Текст книги "Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

   Бартенев кивнул.

   Он заметил, что на самом деле для женщин и девиц бал – подлинное ристалище выдержки. Здесь не полагалось проявлять душевные страдания, разочарование и дурное настроение, но должно приятно улыбаться и непринуждённо поддерживать светский разговор. Неприглашенные дамы сидели по углам с масками вместо лиц, оглядывая злыми глазами кружащихся в танце. Хозяйка дома, графиня Нирод, обходила знакомых кавалеров, тихо прося пригласить особ, вынужденных сидеть в сторонке.

   Тут Бартенев услышал непринужденный разговор друга с хозяйкой. Корвин-Коссаковский искренне восхищался убранством гостиной и танцевальных залов, тонко и иронично сравнил этот роскошный праздник с тем убогим балком, что дала недавно графиня Любенецкая, о которой он точно знал, что она во вражде с графиней Нирод, потом увёл хозяйку в танцзал. Порфирию Дормидонтовичу неловко было остаться одному, тем более, что у окна сидела дама в оранжевом платье, которая тот и дело многозначительно посматривала на него. Но Бартенев танцевал плохо и сейчас просто боялся перепутать фигуры. Это продолжалось целую вечность, пока из других дверей снова не появился Корвин-Коссаковский и не избавил его от неприятного положения.

   Сам же Арсений Вениаминович был весьма доволен: ему удалось расспросить хозяйку о молодых людях, и Екатерина Петровна, приняв его интерес за беспокойство дяди о племянницах, была весьма красноречива. Правда, первые несколько минут она пылко, с материнской любовью и гордостью, расхваливала своего сына Андрея, брак которого с наследницей рода Палецких Ириной был её мечтой. Как следствие, все остальные молодые люди не шли ни в какое сравнение с её ангелом-Андрюшенькой. Но подобная предвзятость была на руку Корвин-Коссаковскому, меньше всего желавшему услышать дежурные комплименты гостям.

   Ему даже не требовалось изображать интерес – он и так слушал графиню с удвоенным вниманием.

   "Молодой Всеволод Ратиев? Приличный, говорят, молодой человек, отец его дипломат наш не то в Вене, не то в Брюсселе, сынок вроде тоже по дипломатической линии пойти намерен. Мальчик серьёзный и неглупый. Богат. Но... невзрачен, совсем невзрачен. Не то что мой Андрюшенька, он ещё в гимназии всё балы открывал... Макс Мещерский? О... лихой вояка, из бесшабашных, кстати, говорят, дуэлянт, приехал недавно из Турции. Даниил Энгельгардт? О, будьте осторожны, и девочек предостерегите: девки, цыгане, Стрельня да Яхт-клуб. А семья разорена... Он и Герман Грейг – лихачи. Грейг? Он москвич. Ну и, сами знаете, не носить фамилию отца, как это горько, должно быть... К тому же крупно играет на скачках и всё неудачно, да ещё и по блудным девкам шляется... Сейчас, говорят, в Москву опять собрался, тут уже в долг не дают... Аристарх Сабуров? В Париже его называли выродком. Сами понимаете, такого просто так не уронят... Сейчас, говорят, ударился в паломничества, то Оптина, то Дивеево... Александр Критский? Ох, зачем девочкам такое? Да, богат, но красивый муж – чужой муж, сами понимаете. Протасов-Бахметьев? Кто его знает, он гость мужа, говорят, все по Парижам да Лондонам. Остальная часть беседы была снова посвящена восхвалению Андрея Нирода, красавца и умницы, мальчика чистого и скромного. Корвин-Коссаковский понимал, что похвалы графини сыну, безусловно, пристрастны, а вот насколько правдиво её злословие, не знал.

   И всё же светская болтовня дала больше, чем мог ожидать Корвин-Коссаковский, и он сообщил другу, что, пожалуй, из общего списка можно исключить троих – Ратиева, Энгельгардта и Макса Мещерского. О Протасове-Бахметьеве всё-таки справки в Париже навести надо. Наиболее подозрительны Аристарх Сабуров и Александр Критский. Слишком красивы, слишком...

   -А почему ты этих троих вдруг исключил?

