Текст книги "Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

   В итоге имена и фамилии путались в голове Корвин-Коссаковского, ровным счетом ничего ему не говорили, но он успокоил себя тем, что сделал всё возможное, к тому же его не оставляла надежда, что в залах графини он или Бартенев заметят что-нибудь такое, что поможет опознать хотя бы покойника, а по тому, кто окажется с ним рядом – выйти и на остальных.

   Теперь Арсений решил поехать к сестре. В кармане его был список с неопознанными именами.

   Мария Палецкая все эти дни была занята приготовлениями к балу у Екатерины Нирод, перед зеркалами дочь и племянницы примеряли платья, готовился выезд. Визит брата пришелся как раз на разгар предбальной суеты. Навстречу ему вышла племянница Ирина, его любимица, в новом платье – очень мило выглядевшая. Дочери Анны тоже приветствовали его, похваставшись новыми веерами и платьями. Корвин-Коссаковскому потребовалось не менее десяти минут, чтобы оторвать сестру от женских забот, хотя, на его взгляд, всё существенное было уже сделано: все они были надушены и напудрены, надеты были шёлковые ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками, причёски были почти окончены...

   Арсений Вениаминович увёл Марию в гостиную на первом этаже и там, к её удивлению, затворился с нею: он совсем не хотел, чтобы то, что он собирался рассказать сестре, было подслушано даже ненароком. Мария Вениаминовна не противилась уединению, ибо ещё с порога по сумрачным глазам брата поняла, что её ждут совсем не радужные известия, но то, что услышала в итоге, просто ошеломило. Арсений рассказал ей о видении его друга, генерала Бартенева. Рассказал подробно, ничего не скрывая.

   Сестра некоторое время исподлобья осторожно озирала брата, стараясь придти в себя, потом спросила, медленно и несколько неуверенно:

   -Прости, Арсений, я твоего друга как-то видела. На жулика не похож, верно. То, что ты его с гимназии знаешь, – тоже в его пользу. Но всё же... Почему не сон-то? Ты говоришь – он латыни не знает, и ему латинские слова присниться не могли, да ещё с таким смыслом... Чудно, конечно, но ведь чего не бывает? – Она подняла глаза на брата, поймала его взгляд и снова отвела глаза.

   Арсений не утешил её.

   – Ты не всё знаешь, – и он продолжил рассказ, поведав сестре о том, чем занимался с понедельника до четверга, и что удалось узнать от Полевого и Брандта. Описал Корвин-Коссаковский и два своих визита на квартиру Перфильевой.

   -Господи, – оторопело отозвалась сестра, – Арсик, это... это... – Мария умолкла, но помолчав минуту, всё же продолжила. – Прости, но я не могу поверить! Такая дьявольская круговерть – ради двух пустых девчонок, самодовольных глупышек?

   -Четырех, Машенька.

   -Да чем они этих упырей твоих привлечь-то могли? Не смотри так, я понимаю, мне не хочется верить, но ведь и вправду невероятно...

   – За честность я тебя и уважаю, Мари, – кивнул Корвин-Коссаковский, – не хочется верить, правильно говоришь. От того мы и не верим, что – "не хочется". Я, кстати, нигилистов этих нынешних понимаю. Они не хотят верить ни в праведность, ни в совесть, ни в бессмертие души. Так ведь проще, хоть и пошлее. А я вот неделю назад в одном томе прочёл, что сердце – не щепка, и душа человеческая – вещь не дешевая, она дороже всего мира. Все сокровища земли и вся вселенная не стоят одной души христианской. Знаешь, я почувствовал, что это верно. Потому что не пошло.

   Сестра молча окинула брата взглядом, отметив, как он в последние дни осунулся и побледнел. Последняя фраза Арсения и вовсе заставила ее похолодеть, что-то запредельно высокое и неотмирное проступило в ней, что-то тоскливое и потустороннее промелькнуло и в чёрных глазах брата. Марии стало страшно, и она поспешила спросить, что же теперь делать, ей хотелось перевести разговор на вещи осязаемые и понятные.

