Текст книги "Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

   -А утром вы сами барышню Лизавету не видели? Она знает про сестру?

   -Я, когда из полиции пришли, барина разбудил, а когда он ушел, стучался в комнаты к барышне Лизавете, да она не отворила. А тут и нас с горничной забрали.

   Допросили и горничную Екатерину Мальцеву. Та рассказала, испуганно косясь на рослого Путилина, что барышня Анастасия позвала её вчера около одиннадцати ночи, она, Екатерина, постели барышням уже подготовила, и помогла барышне раздеться. Та свет гасить не велела, сказала, почитает ещё. А она к барышне Лизавете поспешила.

   -Ты у обеих барышень служишь?

   Горничная покачала головой и сообщила, что у барышни Лизаветы сестра ее работает, Пелагея, да она в Выборг на три дня отпросилась, к родителям, отец болен, она же, Катерина, обещала барышням, что будет и за Пелагею, и за себя в эти дни работать.

   -Я в двух спальнях убиралась в эти дни, закупала продукты для экономки да выгуливала пса его светлости, Вельяра, – девица хоть и заметно смущалась, но отвечала спокойно и вдумчиво.

   -И ничего странного в барышне Анастасии перед сном не заметила? Не огорчена ли чем была? Не плакала ли? Не получала ли каких писем? – поинтересовался Путилин.

   Екатерина пожала плечами.

   -Не нашего ума дело в господские дела лезть. Письма? Это дворецкого, Алексея Дмитриевича, спросить надо. Он за парадные комнаты, столовую, винный погреб и буфетную отвечает. И письма в его ведении. А так всё было как обычно.

   – А гости в последний день были? Кто заходил?

   -Заходили, – кивнула девица, барышни днём чай и кофий потребовали, когда принимали господ, барин тогда с визитами уехал, только как звать-то их, это Алексей Дмитриевич знать может, они же ему представлялись да барышня Лизавета про то скажет.

   -Сегодня утром ты барышню Анастасию Михайловну видела?

   -Нет, когда я пришла – её не было.

   -И ты не встревожилась?

   Горничная пожала плечами.

   -А чего тревожиться было? – Глаза Екатерины были холодны и спокойны, – мое дело постель убрать, в спальне всё в порядок привести, а не за барышней глядеть...

   -Она часто вставала рано?

   Мальцева задумалась.

   -Да когда как. Барышни, с бала вернувшись, порой до полудня спят, порой разбудить их велят то в девять, то в десять. Но в этот раз будить не велено было. Я вошла в комнаты в десять, увидала, что барышни нет, и убрала спальню.

   -Ни письма, ни записки на столе не было?

   Мальцева покачала головой.

   В разговор вмешался Корвин-Коссаковский. Он задумчиво спросил девушку:

   -А собака господская... Ничем вас в эти дни не удивила?

   Девица вздрогнула и изумленно поглядела на человека с цыганскими глазами, задавшего этот странный вопрос, и отчетливо кивнула.

   -Это да, было. Вельяр как с ума последние дни сошёл, то метаться начинает, то прятаться, то дрожит от страха. – Глаза самой девицы расширились, – он команды знал и слушался всегда, а тут ничего не слышит, а выведешь гулять – не бегает, как раньше, в парке, а сядет у порога и воет. Дворник сказал, что в доме может случиться пожар или кто-то умрёт. Я экономке про то говорила, но Мария Зиновьевна только рукой махнула да дурой меня обозвала.

   Путилин с удивлением поглядел на Корвин-Коссаковского, но ничего не сказал.

   Потом сыщики отправились в дом князя, по дороге один из них, длинноносый и жёлчный, выразил надежду, что суть сие любовная драма, и девица письмо всё же оставила, иначе – убийцу им вовек не отыскать.

   -Знаю я эти хоромы господские, там никто не знает, чем другой занят...