   Арсений вздохнул.

   -Не исключил ещё. Но один совсем некрасив, девицы на него и не взглянули, второй разорен, Мещерского ты узнал. Протасов-Бахметьев слишком толст для первого любовника. Что до Грейга... Не знаю, но едва ли эта нечисть будет привлекать к себе внимание как к незаконным детям... И Сабуров странен... Паломничества? Но ты за всеми наблюдай, нам хотя бы одного опознать, а уж двое остальных рядом, я думаю, крутиться будут.

   Бартенев кивнул.

   Между тем молодежь веселилась от души. Исполнение танцев не ограничивалось одной залой – вереница польского следовала и в другие комнаты. Во время полонеза "отбивали даму": кавалер, которому не досталось партнерши, подбегал к первой паре и, хлопнув в ладоши, отбивал даму себе, первый же кавалер переходил ко второй даме, второй – к третьей, а последний кавалер, оставшись без дамы, либо уходил прочь, либо бежал отбивать даму первой пары.

   Глава 3. Нелюди среди людей.

   Гораздо легче найти ошибку, нежели истину.

   Ошибка лежит на поверхности,

   а истина скрыта в глубине, и не всякий может отыскать ее.

   Й. В. Гёте

   Порфирию Дормидонтовичу при помощи Корвин-Коссаковского, в котором графиня Нирод видела одного из самых дорогих гостей, удалось за столом во время ужина разместиться столь удачно, что он видел всех молодых людей и девиц, кроме Елизаветы Любомирской и Всеволода Ратиева, сидевших с другой стороны стола. Бартенев спокойно и вдумчиво разглядывал гостей графини, время от времени опускал и закрывал глаза, пытаясь воспроизвести в памяти свое видение. Он понимал, насколько другу важно, поелику возможно, отмести лишних подозреваемых.

   Но ни в одном из гостей он не разглядел ничего демонического. Парижанин был уже не юн, под глазами виднелись мешки и сетка морщин, говорил он на хорошем французском, был вежлив и галантен. Ничего похожего на упыря не проступало и в Германе Грейге, брюнете с томными маслеными глазами. За столом он рассказывал забавные истории и смешил девиц, сидел рядом с девицей Лизаветой Любомирской и смотрел на неё чуть влажными глазами. Сидевший рядом Александр Критский сам ничего не говорил, был тих и очень спокоен. Бартенева удивило, что сам Критский почти не поднимал глаз от тарелки, на вопросы же отвечал негромко и любезно, но в разговор не вступал, слушая графа Протасова-Бахметьева, рассказывавшего о разных парижских диковинках.

   Аристарх Сабуров, красавец-брюнет с зелеными глазами, сидел рядом с князем Любомирским, который беседовал с ним о спиритизме. Собеседник князя, собственно, не участвовал в разговоре, а просто кивал время от времени, и только однажды задал князю вопрос о месмеризме, а на вопрос Корвин-Коссаковского о паломничестве в Оптину Пустынь коротко рассказал о старце Амвросии и о том, что удостоился беседы архимандрита Исаакия.

   Герман Грейг сидел между девицами Черевиными, Даниил Энгельгардт – рядом с Ниной, Макс же Мещерский – справа от Лидии Черевиной и слева от Анастасии Любомирской. В них, на взгляд Бартенева, тоже не было ничего странного – ни голосом, ни манерами, ни внешностью они на упырей не походили. Он оглянулся в бок – на Всеволода Ратиева. Тот, с копной вьющихся волос и бледным лицом, со шрамом на щеке, тоже был абсолютно обыкновенен, он мало ел, но много пил, однако, выпитое, казалось, не бодрило его, а чуть усыпляло.

   При этом девицы Черевины смотрели в основном на красавца Сабурова, Лидия даже спросила его о том, кто такой старец Амвросий, хоть раньше духовные вопросы ее никогда не занимали. Но теперь она внимательно выслушала ответ и снова спросила, правда ли, что там есть провидцы?

   Аристарх Сабуров вежливо кивнул.