   -Не знаю, – Арсений вздохнул и протянул ей список, – постарайся запомнить эти имена, это те, о ком я ничего не смог узнать. Присматривай за девицами, следи за теми, кто рядом крутится. Кто-то из них там будет, сердцем чую.

   Сестра проглядела список и покачала головой.

   -И я никого из них не знаю. Но ты думаешь, что эти трое – будут среди них?

   Брат кивнул.

   -Уверен.

   Мария долго молчала, уставившись в пламя камина, но потом, когда Арсений задумался о своём, неожиданно проговорила отчетливым шепотом:

   -Я всегда боялась... мне ведь ещё с детства казалось, что с Анькой беда будет. Она пророчила вздор всякий, влюбилась в этого кутилу – а я знала... не к добру. Говорила ей, чтобы не выходила за него, чуяло, клянусь тебе, чуяло сердце беду-то неминучую. И эти обе... Чего я себя дурачу? Прав ты. Ведь только увидела их по выходе из пансиона – испугалась. У одной глаза как у девки шалавной, другая – точно тленом каким тронутая... Чего лгать-то? Я ведь всё это время боялась чего-то мерзкого...– Она обернулась к Арсению, и он вздрогнул, увидев её остановившиеся и остекленевшие глаза, – да только, знай, сколько бы там душа их не стоила, хоть все сокровища мира за них отдай, ничего ты у чёрта не выкупишь, и...

   -Да полно тебе, – Арсений резко перебил сестру. Ему стало не по себе, Мария вещала голосом, испугавшим его не менее чем скорпион на невесть откуда взявшихся часах в квартире Перфильевой, – что ты пророчишь-то? Молоды обе, ничего ещё не понимают...

   Мария сжала губы и умолкла. По ее телу, от плеч до голеней, прошла волна дрожи. Ей стало не по себе. Она и сама уже сожалела о своих словах, Бог весть, как вырвавшихся.

   Первая авторская ремарка.

   Неприлично вторгаться в размеренное повествование, однако пора бы и нам самим определиться с видением господина Бартенева. Было ли оно всего-навсего болезненным сном человека, сильно перенервничавшим, или имелось в этой фантасмагории нечто и реальное? Точно ли злоумышляли упыри мерзости свои или все это было ложью? Как в безумном мире ночных фантомов человек, самой плотью своей, как стеной, огражденный от мира духов, вдруг невесть как проник в мир потусторонних призраков и постиг там вещи ужасные?

   Несолидно водить за нос читателя, поэтому ответим прямо: да, всё, что случилось с Порфирием Дормидонтовичем Бартеневым – доподлинной правдой было. Тех же, кто усомнится в замыслах бесовских, – отошлем к трактату преподобного Иоанна Кассиана Римлянина, что прямо пишет: «бес есть существо злобное от падения своего, и нет ему извинения в злых его намерениях, ибо замышляет он их по одной своей злой воле, не искушаемый никем, а потому грех его без прощения, болезнь без врачевания...»

   Если же читателю такой авторитет – не указ, ну, тогда нам и сказать нечего.

   А вот объяснить, как Порфирий Бартенев сподобился такого видения – не можем, тайна сия велика есть. Но если среди монахов-подвижников принято никаких видений не принимать, то возразим оным, что Порфирий Дормидонтович сподоблен был видений не лестных, душу прельщающих, а видел силу нечистую, пакостную. Так что, возможно, и правда, что миновал Бартенев в тот пятничный октябрьский вечер некий вход в мир призрачный просто ненароком, и сам того не заметил...

   Таким образом, прав был умный Арсений Вениаминович Корвин-Коссаковский: были призраки, были, и наяву они полакомиться сговаривались.

   Часть вторая

   Глава 1. Предчувствия и сны.

   У тех только бывают истинные видения, у кого ум благодатью Святого Духа

   свободен от страстей и у кого жизнь чиста. У остальных же

   сны ложны и беспорядочны, и все в них обман и прелесть явная.

   Симеон Новый Богослов. «Главы богословские и деятельные».