   Корвин-Коссаковский кивнул. Он был у князя и согласился со словами сыскаря. Дом Любомирского состоял из лицевого корпуса, выходившего на Миллионную, боковых продольных флигелей и двух поперечных, окружавших южный двор, примыкавший к набережной Мойки. Лицевой фасад радовал мотивами флорентийского Ренессанса, окна были обрамлены строгими наличниками, простенки декорированы парящими музами. Со двора крыльцо вело в оранжерею – зимний сад, и листья пальм бросали на плиты мраморного пола гигантскую тень. Из сада входили в комнату, здесь прямо против широких дверей сада был вход, окаймленный грациозной аркой – предметом восхищения гостей. В огромной столовой впору было устраивать спектакли. Парадные комнаты дома располагались со стороны Мойки и выходили окнами на набережную.

   Корвин-Коссаковский в уголовных расследованиях, как уже вскользь замечалось, не участвовал, но уголовное производство знал и сейчас, так же, как и путилинские сыщики, не был исполнен оптимизма. Девица оказалась в Неве глухой ночью, возможно, до прихода отца домой. Сестра Лиза едва ли видела её уходящей из дома, но Арсению казалось, что Елизавета не могла не знать причин гибели сестры. Он никогда не замечал меж ними вражды или сердечной неприязни, они звали друг друга "Лизок" и "Настёна" и, видимо, хорошо ладили. А раз так – одна не могла не доверить другой своей сердечной тайны.

   Всё, что было нужно, – расспросить Елизавету Любомирскую.

   Между тем дом встретил их нерадушно – грубой руганью мужчины средних лет в ливрее дворецкого и полной рыжей толстухи с лицом царицы. Они препирались ожесточённо и яростно, и каждый чувствовал себя несправедливо обиженным. Князь, которого под руки вывели из кареты его камердинер и увязавшийся за ними Христианович, застонал и велел им умолкнуть.

   -Что вы трещите-то?

   Слуги, заметив князя и приехавших чиновников полиции, испуганно замолчали. Михаила Феоктистовича, совсем убитого, положили на диван, Катерину Мальцеву послали за барышней Елизаветой, но она успела шепотом сказать экономке страшную новость. Толстуха побледнела и опустилась на стул в гостиной, схватившись за сердце, при этом глаза ее странно блеснули. Услышавший известие дворецкий, напротив, казался ошеломленным и словно сбитым с толку. Путилин же, ничуть не подозревавший слуг, не теряя времени, потребовал проводить его в комнаты погибшей. За ним последовали сыщики и Корвин-Коссаковский.

   Спальня была обставлена с той же излишней роскошью, что и весь дом. Горничная и вправду навела здесь образцовый порядок: покрывало было заправлено, подушки взбиты, на столе и на каминной полке – ни пылинки, в вазе у трюмо стояли свежие цветы из оранжереи. Ни письма, ни записки нигде не было.

   Путилин спустился в холл и принялся за дворецкого Алексея Кузьминского.

   -Кто вчера приходил в дом, после того, как князь уехал?

   -Человек пять, ваше высокоблагородие, было, Михаил Феоктистович днём с визитами уехали, сказали, ещё к антиквару заедут и в книжную лавку-с.

   -Кто гости-то были?

   Дворецкий поморщился.

   -Не знаю-с. Одного помню, этот... такой... Протасов-Бахметьев. А остальные... Визитки все оставляли, да пропала с утра шкатулка-то. Но это же пустяки – ведь барышня Лизавета Михайловна помнит всех.

   -Что-что пропало? – насторожился Путилин.

   -Шкатулка, – в голосе слуги прозвучали злые нотки. – Исчезла, будто и не было её, а так – четыре года на комоде у входа стояла. Я думал – Мария Зиновьевна взяла, да она вон какой крик подняла, говорит, не видела её вовсе. А кому эта шкатулка нужна, – того и понять нельзя, рухлядь старая, и замок там поломан, и рассохлась вся. Я в неё визитки складывал, чтобы не терялись.

   -Но как это может быть, чтобы вы не заметили приходивших? Как этому поверить?