   Тут Протасов-Бахметьев неожиданно обратился к Корвин-Коссаковскому. Дело в том, что как раз накануне газеты сообщили о раскрытии сильно нашумевшего преступления – убийства, которое произвело в Петербурге сенсацию: убийцами оказались люди из общества, коих на убийство толкают обычно лишь ревность или оскорбленная честь. Здесь же убийцы прельстились парой серег...

   Корвин-Коссаковский неохотно рассказал эту историю, которую знал со слов следователя Ивана Путилина. Убитую с глубокой раной на затылке обнаружили в ее квартире. Лицо было в кровоподтеках, нос сломан, несколько зубов выбито. Тут же валялись никелированный топорик и стальной прут с увесистым свинцовым шариком на конце. Туалет, шкаф, комод – все было перерыто. Среди разбросанного белья полицейские обнаружили коробочку серег с крупными, каратов по восемь, бриллиантами. Прислуга показала, что барин все больше разъезжал по службе, у покойной бывали гости. Дня за четыре до смерти барыня вернулась домой с подругой и двумя молодыми людьми. Гостей прислуга видела впервые, а подругу знала: француженка она, проживает на Офицерской. Один из молодых людей на следующий день приходил снова, но, не застав госпожу, оставил карточку. "Павел Жирар, почетный гражданин города Цюриха"... Расследовавший дело велел найти на Офицерской подругу покойной, поведавшую, что неделю тому назад в "Вене" они познакомились с двумя элегантными молодыми людьми. На следующий день они, как старые знакомые, после завтрака отправились на скетинг-ринк, а потом, по приглашению подруги, к ней пить чай.... Путилин вспомнил, что рядом с рестораном на Гоголевской есть магазин металлических изделий – "Пек и Прейсфренд". В магазине Пека топорик был опознан, и приказчик, его продавший, запомнил шикарно одетого молодого человека, ведь клиентами там были, в основном, женщины, рабочие и пожилые хозяйственники. Но кто он? Не подлежало сомнению, что оставленная карточка не была карточкой убийцы. Запросили швейцарское консульство о Павле Жираре. Под этим именем значился владелец часового магазина на Невском "Павел Буре". Он оказался пожилым человеком, с готовностью сообщил имена тех, кому давал карточки, в списке значилась и фамилия одного из крупных сановников Министерства иностранных дел. Тот не нашел карточки, но вспомнил, что к нему заходил сослуживец, тайный советник Долматов с сыном.

   Полицейские раздобыли фото младшего Долматова. Подруга убитой тотчас же признала в ней одного из "элегантных знакомых", прислуга ответила: "Они-с!", а приказчик от Пека сказал с уверенностью: "Они самые-с!"

   Преступники были арестованы. Долматов был откровенен: "Деньги нужны были до зарезу – мы и зарезали..."

   –А как он сообразили про "Пек и Прейсфренд"? – поинтересовался Протасов-Бахметьев.

   Арсений Вениаминович пожал плечами.

   –Сопоставил посещения молодыми людьми этой забегаловки "Вены", новенький вид топорика и явную глупость убийц, разумеется, – усмехнулся он.

   Его прервали.

   –А почему глупость-то? – недоуменно спросил Грейг. Он тоже внимательно прочёл газеты.

   Корвин-Коссаковский смерил его нечитаемым взглядом и высокомерно усмехнулся. Впрочем, может, высокомерия и не было, но в глазах Арсения Вениаминовича всем померещилась что-то надменное. Но он спокойно растолковал, что глупо убивать жертву, если тебя с ней видели. Еще глупее приобретать орудие убийства там, где вас могли запомнить, но если преступникам не хватило ума держаться на расстоянии от жертвы, где уж им было об осторожности с орудием убийства подумать.

   –Вас послушать, господин Корвин-Коссаковский, – кокетливо проговорила Елизавета Любомирская, не спускавшая глаз с Александра Критского, – так раскрытие преступлений – пустяк. Между тем, все говорят об изощренности преступного мышления.

   Корвин-Коссаковский усмехнулся.

   –Вздор говорят. Я встречал среди преступников хитрых и изворотливых людей, но умных – никогда. Преступники – это бедные любовью люди с оскудевшей душой, перешедшие грань, где злой умысел претворяется в деяние. Это нелюди. Нечисть.