   Лидия Черевина, хорошенькая и шаловливая, беспечная к любым назиданиям, но жадная к живым впечатлениям, обладала той счастливой внешностью, которая пленяет даже умудренные жизнью старческие глаза. Воспитательницы в пансионе покачивали головами: в тринадцать лет ее фигура обрела женственные очертания, в танце она была удивительно грациозна, и уже в пятнадцать ходили толки о её ветрености. Её сестра была не менее красива, ее отличал от Лидии более глубокий взгляд светло-голубых глаз и более утонченное сложение. Издалека же сестер можно было и спутать: одинаково белокурые, одного роста, они имели сходную походку, однако одеваться одинаково не любили.

   Обе они ненавидели дом тети, где жили после смерти отца. В квартире, которую снимал Дмитрий Черевин, они были целыми днями предоставлены самим себе, в тетином же доме, несравненно более роскошном, не имели и сотой доли той свободы, что раньше. Их раздражала размеренная жизнь этого семейства со строгим распорядком и неизменным посещением унылой церкви по воскресениям и редкими выездами в свет и в театр на премьеры. Но этого было мало. Им не нравилась и мелочность тетки, выделившей им жалкое приданое и неизменно подчеркивавшей различие их положения и своей дочери: Ирина Палецкая выезжала в своем экипаже, между тем как им нужно было всякий раз просить тетю о карете, да еще и объяснять, куда и зачем они едут. Но больше всего бесила кузина – чопорная, глупая, некрасивая, ревновавшая их к молодым людям в свете, исполненная зависти и злости. Сестры мечтали о том времени, когда смогут вырваться из-под надзора старой княгини и избавят себя от общества молодой княжны.

   Едва они вышли в свет, казалось, совсем скоро им это удастся: они произвели фурор своей внешностью. Несмотря на проповеди тетки, запрещавшей им декольте и украшения, и разрешившей украсить волосы только цветами и ниткой жемчуга, они пользовались огромным успехом. Правда, Лидия постоянно путала танцы и однажды даже дала обещание двум кавалерам зараз, за что получила нагоняй от княгини Палецкой, объяснившей это глупейшим кокетством и язвительно заметившей ей, что поступать столь легкомысленно – значит, ставить свою репутацию на карту. Но что не скажешь от зависти-то? Ведь ее собственная дочь успехом отнюдь не пользовалась, пару танцев вовсе даже с матерью у стены простояла. Что ж тут сказать-то? Между тем за Лидией ухаживал племянник княгини Кантакузен, молодой офицер Скарятин, сын генерала Мятлева и сын генерал-лейтенанта, главного начальника почт и телеграфов Рихтера! Нина же трижды получала приглашение от офицера Александра Агапова, ее дважды приглашал сын генерала Неринга, а мадемуазель Анненкова сказала, что с нее не сводил глаз и самый красивый молодой человек в зале, родственник петербургского градоначальника Мансуров! А теперь на бал к графине Нирод княгиня сшила дочке новое роскошное платье и веер у нее новый и парикмахер на утро вызван. Тоже хочет эту уродищу замуж отдать, да только – не получится, разве только на деньги кто польстится...

   -Ну, тут ты не права, – со вздохом обронила сестре Нина, – у нее в приданом – кофейный и чайный сервизы, столовый сервиз, писанный по золотому полю с итальянскими видами, а по бокам – розанами, там материи и обои, роскошные меха, драгоценности, мебельные гарнитуры и экипажи, столовое и постельное белье. А украшения! А гардероб! Ткани, кружева, даже туфли и сорочки для жениха!

   Лидия не возразила, только презрительно поморщилась. Потом поделилась с сестрой светскими секретами, которые сама почерпнула у Анастасии Любомирской.

   –Если ты желаешь иметь успех, прежде всего надо найти хорошую портниху. Но вполне положиться на ее вкус невозможно, нужно пользоваться советами художников, а также посещать французский театр. Бывать в русском театре – бесполезно, русские актрисы совершенно не умеют одеваться. За день нужно переменить семь костюмов: утренний, для завтрака, для прогулки или визитов, обеденный, послеобеденный, вечерний и ночной.