   -А это очень даже просто, – с готовностью кивнул Кузьминский, словно только и ждал этого вопроса, – его светлость уехали, а мне велели извозчика взять да на Васильевский съездить к другу их старому, Игнату Филимоновичу Шеншину, да отвезти приглашение на среду на званый обед госпоже Голохвастовой, а потом крюк сделать, да заехать в Мариинку, где ему три билета-с на премьеру в кассе оставлены, по шестнадцати рублёв в партер. Их забрать велели-с. Я господина этого, Бахметьева, видел, а после уехал, но Леонтий сказал, что четыре экипажа ещё после подъезжали, но чьи – он не ведает. Барышня Лизавета знает.

   -Постой, а почему князь тебя послал, а не с кучером приглашение отправил?

   Дворецкого снова не удалось сбить с толку.

   -Потому как его светлость сказать изволили, что у меня голова на плечах имеется, а у Ивана-кучера – чугунок с дерьмом. Он третьего дня перепутал улицы возле кирхи немецкой да приглашение госпоже Голохвастовой так и не завёз.

   -Так, когда ты вернулся, ни одного экипажа у дома не было?

   -Почему не было-с? Барин уже приехать изволили, я его светлости билеты отдал, Игнат Филимонович со мной записку передали-с, так я её Михаилу Феоктистовичу доставил. Потом барин сказал, что вечером к Ливенам поедет, велел мне распорядиться экипаж подать-с к восьми вечера, а вот визитки... – Дворецкий замялся, – какие-то визитки на подносе на комоде лежали, я, не глянув, их в шкатулку сгрёб. А утром – шкатулка пропала. Но тут странно... Господа оставляют визитки, когда не заходят, а просто о здоровье справляются, или приглашение какое оставляют...

   Путилин задумался. Исчезновение шкатулки было первым, что наталкивало его на криминальную версию гибели княжны Любомирской. Он неожиданно вскинулся.

   -Да что я время на тебя трачу, барышня-то где? Она-то сестру когда видела? Где она? Быстро позовите.

   Увы, его приказ не выполнили.

   Горничная, когда её позвали, с досадой обронила, что нужно найти их шорника Кирюшку – дверь в комнату барышни Елизаветы Михайловны заперта и темно там, а тот может любой замок открыть. А она, сколько не стучала – не отзывается никто. Из гостиной доносились всхлипы старого князя, и слышался тяжелый дух какого-то снадобья, гнетущий и чуть усыпляющий.

   Шорника искать не стали: один из сыщиков по приказу Путилина, решившего, что сейчас не до церемоний, выбил дверь ногой. Полицейские осторожно вошли внутрь, раздвинули шторы. Спальня Лизаветы Любомирской отличалась от спальни сестры наличием большого зеркала над комодом, желтым цветом портьер и балдахина, тогда как у сестры интерьер был в пурпурно-красном цвете, и полнейшим беспорядком. Здесь явно с момента пробуждения девицы никто не убирался.

   Но самой девицы не было. Екатерина Мальцева не смогла сказать, каких вещей Елизаветы Михайловны нет на месте, на первый взгляд, всё было тут, но только её сестра Пелагея могла бы точно сказать, чего не достает в шкафах или сундуках. А вот зачем барышне могло вздуматься запирать спальню – на этот вопрос Катерина только пожимала плечами. Раньше Елизавета Михайловна так не делала, это точно.

   Подошёл пошатывающийся князь, от которого сильно пахло вином и бромом. Он был совсем сломлен, глаза же странно ожили, казались огромными. У Корвин-Коссаковского в голове снова промелькнула злая мысль: "Почему нужен был труп дочери, чтобы этот упырь стал человеком?" Но минуту спустя он снова устыдился этого помысла.

   При этом Арсений Вениаминович отметил одну странность. Он прекрасно понимал, почему Иван Путилин почти не тратит времени на слуг, ни в чём их не подозревая. Он и сам знал, что в каждом преступлении есть определенный круг подозреваемых, и в смерти жены – следует обратить особое внимание на мужа, при краже серебряных ложек – на подозрении будут слуги, но при гибели молодой барышни – причину следует искать в любви, а раз так – особо нужно было отметить молодых людей, приходящих в дом. Молодые люди интересовали и его – Корвин-Коссаковский понимал, что упыри были именно среди пришедших днем к Любомирским.