   Их разговор привлёк внимание всего стола и стал общим.

   Бартенев же, почти не слушая, осторожно переводил глаза с одного на другого молодого человека – но ничего не помогало, и он был готов уже сказать себе, что встреча упырей у Митрофаньевского погоста, что бы там не говорил Корвин-Коссаковский, была просто плодом его воображения. Он досадливо надкусил тетеревиное крыло, немного выпил, и тут вдруг в тихо журчащем за столом разговоре услышал: "Убийство – это, конечно, глупость несусветная и вздор величайший..."

   Порфирий Дормидонтович вздрогнул. Нет, ничего в этих словах особенного не было, но что-то странно насторожило Бартенева, словно кольнуло. Он растерянно поднял глаза и тут в ужасе понял, что не приметил говорящего, единственно, что ему запомнилось – тихий тон мелодичного баритона, голос сдержанный и приятный. Он оторопело повернулся к Корвин-Коссаковскому, и тот сразу, заметив его движение, повернулся к нему. Глаза их встретились, и Арсений поймал взгляд друга, но сделал ему знак не волноваться.

   Между тем Протасов-Бахметьев рассказывал девицам анекдот о парижанине, приехавшем в Одессу. Его прекрасный костюм привлек внимание портного-еврея. "Скажите, пожалуйста, где вы шили свой костюм?" "В Париже" "А это далеко от Одессы?" "Да, 10 тысяч верст" "Кто бы мог подумать? Такое захолустье, а как шьют!" Все рассмеялись, Бартенев теперь не отрывал взгляд от молодых людей, но того голоса, что взволновал его, больше не слышал. После ужина он торопливо отвёл Корвин-Коссаковского в сторону.

   -Я идиот, Арсений, – прошептал он, – я услышал его голос, но не узнал, кто говорил. Но он здесь. Он сказал: "Убийство – это, конечно, глупость несусветная и вздор величайший..." Это он! Не могу понять почему, но это он!

   Корвин-Коссаковский вдумчиво выслушал и кивнул.

   – Да потому, что он раньше сказал, что "забывать о чужих интересах – есть эгоизм невозможный и невоспитанность дурная, отсутствие истинной светскости и добродетели высокой..." – вот что это тебе напомнило. Это говорил Клодий Сакрилегус, демон-инкуб, в твоём видении, дружище.

   -Точно, – поразился Бартенев, – жаль, что я его не заметил! Но он здесь!

   -Ты только не волнуйся. Конечно, здесь. Я слушал, не обронит ли кто словечко "шикарно"... – хладнокровно сжал Корвин-Коссаковский руку другу, – но его никто не произнёс. Не волнуйся.

   Но сам Корвин-Коссаковский, уговаривая друга не волноваться, нервничал. Арсений знал, что его намерение опознать таинственных упырей и спасти племянниц от столь опасного знакомства – трудновыполнимо, но теперь с горечью понял, что оно почти обречено. Сказать девочкам правду было невозможно, но и скажи он её – воистину принята она будет за "глупость несусветную и вздор величайший..." Что же оставалось? Арсений Вениаминович поднял грустные глаза на племянниц. Окруженные мужчинами, они оживленно болтали. Все оборачивалось хуже, чем он предполагал.

   Тут Корвин-Коссаковский заметил у окна свою сестру. Мария Палецкая чисто женским чутьем угадала тревогу брата, и тихо подошла к нему.

   -Ты нашёл их? – губы Марии Вениаминовны почти не двигались.

   -Нет. Но из этой компании лучше никого на порог не пускать. Расскажи о них Нине и Лидии любые гадости, но чтобы думать о них они не смели. Что хочешь, выдумай.

   Княгиня смерила его странным взглядом.

   -Как? Завтра же все с визитами явятся...

   Корвин-Коссаковский вздохнул.

   -Да, тут никуда не денешься. Но кроме Андрея Нирода и Всеволода Ратиева, Протасова-Бахметьева и Макса Мещерского, никого в гости не приглашай. Поди, отличи тут людей от нелюдей... – зло прошептал он.