   Потом Нина узнала, что утреннюю ванну надо брать из молока, куда недурно прибавлять одну-две бутылки хороших сливок. Но, поскольку молоко, а тем более хорошие сливки чрезвычайно трудно достать в Петербурге, молочную ванну можно заменить обыкновенной водяной, в которую, однако, надо прибавлять несколько фунтов миндальных отрубей, две унции розовой эссенции, четверть фунта лаврового листа, несколько марципановых корок, фиалковый корень и фунт соли. Кожа после этого становится шелковой...

   Под вечер, уединившись, девицы еще раз позлословили насчет кузины и обсудили свои туалеты. Выделила им княгиня мизер, да только они сумели так исхитриться, что в своих скромных платьях выглядеть будут куда лучше, чем разряженная Ирина. При этом Лидию несколько удивило, что и дядюшка, Арсений Вениаминович, тоже, оказывается, собирается с ними.

   -Зачем, интересно?

   Нина только пожала плечами. Это ее не интересовало. Она любовалась бальными книжками, которые купила им княгиня. Они были совсем крохотными, с серебряными чехлами, к которым крепился на цепочке карандаш. На диванах были разложены два белых платья на розовых шёлковых чехлах, с розанами в корсаже, рядом лежали шёлковые ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками.

   -Знаешь, – зачем-то обернувшись, почти на ухо сестре прошептала она, – мне сон все время снится, такой чудной. Замок вижу, а там – принц, глаза его – как ночь, он молит о свидании... – она торжествующе рассмеялась, – а потом надарил мне браслетов, бус, жемчугов без счета...

   – Эх, какая жизнь тогда начнётся, – взволнованно и мечтательно вздохнула Лидия, явно приняв сон сестры за скорую явь. Она была уверена, что именно на вечере графини Нирод решится её судьба. Ведь ей тоже накануне приснился удивительный сон. Она вошла в бальный зал невиданной роскоши, к ней подошёл сам Государь, они смеялись и шутили, потом весело носились в кадрили и в вальсе, потом он ей драгоценный браслет подарил, а ничтожная дурочка Ирина в серьгах изумрудных да в перчатках лайковых, чистоплюйка, с завистью смотрела на них... Его величество развлекал ее, шута плясать заставлял для неё, потом повел в парк, там лебеди плавали, потом афишу она прочла, что на театре премьера, правда, дядя пускать её не хотел, ибо сам ее возжелал, да она его оттолкнула, и тут Государь её поцеловал...

   И видела она это отчетливо и ясно, как раз на пятницу, а ведь всем известно, что царя во сне видеть есть самый благоприятный сон для всякого, и предвещает он возвышение и вообще все хорошее! Это и Лиза Любомирская подтвердила, а уж она-то сны разгадывать умеет!

   Лизавета Любомирская сны и вправду разгадывала отменно. Да и Анастасия в этом тоже толк понимала.

   В четверг, незадолго до бала графини Нирод, все они встретились в доме Любомирских.

   -Представляете, девочки, – Лизавета Любомирская имела обыкновение слегка вытаращивать глаза, – мне сегодня Ефимка Распадков приснился!

   Нина Черевина удивилась.

   -Тот самый, что пропал во флигеле?

   -Ну, да!

   Дело было в том, что девицы обучались в Смольном, за которым шлейфом тянулась дурная слава о том, что там не всё чисто. Среди благородных девиц особенно известна была история о таинственном флигеле в глубине двора. Этот флигель был заколочен, но курсистки даже днём боялись подходить к нему. Однажды перед девчонками решил козырнуть смелостью истопник Ефимка Распадков. Он заявил, что ночью проберётся во флигель и выгонит оттуда нечистую силу. Но после того как дверь за ним закрылась, больше Распадкова никто не видел. Он бесследно исчез.

   -И что он говорил, во сне-то твоём? – поинтересовалась Лидия, разглядывая себя в зеркале.

   -Сказал, что скоро меня ждет удивительная встреча, – мечтательно проговорила Лизавета.

   -А я какой странный сон видела, – подхватила её сестра, – помните, рассказывала нам мадемуазель Никонова про "знак Вечности"?