   Но странным, и весьма, было всё же отношение слуг к новости о гибели барышни Анастасии Михайловны. Он это отметил сразу. Экономка была вроде бы ошарашена, дворецкий удивлён, горничная почти равнодушна, а камердинер и просто безразличен, он даже не разыгрывал горе, не говоря уже о том, чтобы испытывать его.

   Стало быть, девицы не пользовались в доме любовью челяди. Почему?

   Полиция предположила, что Лизавета Любомирская, проснувшись утром, не нашла сестру в доме, и, возможно, решила выйти на прогулку, подумав, что та гуляет. Но далеко уйти не могла, так как не велела закладывать экипаж. По ближайшим улицам отрядили сыскарей. Время при этом приближалось к трём часам, а барышня, как сказала экономка, в это время никогда не гуляла. День к тому же холодный, промозглый, чего ей на улице делать-то?

   На вопрос Путилина, как могло получиться, что она, Мария Караваева, заправляя хозяйством, может не знать, где находится ее госпожа, экономка ощерилась.

   -Нам стократ говорено было, что нечего в господские дела нос совать, наша забота – за порядком в доме наблюдать да указания барские выполнять. Сказано, подать обед в час – в час и подать, сказано – в пять обедать – так чтобы и было, – экономка смотрела не просто уверенно, но точно была теперь чем-то разозлена.

   Князь, узнавший, что младшей дочери нет дома, предположил, что она у Нины Черевиной, но Корвин-Коссаковский возразил. Девицы больна, в доме никого не принимают, да и случись Елизавете Михайловне к ним поехать – экипаж бы взяла – путь не близкий. Не иначе барышня рядом на Миллионной или на набережной – в ювелирной или шляпной лавке.

   Сыщики же пока тщательно обыскивали дом, надеясь найти записку девицы. Но, увы – не было не только записки, а и никаких следов личного дневника девицы, меж тем горничная сообщила, что "Анастасия Михайловна часто вечерами записывали что-то в книжицу толстую в сафьяновом переплете, и сестрица ее такую же имели-с".

   Но никакой книжки, дневника, письмеца, открытки или визитки в комнатах девиц не нашли. Что до книг на полках шкафа в зале, то, рассматривая их, Корвин-Коссаковский не мог не вспомнить слова Батюшкова, сказанные после посещения книжных лавок Петербурга еще до наполеоновского похода: "Книги дороги, хороших мало, древних писателей почти вовсе нет, но зато есть мадам де Жанлис и мадам Жевинье, два Катехизиса молодых девушек и целые груды французских романов – достойное чтение тупого невежества, бессмыслия и разврата. Множество книг мистических и казуистских"

   Именно это и было в шкафах девиц Любомирских.

   Полицейские обсуждали, стоит ли перелистать страницы в книгах, но Путилин сказал, что это вздор. Если девица бросилась в Неву сама и оставила записку о самоубийстве – она её не прятала бы. Надо подождать возвращения сестры – тут причина сама всплывёт. А вот исчезновение визиток – подлинно странно, за него и уцепиться надо. Если в дом приходил убийца, девицу на улицу выманил, а после с набережной в воду спихнул, он-то и был заинтересован, чтобы визитки исчезли.

   Но Лизавета Любомирская все не возвращалась, при опросе же челяди выявились ещё кое-какие подробности. Дознаны они были от камердинера Леонтия Турова. Тот показал, хоть и уверен не был, что барышня Анастасия Михайловна накануне утром письмо кому-то писала, а после сама его разорвала, да сожгла обрывки в камине. Все остальные слуги очень толково рассказывали о своих обязанностях в доме, но едва речь заходила о молодых хозяйках – тупо умолкали. Корвин-Коссаковский понял, что почти все слуги знают о своих госпожах что-то дурное, по крайней мере, чести им не делавшее, но молчат, а причина молчания – в опасении, что за любую откровенность им достанется от князя Любомирского. Арсений Вениаминович видел, что и Путилин это прекрасно понимает.