   Мария Палецкая медленно перевела взгляд на Аристарха Сабурова.

   -Мне этот Сабуров подозрителен. Он говорил с Лидией в зале. И с Нинкой болтал. Впрочем, навязчивым не показался...

   Корвин-Коссаковский тоже это заметил. В присутствии женщин вокруг Сабурова, казалось, сгущался воздух, и пульсировали какие-то непонятные токи гипнотического очарования, взгляд его завораживал и околдовывал, голос, как дудочка гамельнского крысолова, покорял и увлекал в неведомую бездну. Но сам он в круговороте этого мистического приворота казался отстраненным монахом, молчаливым отшельником.

   -Нет, ты только посмотри! – Корвин-Коссаковский удивленно обернулся за гневным взглядом сестры, но ничего не увидел. Бал заканчивался, гости расходились. – Ох, святая простота, – бросила княгиня, заметив недоумение брата, – веер, веер! – Княгиня Палецкая была взбешена напоследок замеченным ею непотребным обстоятельством: Лидия Черевина, зажав свой веер в правой руке, прикрывала им ладонь левой, а Нина, стоя неподалеку, тоже играла веером, грациозно открывая и закрывая его.

   -Да что случилось-то? – удивленно поинтересовался Корвин-Коссаковский.

   -Ты что, идиот? Молодым не был?

   О! Корвин-Коссаковский закусил губу. Действительно, идиот. Он просто забыл, что веер служил не только для свежего дуновения на разгоряченное танцами лицо дамы, но и в качестве языка общения девиц с молодыми людьми. Сам он когда-то знал его, да за давностью лет успел запамятовать всю эту любовную чепуху.

   -И что они этим хотели сказать и кому?

   – Кому – не видела, но там стояли четверо – и этот Сабуров среди них. Одна говорила – "сохрани эту тайну", другая – "твои желания будут исполнены"

   -О, мой Бог, уследишь тут... – Корвин-Коссаковский вспомнил юность и вздохнул. Да, молодежь изобретательна и находчива, в извечном стремлении полов друг к другу они, конечно же, легко одурачат умную, но неповоротливую зрелость, которой даже в голову не придёт обратить внимание на взмах веера или перчаток. Ох, быть беде... – А где Ирина?

   -В отличие от тебя, братец, мой муж не забыл молодости, – ядовито прошипела Мария, – вон они стоят у входа.

   Точно, у арки, ведущей к выходу, стояли князь Палецкий и его дочь Ирина. В руке князя был зажат веер дочери, рядом стоял Андрей Нирод и Петр Старостин. Все, похоже, прощались, князь любезно кивал молодым людям, что-то объясняя, его дочь молчала, опустив глаза в пол.

   Корвин-Коссаковский тяжело вздохнул, сестра же прошептала.

   -Мне кажется, это Сабуров. Я, кстати, как его увидела... Тебе-то я поверила, да не совсем... А тут сердце заныло. Красавец писаный, как с картинки, и не живой какой-то... Упырь.

   -Не доказано, – механически поправил Корвин-Коссаковский.

   Но на самом деле Критский и Сабуров, что скрывать, сразу привлекли его внимание – именно красотой. Слишком красивы были огромные и страстные глаза Критского, слишком чиста матовая кожа Сабурова, слишком уж хорошо они танцевали. Сейчас Критский стоял у окна и смотрел в ночь, сжимая в руках пару лайковых перчаток, казался задумчивым и немного печальным. Он тихо говорил Протасову-Бахметьеву о какой-то картине:

   – Мне кажется, это не подлинник, Михаил. По картине можно нарисовать портрет живописца. Беллини написал множество мадонн, очень простых, не печальных и не улыбающихся, погруженных в ровную задумчивость. Это созерцательные и тихие души – и не таков ли был сам художник? Никто другой не умел так соединять все помыслы зрителя на какой-то неопределенной сосредоточенности, приводить его к самозабвенному и беспредметному созерцанию. Это созерцание бесстрастно и бесцельно. Или, вернее, цель его неизвестна, и оно само становится высочайшей целью искусства. Но это полотно... оно суетно, Михаил. Это не Беллини.