   Девицы кивнули – еще бы они не помнили. Мадемуазель Никонова преподавала у них французский язык и рассказывала про то, что в галерее императрицы раньше был знаменитый портрет горбуна в красном камзоле с удивительным украшением на груди. Говорили, что это магистр какого-то древнего мальтийского ордена и на этом украшении – "знак Вечности". Кто сможет прочитать его – тот избранник. Но ни император Павел, ни Александр не сумели прочесть, а с недавних пор возле Эрмитажа стали иногда видеть страшного старика-горбуна. Он появляется около стены равелина, медленно шел к дворцу и скрывался за высокой оградой – ищет избранника. А вот с портрета горбуна "знак Вечности" исчез...

   -Так вот, я видела этого горбуна, он протянул мне этот знак...

   Потом девицы уселись за карты. Лизавета Любомирская гадала лучше всех. И не только гадала, но и привораживать умела, научившись этому из книги, которую нашла на отцовской полке ещё девчонкой. И ей удалось приворожить одного гимназиста, Владимира Волгина. Он на балу в Смольном пригласил ее танцевать, и Лизавета сразу без ума влюбилась в него. Да только пропал он, и знать о себе не давал. Лизавета же в ночь после новолуния, на утренней заре, когда была одна в комнате, произнесла заговор из отцовской книги: "Как человеку не жить без воды и еды, так и Божьему рабу Владимиру не жить и не быть ни дня и ни ночи, без Божьей рабы Елизаветы, своей половины. Аминь". Она прочла заговор семь раз кряду, обернувшись лицом на восток, настежь открыв окно. И что же? Он вскоре появился, начал приглашать её на прогулки, и много объяснил ей о жизни.

   -У меня открылись глаза на все, что происходит. Я хоть и не ходила в церковь, но вера маленькая была, я как бы верила тому, что проповедует церковь. А сейчас я вообще все пересмотрела и понимаю, какой это бред, что происходит в церкви, что она проповедует! Полная бессмыслица. А он объяснил, что то, что попы считают грехами, на самом деле и есть человеческие чувства, а церковь нас обманывает, подстраивая по себя, пудрит нам мозги, дабы извлечь деньги! Церковь и есть грех. Я полностью согласна. Лучше попасть в ад, чем быть в раю с умалишенными монахами, – Лизавета теперь была просвещена.

   Что до Владимира, вот беда, стал он ей постепенно противен, надоел до одури, и она его возненавидела. Но тот не перестал любить ее и до сих пор не давал ей прохода.

   Лизавета теперь мнила себя кем-то вроде домашнего оракула. Её просили гадать подруги, знакомые и знакомые знакомых, друзья дома, бесконечная вереница лиц, которые потом говорили, что предсказанное сбылось. Эти слова льстили её самолюбию. Присутствие чего-то необычного, потустороннего, особенно увлечение отца, окутывало действительность романтическим флером. Она слышала, что сестра отца была колдуньей, бабушка занималась гаданиями и спиритизмом, отец был известнейший спирит, ее предсказания тоже сбывались с удивительной точностью. Вот только молодые люди, на которых она гадала, почему-то тут же исчезали из ее жизни. А рядом оставались те, на которых она ни разу не раскидывала карт...

   Это заметила и Ирина Палецкая, противная задавака, которая со смехом сказала Лизавете, что, стоит появиться жениху на горизонте и погадать на него, как его от тебя оттолкнет навеки, и ничего от этих гаданий, кроме потерь, пустоты и испорченных нервов, нет. Судьба в наших руках! Просто думать надо головой своей, а не опираться на чужие сказки! Ну не дурочка ли? Она и в сны не верила! Говорила, что люди, не призывающие перед сном Господа на защиту души, становятся жертвами бесов, и нельзя рассматривать сны как подсказки или пользоваться сонниками, мол, духам тьмы по сонникам очень легко навязать людям веру в них. Они покажут сон, а дальше в жизни разыграют спектакль, подтверждающий сон. Подстроить некое событие для них пустяк. Тем более, что сейчас они хозяева жизни. И всё! Человек в ловушке: он верит снам, а не в промысел Божий. Какова дурочка, а?