   -Ой, нечисто тут, ой, нечисто, – пробормотал Иван Дмитриевич почти на ухо Корвин-Коссаковскому, – не гулящие ли девочки были, а? Уж больно рожи у челядинцев странные.

   -Я раньше бывал в доме, – тихо ответил Корвин-Коссаковский, – обратил внимание на книги на полках. Мистика, про спиритов все, в доме ни одной иконы. Князь спиритические сеансы устраивать горазд был, девицы тоже бесовщиной этой увлечены были, камердинер же сказал, гадали все то на кофе, то на картах. Мне кажется, челяди это почему-то не по душе было. А насчет кавалеров – не знаю. Не слышал, но девицы они с приданым, и на балах по углам не сидели, хоть собой и не красотки. За каждой по сорок тысяч давали.

   -Интересно. Да, слушай, а почему ты про собаку-то спросил?

   Корвин-Коссаковский понимал, что этого вопроса ему не миновать, Путилин непременно задаст его, но правду сказать не мог, однако, успел придумать оправдание.

   -Мне тут бесовщина давно мерещилась, – обронил он рассеянно, – я и подумал, что собака могла бы учуять...

   Третья авторская ремарка.

   Тут, пожалуй, ненадолго прервемся. Неужто точно все это было делом рук бесовских? Да как же это? А очень просто. Чтобы не держать читателя в недоумении – поясним все прямо. Накануне бала графини Нирод, мерзавец Клодий Сакрилегус, развалившись в кресле у стола на квартирке колдуньи Перфильевой, которую снимал задарма и втайне от хозяина, каллиграфически выводил на дорогой высшего разбора гербовой бумаге в шестьдесят копеек серебром за лист фабрики Способина и Ко прочувствованные строки, время от времени почесывая кончик носа и смахивая с длинных ресниц слезу умиления. Умиления своим талантом, разумеется. И было, скажем откровенно, чем умиляться. «Мне казалось, я мертв, зрел и холоден», – писал он теми фиолетовыми чернилами, что при просушке оставляли на бумаге удивительный парчовый отблеск, – «Научить человека снова мечтать дано не каждой. Но ты сумела, и я вновь в сказке, волшебной и чарующей...» Он зевнул, ибо, принимая человеческий облик, почему-то не высыпался, особенно на убывающую луну. «Ты для меня – возможность обрести себя. Узнав тебя, я научился терпеть, терпеть пожар страсти и боль, за которой – боязнь быть отвергнутым...» Он остановился, снова зевнул, подумав, не выпить ли коньяку? Выпил, затем продолжил: «Но знай, я никому теперь тебя не отдам и не позволю отнять. Но отпущу, если сама захочешь уйти...» «Как же, дура, уйдёшь ты», хмыкнул он, и задумался. Не присовокупить ли на конец письма стишок, нечто вроде того, какими была забита его памятная книжка. Он пролистал образцы.

   Как ты чиста и прекрасна,

   Нежнее цветка по весне,

   Взгляну на тебя – и тревога

   Крадется на сердце мне.

   И кажется, будто я руки

   на алтарь возложил,

   Молясь, чтобы Бог тебя вечно

   Прекрасной и чистой хранил...

   Мерзавец решил было списать стишок, но потом махнуд рукой и решил не заморачиваться с поэзией. Зачем? "Многое хочется сказать", деловито продолжил он высокой прозой, "но ещё больше – оставить недосказанным. Ощутить твой аромат, прикосновение губ и шелковистой кожи, как предвкушение сумасшедших ощущений страсти..." Что это я накропал-то? – сам удивился он, а впрочем, сойдёт, главное – хорошо кончить. Хорошо кончить – это всегда хорошо. "Пересохшими губами я шепчу твоё имя... И на глаза наворачиваются слезы от страха безнадежности. Услышу ли от тебя те слова, которых так жду?"

   "А что, очень даже неплохо получилось, с гордостью подумал он. Цецилию такого отродясь не сочинить, да и Постумию тоже... Плебеи-с"

   Потом он методично переписал письмо еще раз.