   Корвин-Коссаковский вспомнил, что Критский протанцевал с девицами только по разу, потом уединился в курительной, вышел к ужину, но не пытался занять место рядом с Черевиными, напротив – сел рядом с Протасовым-Бахметьевым, сам ни с кем не разговаривал, смеялся мало, на девиц и глаз-то особо не поднимал. Сабуров был куда разговорчивее, но тоже не лез на рожон.

   Но толку-то? Чем меньше эти красавцы старались привлечь к себе внимание, чем скромнее держались – тем с большим восхищением поглядывали на них девицы, к концу вечера уже буквально не спускавшие с обоих глаз. Корвин-Коссаковский слышал, как восторженно они перешептывались, обсуждая их манеры и лица. Бог весть откуда узнанные Лизой Любомирской сведения о богатстве молодых людей и вовсе вскружили им головы.

   Арсений слышал их перешептывания и тяжело вздыхал. Он понял, что теперь не миновать главного – и самого сложного. Разговора с племянницами. Логика диктовала только одно: рассказать всё девушкам, предостеречь их от дурных знакомств. До этого он действовал, в принципе, как обычный полицейский: просто шёл по следам, которые находил, выискивал улики, проверял и сопоставлял показания. И они привели его к уверенности в том, что он и без того прекрасно понимал: видение Бартенева не было галлюцинацией, не было и сном.

   Но, увы. Племянниц Корвин-Коссаковский знал не хуже сестрицы: не очень умные, неосторожные, склонные к поступкам шальным и опрометчивым, они не прислушаются к его словам. Они просто не поверят ему. Иногда правда бывает неправдоподобней любой лжи: ведь даже Мария усомнилась в его словах. Стало быть, нужно придумать нечто такое, что заставит девиц самих шарахаться от этих кавалеров. Но что, а главное-то, от кого шарахаться?

   Тут его мысли были прерваны: подошёл Бартенев, которого Корвин-Коссаковский обещал отвести к нему на Английский проспект. Арсений проводил сестру с девицами и зятя, с которым попрощался на три недели, ибо тот собирался на следующий день в инспекционную поездку в Москву, распрощался и с хозяйкой бала, и они вдвоём с Порфирием, погрузившись в экипаж, поехали по ночным улицам.

   Некоторое время оба молчали, но потом Бартенев заговорил.

   -Что ты собираешься делать?

   -Я? Завтра приеду к сестре – попытаюсь поговорить с Ниной и Лидией.

   -И чего скажешь?

   -Пока сам не знаю, – вздохнул Корвин-Коссаковский, – в правду-то никто не поверит, но скажу, что они опасные преступники в розыске или известные соблазнители...

   Бартенев промолчал, просто бросив на друга невеселый взгляд.

   -Сестра подозревает Сабурова, я – скорее Критского, а ты? – Корвин-Коссаковский задал этот вопрос просто, чтобы отвлечься от тягостных дум.

   -Не знаю. Этот Критский один уехал в роскошной карете, я следил за ним, – ответил Бартенев, глядя в окно, где на набережной мимо пробегали фонари, – два лакея на запятках, лошади – лучших кровей. А что до девиц... – Порфирий низко опустил голову, стараясь не встретиться взглядом с другом, – побереги их.

   -В смысле? – Корвин-Коссаковский растерялся.

   -Сами они себя не уберегут.

   -А... да. – Арсению было тошно. Он заметил то же, что и Порфирий: девицы были легкомысленны, – точь-в-точь как их мать. Они жадно ловили страстные мужские взгляды, явно чувствовали себя желанными и отчаянно кокетничали.

   Что ж, желание нравиться рождается у женщин прежде желания любить...

   Сам Корвин-Коссаковский на балу пытался посмотреть на племянниц отчуждённым взглядом мужчины – и ужаснулся. Это были именно те пустые существа, которых похотливое мужское желание безошибочно вычленит как легкую добычу. С ними не о чем было говорить, ничтожность жизненного опыта не позволяла им разобраться в том, кто перед ними, отсутствие нравственных устоев и умения думать делало их совершенно беззащитными перед любым соблазнителем, низменность вкусов и притязаний позволяла почти любому светскому вертопраху с легкостью покорить их.