   Ругалась Ирина и с Лидией, которая тоже усвоила от Лизаветы таинство гаданий, и особенно препиралась с Ниной.

   -Прекрати эти глупости! Ты давно не видишь того, что есть, а веришь во все, что скажут карты, не можешь уснуть, боишься темноты, потом по ночам сонная Бог весть где бродишь, а все равно, словно кошка на валерьянку, кидаешься на всякий вздор!

   Понятно, что дружить с такой особой охоты у девиц не было, и вражда их накалялась день ото дня, особенно, когда Ирина потребовала выкинуть карты из их дома. Однако сегодня им было не до дурочки княжны Палецкой. Девицы встретились в преддверии бала у графини Нирод, чтобы ночью погадать на суженых. Зажгли свечку, поставили зеркало. Но, увы, сколько они ни глядели в это зеркало, ничего не увидели. Расстроенные, девицы вышли в столовую попить чаю. И тут, не прошло и минуты, как из комнаты, в которой никого не было, раздался треск и шум, звук бьющегося стекла.

   Оказалось, что в серванте, где стояли семейные сервизы, верхняя полка треснула посередине и упала на вторую, перебив всю посуду на обоих, и затем обе эти треснувшие полки рухнули на третью, и наконец добравшись до четвертой, добили всю оставшуюся посуду. Выжила лишь пара предметов. Весь пол был в стекле.

   Раздосадованные, они прибирались всю ночь, не зовя слуг, чтобы скрыть от отца происшествие.

   Глава 2. Бал графини Нирод.

   Кто не видит суеты мира, тот суетен сам.

   Паскаль.

   В пятницу на набережной Мойки бесчисленными огнями светились окна дома графини Нирод. У освещённого подъезда с растянутым от порога синим сукном, стояла полиция, и не только жандармы, но и сам полицеймейстер с несколькими офицерами. Экипажи с красными и синими лакеями отъезжали, потом подъезжали новые. Из карет выходили величественные мужчины в мундирах, звёздах и лентах, дамы в соболях и горностаях осторожно сходили по подножкам и, поддерживая пышные подолы платьев, беззвучно проходили по сукну подъезда в дом.

   Порфирий Бартенев был в раздражении. На него не налезал его парадный генеральский мундир, и Феврония Сильвестровна не могла не брякнуть по этому поводу очередной бабской глупости, заявив, что он весьма раздобрел с прошлой зимы. А это была откровенная ложь, просто китель дал усадку. К тому же Бартенев, не привыкший к людным собраниям и живший последние годы анахоретом, совсем растерялся в светской гостиной среди разряженных вертопрахов. Шокировал его и друг, в роскошном фраке и белоснежных манжетах неотличимый от сонма лощеных мужчин и порой просто терявшийся им из виду.

   Приезжающие гости свидетельствовали своё почтение хозяевам. Бартенев чувствовал себя по-дурацки, но всё сошло гладко, церемония представления хозяевам закончилась, они вступили в зал, где вскоре нашли место у стены и смогли присесть. Теперь Бартенев чуть успокоился и огляделся.

   Здесь были огромные и великолепные залы, окруженные с трех сторон колоннами. Дальний зал освещался множеством восковых свечей в хрустальных люстрах и медных стенных подсвечниках, а на площадках по двум сторонам у стены стояло множество раскрытых ломберных столов, на которых лежали колоды нераспечатанных карт. Некоторые гости уже играли, сплетничали и философствовали. Музыканты размещались у передней стены на длинных, установленных амфитеатром скамейках.

   Для гостей в большой столовой слуги сервировали открытые фруктовые буфеты с конфектами и шампанским. Туалеты дам показались Бартеневу чрезвычайно изящными: почти все открытые, они дополнялись бутонами живых или искусственных цветов. Девицы были в платьях светлых тонов, незамысловатых причёсках, простых украшениях, а замужние разрядились в драгоценности и богатые ткани. Шёлковые перчатки дам поднимались выше локтя, кавалеры в штатском носили лайковые, а ему Корвин-Коссаковский велел надеть замшевые и иметь с собой запасную пару. Людей в мундирах, полагающихся их должности, было много, военные пришли полковом обмундировании, и Бартенев окончательно успокоился: он совсем не выделялся из толпы.