   В вихре вальса на балу он сумел передать Нине Черевиной эту любовную записку. Он был уверен в успехе: подобного сорта девицы, ещё нисколько не любя, уже воображают, что любят: увлечённые интригой и желанием быть любимыми, воодушевленные подъёмом душевных сил, вызванных любовным приключением и боязнью потерять поклонника – они с головой кидаются в омут страсти, не успев даже понять, что вовсе не влюблены, но лишь воодушевлены. Девица часто притворяется, что ей нравится мужчина, только лишь для того, чтобы понравиться ему, тут-то и увязнет, а коготок увяз – всей птичке пропасть...

   Впрочем, под уверенностью в успехе у Клодия было и более весомое основание. Его дружок Цецилий давно насмотрел глупышку Нину Черевину, она была сомнамбулой и истово верила в сны. И вот уже с месяц девице начал сниться сон, будто где-то в роскошном особняке ее ждёт и просит прийти к нему таинственный человек, он молит о любви, говорит, что ему нужна только она и в голосе его столько скорби, страсти и боли... От него веет теплом и нежностью, его глаза пленяют тихой печалью... Она видит только его руки с перстнем из турмалина и огромные глаза...

   Тут они с Цецилием, надо сказать, крупно повздорили. Мерзавец Профундус, пиявка болотная, настаивал, чтобы глаза были серыми. Шалишь, дружочек! Решил полакомиться в одиночку? Не выйдет. В итоге глаза туманного принца в сновидении девицы на глазах обрели нужный цвет и заискрились любовью. С каждой ночью сновидение становилось отчетливей, и все отчетливей проступали черты таинственного незнакомца. Когда до бала оставалась неделя, негодяй Профундус, эгоист и рвач, всё же признал, что сожрать девицу успеет и после того, как он, Клодий, с ней позабавится. В итоге незадолго до бала девица увидела во сне его – писаного красавца, не узнать которого среди остальных было так же невозможно, как не заметить сияющий огранённый алмаз среди серой речной гальки...

   Дальше – больше. На девиц действует мужская мощь, при этом, в какой ипостаси она выступит, победителя или смиренного паладина, не столь уж и важно. Клодий метнул монету: орел – он будет первым любовником, решка – робким обожателем. Выпала решка. Ну, что же, меньше движений – больше достижений. В вихре танца он шутя покорил сердце Нины, легко уверил девицу, что сердце его принадлежит ей, он не может больше противиться сердечной приязни, она должна знать о его любви. Ведь он пришел сюда только потому что узнал – она будет здесь...

   Но любит ли она его?

   Он прекрасно знал магию слов любви, хоть сам всегда смеялся над глупостью девиц, таявших от любовных признаний, как шоколадки на солнце. Знал и силу красоты и не сомневался, что устоять перед напором мужской мощи, склоненной со словами любви к её ногам – ни одна дурочка не сможет. Нина, увидевшая в нём предмет своих мечтаний и принца своих сновидений, была влюблена в него раньше, чем он заговорил. Клодию оставалось лишь назначить час свидания у дома Палецких, куда он обещал прийти на через день, утром.

   Несмотря на самолюбие, Клодию пришлось согласиться, что не он один одарён талантами и остроумием. Когда увидел в бальном зале своих дружков, он вынужден был признать за ними и юмор тонкий, и артистизм немалый. Цециций рассмешил его, ну а Постумий так и удивил просто. Все-таки в уме им не откажешь... Дружки, как истинные джентльмены, крутились около девиц Любомирских, и явно не без успеха, по крайней мере, на физиономиях их при прощании написано было выражение паскудное и сияющее, видать, от души повеселились оба.

   Впрочем, некогда Клодию было на дружков-то любоваться, времени было в обрез.

   Завороженная его красотой девица уже почти ничего не соображала, он же открыл ей удивительную тайну. Он бывал в дальних краях и много путешествовал, и в Риме однажды один святой человек подарил ему образок из самого Иерусалима с древним знаком Вечности и Любви. Если наденет его твоя возлюбленная, сказал он, верна тебе будет, забыть тебя не сможет... Более того, стоит ей только позвать тебя ночью, поцеловав образок, – ты тут же ей и приснишься. Нина охотно надела образок. А дальше – что же, путь в спальню был ему отныне открыт.