   Кого винить? Как удивительно – ведь потеряны были всего несколько лет взросления, всего несколько лет, пока их мать, поглощенная своими истериками и видениями, и отец, пустой и суетный, проводили время в праздности. Впрочем, занимайся они дочерьми – они, возможно, воспитали бы нечто и вовсе непотребное. Это казалось Арсению непонятным. Он не видел вины девочек в том, что они родились не в лучшей семье, но при этом – не видел и выхода из ситуации... Минутами недоумевал. Недостаток ума и жизненного опыта – не греховны, но, увы, пагубны. И что делать?

   Господи, спаси и сохрани...

   Глава 4. Тревожная неделя.

   Бесы гнусны, их сознательное противление благодати обратило их в невообразимые чудовища.

   Но, будучи по природе ангелами, они обладают необъятным могуществом.

   Малейший из них мог бы уничтожить землю,

   если бы Божественная благодать не делала бессильной их ненависть.

   Преп. Серафим Саровский

   Субботнее утро Корвин-Коссаковский убил на размышления. Он решил не торопиться, но проследить, кто из всех этих галантных кавалеров навестит дом князя Палецкого в ближайшие дни, а кроме того отправил депешу в Париж, чтобы разузнать о Протасове-Бахметьеве. О Данииле Энгельгардте и Германе Грейге нужно было разнюхать в Яхт-клубе, где у него был свой человек, за остальными просто следить. Но главное – Аристарх Сабуров и Александр Критский. Слишком красивы, слишком...

   Сказано – сделано. Но чиновничий аппарат весьма сильно пробуксовывал в выходные, и в итоге нужные сведения Корвин-Коссаковский получил только вечером в понедельник. Что же, Протасов-Бахметьев и вправду был известен в Париже, хоть в последнее время там не появлялся, выехав в Берлин. Он был известным меломаном, коллекционером и собирателем антиквариата. Говорили, что получил солидное наследство. В Яхт-клубе подтвердили, что Даниил Энгельгардт и Герман Грейг там завсегдатаи. Борис Лурье, крупье Яхт-клуба, передал Корвин-Коссаковскому приглашение зайти поболтать.

   Арсений Вениаминович именно так и собирался поступить.

   Теперь оставалось навестить сестру, узнать, кто из молодчиков наведывался в дом. К его удивлению, Мария сообщила, что в воскресение заходили Всеволод Ратиев, Даниил Энгельгардт, Макс Мещерский и Протасов-Бахметьев. С коротким визитом был и Андрей Нирод. Ни Аристарх Сабуров, ни Александр Критский не заглядывали.

   Корвин-Коссаковский ничуть не огорчился, но был несколько растерян. Не ошибся ли он? Где логика?

   Ему казалось, он исходил из правильных суждений: бартеневской нежити гораздо удобнее было представиться людьми состоятельными и привлекательными внешне. Это выгоднее, ибо действует безотказно, и девицы куда быстрей клюнут на богача-красавца, нежели на разоренного или урода. Между тем, зашли Ратиев, отнюдь не блещущий красотой, обнищавший Энгельгардт, шальной герой Мещерский да толстяк Протасов-Бахметьев, на которого девицы почти и не глядели. Как же так? Корвин-Коссаковский даже несколько испугался – на карте стояло слишком много, чтобы допускать ошибки.

   Он снова решил отложить разговор с Ниной и Лидией. Предостережений против молодых мужчин и советов вести себя сдержанно и осмотрительно, они слышали достаточно, но никогда им не следовали. Беда была еще и в некотором, замеченном им и сестрой лицемерии девушек: они скромно опускали глаза, выслушивая наставления, не вступали в споры и избегали пререканий, и, казалось, понимали сказанное. Увы, их последующее поведение всякий раз неопровержимо доказывало, что слова родни улетели по ветру. Он надеялся теперь просто напугать их рассказом о ловеласе и преступнике, но пока не понимал, кого нужно обвинить.