   Они договорились, что, когда появятся родственники Корвин-Коссаковского, Арсений представит его князю Палецкому, он описал Порфирию девиц, но, тем не менее, когда они появились в зале, генерал снова растерялся. Сестра друга, княгиня Палецкая, была приятной особой лет сорока, темноволосой и стройной, но глаза ее, темно-синие и холодные, не походили на глаза брата. Рядом с ней была красивая темноволосая девица с такими же синими глазами. Князь Палецкий оказался рослым мужчиной лет пятидесяти с тонкими кавалерийскими усами. Он вёл ещё двух девушек – в розовато-белых платьях похожих на сусальных ангелов: с одинаково белокурыми волосами, кукольно-красивыми лицами и голубыми глазами. Бартеневу их представили как девиц Черевиных, и он понял, что именно за ними ему и надлежит наблюдать. Он склонил голову в поклоне, и тут слева подошёл полный курчавый человек лет пятидесяти с большим носом и старомодными бакенбардами, оказавшийся князем Любомирским. Девицы Черевины тут же бросились к двум девушкам, которых Бартенев сначала не разглядел за широкой спиной отца.

   -Дочурки мои, рекомендую, – пробасил ему князь, – Елизавета и Анастасия, прошу любить и жаловать.

   Девицы Любомирские показались Бартеневу не особо привлекательными, хотя – почему, сказать он не смог бы. То ли лица их были излишне округлы, то ли глаза слишком уж недевичьи, Бог его знает, только не понравились они ему и всё тут. Платья их были излишне роскошны, как у замужних, что почему-то тоже не шло им. Однако долго разглядывать княжон не пришлось: вокруг девиц уже начали увиваться молодые люди, к Черевиным подскочили несколько кавалеров и, так как девушки были в сопровождении дяди, мужчины, желающие танцевать с дочерью и племянницами Палецкого, представлялись ему. За пятницу Бартенев сумел выучить список Корвин-Коссаковского наизусть и сейчас отдал должное прозорливости друга и его знанию жизни.

   Только двое были не из списка – полный молодой человек, назвавшийся Алексеем Ливеном, и черноглазый шатен Петр Старостин, которых в семье давно знали. Первым же к ним подошёл сын хозяйки дома Андрей Нирод, высокий юноша с ладной военной выправкой. Он пригласил на первый танец Ирину Палецкую, ту самую черноволосую с синими глазами.

   Князь Всеволод Ратиев оказался угловатым юношей, которого девицы оглядели с небрежением. Он был совсем нехорош собой: невысокий, кучерявый, с несколько козлиным профилем, усугубленным козлиной бородкой, с неприятными, словно накрашенными, томно-распутными глазами и заметным шрамом на щеке. Почти одновременно с ним появился молодой мужчина необычайной красоты и попросил полонез у Лидии Черевиной, девица в ответ кивнула и записала его имя "Аристарх Сабуров" в крохотную книжку, прикрепленную к корсажу. Потом князю Палецкому представили Германа Грейга, смуглого молодого брюнета с идеальным пробором и томными глазами. Франт расшаркался перед Ниной Черевиной.

   Бартенев беспомощно переглянулся с Корвин-Коссаковским. Он не очень-то успел разглядеть молодых щеголей, все они показались ему на одно лицо, разве что Сабуров был куда красивей прочих, и Порфирий Дормидонтович понадеялся, что друг преуспел больше. Но лицо Арсения Вениаминовича сохраняло абсолютно безмятежное выражение, он улыбался знакомым, раскланивался с отцами семейств и неизвестными Бартеневу чиновниками.

   Один из таких чиновников подошёл в сопровождении Даниила Энгельгардта, стройного румяного и белокурого молодого модника, и Макса Мещерского, офицера артиллерии с шальными глазами, прибывшего на месяц из действующей армии. Молодцы были хороши как на подбор – рослые, широкие в плечах. Они пригласили девиц Любомирских на польку.