   Ох, какие же сны начала видеть с того дня девица, какие видения ее посещали – от яви и не отличишь, какие ласки дарил ей по ночам ее прекрасный возлюбленный, как страстно обнимал... Голова девицы кружилась, она перестала различать день и ночь, не видела ничего, кроме своего любимого – ну тут уж, что же, таковы женщины.

   Столь же весело забавлялся он и с Елизаветой Любомирской, которой вручил такое же письмо в вихре бала, и такой же образок и заповедал хранить эту тайну сердечную даже от сестры и подруг.

   Тем временем Цецилий Профундус, наглый и прожорливый упырь, подкрадывался к девице Анастасии Любомирской, и потихоньку уже лакомиться начал, и подходы искал к девице Лидии Черевиной, и вдруг... случилось такое, чего не ожидали и не предвидели ни Клодий Сакрилегус, ни Цецилий Профундус, ни Постумий Пестиферус. Нет-нет, старый, но мудрый принцип: "Бесы предполагают, но решает все-таки Бог", тут не причем, просто в планы нечистой силы вторгся элемент закономерности русской рулетки, дурной случайности.

   Что ж, отрицание случайности неизбежно приводит к фатализму, бесы однако же не верят в предопределенность. События, по мнению нечистой силы, связаны с людьми, которые не руководствуются общей волей и единым планом, их стремления перекрещиваются, сами же по себе они непредсказуемы и иррациональны. Как же тут не быть случайностям-то? В итоге Клодий Сакрилегус, Цецилий Профундус и Постумий Пестиферус сами оказались зрителями позабавившей их бытийной драмки, что, скажем прямо, немало повеселило Клодия и Постумия, но обозлило Целилия.

   Однако, не будем забегать вперед.

   Часть четвертая.

   Глава 1. Шалости нечисти.

   Ибо не совершит человек ни одного греха,

   прежде чем он предварительно

   не расположится ко всякому злу или забвением,

   или гневом, или неведением.

   «Цветник» Дорофея

   Князь Михаил Феоктистович к пятому часу просто слег, беспрестанно стонал и звал дочь. Между тем непонятное исчезновение Елизаветы Любомирской насторожило уже всех. Если девица, подлинно ничего не зная о гибели сестры, отлучилась в модные лавки – давно бы уже воротилась. Сыщики, направленные на её поиски, обошли все близлежащие места и магазины и вернулись ни с чем: княжны Любомирской там никто не видел.

   Теперь полицейские испуганно переглядывались. Если одна сестра выловлена утром из Невы, а второй нет дома почитай невесть с какого часа, – не резонно ли предположить, что погибли обе? Но с чего бы таким богатым молодым девицам вдвоём в Неву-то бросаться? Если же стали они жертвой убийства – кому их убивать-то надо было? Они могли привлечь только охотников за приданым...

   Тут мысль Путилина пошла уже истинно криминальным путем: он пожелал узнать о завещании князя. Любомирский, разбуженный от сонных зелий, коими его напичкал доктор, сказал, что всё оставил дочерям, у него других наследников нет.

   – Ну, а после дочерей кто наследует?

   Князь поднял на Путилина сонные, заплывшие глаза. Он понял и задумчиво покачал головой.

   – Нет... не может того быть. Сестра умерла. Есть родственник, мой двоюродный брат, Алексей. Он в Москве с женой живёт. Детей у них нет. Нет, не он это. И не нищий он, и сам говорит – жить не для кого. И не мог он внучатую свою племянницу... – Князь снова завыл, – любит он Настёну-то... не он это... Зачем ему... Доченька моя!...

   Корвин-Коссаковский поморщился, сердце его сжалось, князя, что ни говори, было жаль. Он давно простил его сиятельству злословие и язвительные остроты, ибо перед лицом такого горя можно было простить всё. Но один вопрос он Любомирскому задал:

   -А Николаев, что умер года четыре назад, он вам кем приходился?

   Князь тупо посмотрел на Арсения Вениаминовича, явно не понимая, о чём он спрашивает, но потом всё же сообразил и ответил.

