком ничего не знал, их оказалось чуть больше тридцати, и пошёл спать – голова гудела, ноги уже не держали его.

   Последний из отпущенных ему дней, пятницу, он посвятил изучению тех гостей, кого мог загодя проверить. Бедняге Полевому тоже досталось: пришлось наводить кучу справок. Но работа окупила себя, и в итоге перед Корвин-Коссаковским к трем часам дня в пятницу уже лежала бумага с именами.

   В ней был всего семь фамилий."Князь Макс Мещерский, Герман Грейг, Аристарх Сабуров, Даниил Энгельгардт, граф Михаил Протасов-Бахметьев, князь Всеволод Ратиев, Александр Критский". У Арсения Вениаминовича рябило в глазах, нужно было уменьшить список, по меньшей мере, ещё вдвое, но времени уже не оставалось, и в итоге, как ни усердствовал Полевой, как ни старался Корвин-Коссаковский, – это были тёмные лошадки. Только об одном – Германе Грейге – стало известно, что это незаконный сын великого князя.

   На большее времени просто не хватило.