   Герман Грейг, черты смуглого лица которого несли в себе что-то воровато-цыганское, и Даниил Энгельгардт приветствовали друг друга по-свойски и явно были давно знакомы. Оба они казались весьма галантными, но пока рядом стоял Аристарх Сабуров, казались не очень заметными.

   Граф Михаил Протасов-Бахметьев, приехавший из Парижа и представленный им хозяйкой, был грузным человеком лет тридцати, уже лысеющим, с новомодными короткими бачками и изящными усиками. Он тут же затеял с Ниной Черевиной разговор о путешествиях. Однако она слушала вполуха, глядя на еще одного молодого красавца, который стоял у стены и, наконец, подошёл к ним. Андрей Нирод представил им Александра Критского, которого девицы рассматривали удивлённо и жадно. Ослепительно красивый, похожий на итальянца со старинной картины, он, на взгляд Бартенева, был излишне слащав, но на такого, конечно, нельзя было не обернуться. Протасов-Бахметьев тут же втесался между Ратиевым и Критским и спросил у красавца, давно ли он из Италии, на что тот ответил, что уже неделю в Петербурге. Ратиев же заметил, что собирается в Рим в январе, на что толстяк завистливо заметил ему, что он счастливчик. Сам Протасов-Бахметьев никого на танец не пригласил, мотивируя это тем, что в чужих краях разъелся и стал слишком неуклюж.

   В итоге девицы Черевины и Любомирские оказались приглашенными на все танцы, два свободных оставалось у Ирины Палецкой, и тут в соседнем зале загремела музыка. Танцы начались вальсом, и молодые люди, ангажируя девиц, исчезли.

   -Господи, ты хоть что-то заметил? – прошептал Бартенев, наклонившись к уху Корвин-Коссаковского, – у меня в глазах рябит, они все одинаковые.

   -Не все, Порфирий, не все, – глаза Арсения показались Бартеневу сумрачными и больными. – Я, признаться, рассчитывал хотя бы нескольких сразу отсеять, но, увы... Могу только предположить, что Всеволод Ратиев едва ли из твоих оборотней будет. Да и толстяк Протасов-Бахметьев. Те должны иной вид иметь, для девиц манящий. Но остальные, будь все проклято, как на подбор добры молодцы, – зло пробормотал он сквозь зубы.

   -Ты всё ещё думаешь, что они здесь? – осторожно спросил Бартенев, косясь на нервно сжатые руки друга в лайковых перчатках.

   -Если и сомневался – теперь уверен, – твердо кивнул Арсений, – у Макса Мещерского глаза шалые, Герман Грейг и Даниил Энгельгардт – тоже "победители петербургские", а Грейг еще и, по слухам, незаконный сынок великого князя, такие порой избалованы и развращены с детства, Аристарх Сабуров просто принц какой-то, ей-богу, что до Критского... тоже... Аполлон Бельведерский. Девицы на него, как на солнце, смотрели. Тут они.

   Бартенев остановил его.

   -Постой, я совсем спутался, сказать забыл. Мещерский этот тут ни при чём, он у нас в Академии учился. Имени я не запомнил, но его самого видел на занятиях. Он толковый, кстати, хоть и шальной, и герой Хивинского похода. А сейчас, наверное, на побывку приехал из армии, мне говорили – он был на Аладжинских высотах, когда корпус Лорис-Меликова отошёл к Александрополю.

   Корвин-Коссаковский просветлел и облегчённо улыбнулся.

   -Слава тебе, Господи. Хоть одного отсеяли. Ты точно его помнишь?

   -Да, я не сразу его узнал, но когда он повернулся и девице поклонился, вспомнил его.

   -Прекрасно. Пока танцы – ничего мы поделать не сможем, но за ужином – надо постараться очутиться против них. Смотри в оба, внимательно разглядывай каждого. У меня только на тебя и надежда, что узнаешь что-то: жест, слово, взгляд какой...