   -Что за разница... Племянник он мне.

   -А чей он сын? У вас с Татьяной ещё одна сестра была?

   Князь мрачно поглядел на него исподлобья.

   -Если не по праздному интересу спрашиваете...

   -Не по праздному, – твердо проговорил Корвин-Коссаковский.

   Любомирский вздохнул. Глаза его теперь были живыми и больными.

   -Танькин он сынок, но не Перфильевский, тот уж умер тогда, а большого человека, что Таньку тогда обхаживал. Она его племянником называла, говорила, что сын, дескать, дальней родственницы.

   Корвин-Коссаковский задумчиво кивнул и ничего не сказал. Потом, уединившись в зимнем саду, погрузился в тёмные, непроницаемые размышления. Арсений Вениаминович был абсолютно уверен, что дело это не будет числиться Путилиным среди раскрытых, ибо уверенно прозревал за произошедшим шалости бесовщины. Да, это были проделки Клодия Сакрилегуса, Цецилия Профундуса и Постумия Пестиферуса. И то, что покойник Николаев был родным этой семейке по крови, усугубляло его подозрения во сто крат.

   Но кто? Кто они? По сути, он уже проиграл, хоть и изначально, едва услышав от Бартенева о разговоре нечисти, оценивал свои шансы как весьма скромные. "Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной..." Где уж ему скрещивать шпагу с духами злобы поднебесной... Он не смог спасти Лидию, не сумел предупредить и гибель Анастасии Любомирской...

   Вечером до князя дошло, что Лизаветы тоже нет дома. Она бесследно пропала. Однако, пройдя сквозь пары успокоительных микстур и сонных зелий, это известие не убило, а скорее удивило его.

   -Нужно найти её, она, наверное, на Невском, у ювелира, – бубнил он, глядя в одну точку.

   Сыщики сказали Путилину, что на Невском были, но княжны нигде нет, но тот и так понимал, что ситуация становится сложней с каждой минутой. За окном уже смеркалось, и теперь приходилось сделать горький вывод о возможном двойном преступлении в доме Любомирских.

   Обратно в Департамент Корвин-Коссаковский направился с Путилиным около шести пополудни. Солнце давно исчезло под плотным покровом грязно-серых туч, с Невы поднимался белесый туман, погода была сырой и пасмурной. Путилин сказал, что к ночи будет проливной дождь, а, может, и мокрый снег. Корвин-Коссаковский кивнул. Поздняя балтийская осень выпала мягкой, но сейчас время её ощутимо кончалось.

   -Куда, по-твоему, девчонка-то младшая запропастилась? – Путилин глядел мрачнее тучи.

   -Она тоже мертва, – уверенно сказал Корвин-Коссаковский, ни минуты не сомневаясь в своих предположениях.

   Путилин зло, но согласно кивнул. Да, этот вывод напрашивался. В случайность исчезновения Елизаветы Любомирской в день гибели её сестры Анастасии – верилось с трудом. Но Иван Дмитриевич все же высказал некоторое предположение.

   -Слушай, а не могло ли быть так, что девицы из-за кавалера повздорили, одного не поделили, младшая с ним сбежала, а старшая в отчаянии – в реку кинулась?

   Версия была логична, но кто кавалер-то? При мысли, что с девицами Любомирскими подшутил Сабуров, Корвин-Коссаковский горько усмехнулся. Едва ли. Сабуров исчез, но исчезновение Клодия не помешало бы Цецилию и Постумию забавляться дальше, ведь именно так между ними и договорено было. Арсений был уверен, что тут действует нечисть.

   Тут ему подумалось, что Путилин мог бы и помочь ему в поисках, даже сам того не понимая. Делиться с Иваном Дмитриевичем рассказом Бартенева Корвин-Коссаковский не собирался, слишком хорошо осознавая, что прагматик и агностик Путилин просто не поймет его и, конечно же, на поверит. Но кое-что тот сделать мог – тем более, что штат, на численность которого не уставал жаловаться Путилин, был в три раза больше, чем у Корвин-Коссаковского.