   Арсений снова задумался. Мог ли быть искомым упырем – вообще одним из троих – Всеволод Ратиев? Точно ли разорён Энгельгардт? По отношению к ним Корвин-Коссаковский просто верил глазам и рассказу графини Нирод, а между тем... точны ли сведения графини? И Ратиев... Красота нужна обольстителю Клодию, но зачем она упырю Цецилию или мертвецу Постумию?

   Господи, помоги, подскажи! Арсений нервничал и злился на собственное недопонимание, называл себя идиотом и плохо спал ночью. Ему все мерещились какие-то кошмарные призраки, подкрадывающиеся к девицам и разрывающие их на куски, а где-то на задворках сознания звучал тихий напев флейты и заведенной монотонной шарманкой звенели слова: "Augustin, Augustin, leg' nur ins Grab dich hin! Oh, du lieber Augustin, аlles ist hin!.."

   Он просыпался в холодном поту.

   Понедельник не принёс новостей о гостях графини Нирод, зато во вторник у Марии Вениаминовны побывали Александр Критский и Аристарх Сабуров, и снова – Макс Мещерский и Протасов-Бахметьев. Мещерский пригласил Лидию с Ниной на прогулку, но девицы сослались на боязнь простудится: на дворе и вправду сильно похолодало. Княгине показалось, если бы девиц на прогулку пригласили Сабуров или Критский – им бы любой мороз был нипочём, но оба они всего-навсего засвидетельствовали своё почтение хозяйке дома, её очаровательной дочке и племянницам. Критский осведомился об адресе князя Любомирского, а Сабуров и вовсе ни о чем не спросил, только сообщил, что собрался на службу в Исаакиевский.

   Тут случилось чудо. Лидия, до того не выносившая посещений церкви, вскоре после ухода Сабурова попросила карету и поехала в храм. Кучер Палецких на вопрос Корвин-Коссаковского, куда он возил барышню, ответил, что как раз к Исаакию. Девица была на службе. Потом вышла из собора с тем барином, который до этого визит делал, но он распрощался с барышней, в карету её посадил, а сам в своём экипаже уехал.

   Корвин-Коссаковский подумал, что почти вычислил Клодия Сакрилегуса, и, по удивительной случайности во вторник, отправившись вечером поужинать в "Додон", Арсений Вениаминович наткнулся на Аристарха Сабурова, заглянувшего туда с той же целью.

   Здесь Корвин-Коссаковский вполне разглядел молодого красавца. Безупречная строгость бледного лица приводила на память застывшую мертвенность мрамора, высокий лоб имел небольшие впадины на висках, нос, почти лишенный переносицы, делал его похожим на римлянина, но глаза напоминали колеблющуюся ряску тины лесного болота, по глубине радужной струилась, точно дымка затухающего костерка, мутная поволока. Он был, на взгляд Корвин-Коссаковского, или упадочно красив или волнующе некрасив, но лицо его приковывало взгляд. "Умён, запредельно умён, и прекрасно это знает", пронеслось в мозгу у Арсений Вениаминовича. "Законы и ограничения для такого ничто. Они помимо него. В голове бездна...или кавардак... или истина. Спрашивать ему некого – да и не о чем. Ответы есть на все, но никому не удостоит сказать и слова..."

   Но Сабуров удостоил его не только словом, но и радушным вниманием, пригласил к себе за столик, оживлённо заговорил о бале у графини, о Протасове-Бахметьеве, сделавшем ему визит, о своих планах поездки в Париж.

   Корвин-Коссаковский внимательно слушал, вглядывался в красивые черты, пытаясь рассмотреть за ними дьявольский лик Клодия Сакрилегуса, но не видел ничего, кроме чарующей улыбки лощеного аристократа. Разговор был спокоен и мягок, но неожиданно Корвин-Коссаковский решил, что глупит, пытаясь подстроиться под собеседника и быть ему приятным. Он подумал о том, что до того часа не приходило ему в голову: кем должен представиться оборотень? Человеком высокой порядочности или распутником? Разумеется, озарило его, упырь должен проповедовать принципы высокой морали, а не шляться по Яхт-клубам да блудным домам. Притвориться нравственным ему необходимо. Стало быть, глупо было затевать разговоры о нечистой силе, но нужно было понять, как мыслит этот красавец.