Текст книги "Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

   Корвин-Коссаковский отвёл глаза и смущённо улыбнулся. Он чуть досадовал, но на самом деле был рад, что Порфирий заговорил об этом, ибо нести такую тяготу одному в самом деле было не по силам.

   -Понимаешь... – Арсений набрал полные легкие воздуха, резко выдохнул, и продолжил. – Мать моя умерла в родах, отец женился снова. Сестры родились, Мария и Анна. Ты их видел с мачехой моей на вечерах у нас в гимназии, хоть и едва ли запомнил, они малютками совсем были. – Бартенев молча слушал, пытаясь понять, к чему это друг пустился в семейные воспоминания, о которых раньше никогда ни словом не обмолвился, – так вот я не говорил... Просто случая не было. Мария замуж вышла за князя Палецкого, а Анна – за Дмитрия Черевина, чиновника из департамента имуществ. Она умерла от болезни груди пять лет тому, в ноябре, а Черевин... – Арсений судорожно сглотнул, – он спился и тоже умер. Дочерей их, двух девочек, сестра Мария в свой дом взяла да и воспитала вместе со своей дочкой, Ириной. Девицам сейчас одной восемнадцать, второй – девятнадцать. В этом году обе выезжать начали.

   Бартенев обмер. Понимание, что в его нелепом видении упомянуты близкие его другу люди, да ещё в столь мерзком контексте, заставило его похолодеть.

   -Так они... твои племянницы?

   -Угу. – Корвин-Коссаковский смотрел на дорогу, не желая встречаться взглядом с другом, – и представь, что я почувствовал, когда рассказ твой вчера услышал. В глазах потемнело.

   -Господи Иисусе... – Порфирий Дормидонтович внутренне ужаснулся. Он, как уже сказано, придерживался невысокого мнения о женщинах вообще, полагая, что у любой бабы волос долог, да ум короток, что же говорить о девчонках-пансионерках, вообще жизни не нюхавших? С таких, по мнению Бартенева, родителям надо было просто не спускать глаз, пока не будут просватаны. Но сам тон ночных бесов был столь язвителен и нагл, что Бартенев понял и то, о чём Корвин-Коссаковский предпочел умолчать. Видимо, сиротки-то сильно себе на уме, догадался Порфирий Дормидонтович, но вслух ничего не сказал, жалея друга. – Так... что же делать-то?

   Арсений вздохнул.

   -Ну, для начала постараться понять, что происходит. Совпадение странное. И совпадение ли? There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy, сиречь, удивительно много есть на свете такого, Порфиша, что философам нашим совсем невдомёк... Ужаснее кошмара может быть только реальность.

   Порфирий задумался, потом осторожно спросил:

   -А ты сам на вечер этот, в пятницу-то, к графине попасть можешь? С твоим-то титулом...

   Корвин-Коссаковский метнул взгляд на друга. Порфирий, сын обедневшего дворянина, учился без репетиторов и бонн, с детства проявил способности к математике, интересовался военным делом и выбивался наверх сам. При этом он всегда имел, как замечал Арсений, некий пиетет к титулам и званиям и, не любя бывать в свете, где из-за плохого французского и неловкости чувствовал себя слоном в посудной лавке, всё же считал светское общество чем-то удивительно возвышенным и гордился титулом друга.

   Сейчас Арсений кивнул.

   -Могу, это не трудно, я уж думал об этом. И через зятя, князя Палецкого, и к самой Екатерине Петровне обратиться могу, и по нашим каналам. Но там-то за что зацепиться? В твоём рассказе реальна только могила. Это осязаемо. В болото не сунешься, нетопыря за хвост не схватишь. И потому, – он резко поднялся, – говорю же, поехали в церковь. Там всего два камнереза работают, если одному из них эту работу поручили, он может старую надпись помнить.

   Теперь Бартенева не надо было уговаривать, он торопливо забрался на дрожки и, едва друг сел рядом, хлестнул лошадь. На церковном дворе их встретил колокольный звон к вечерней, несколько старух ползли в храм, мимо пробежал пономарь с двумя кадилами. К удовольствию Корвин-Коссаковского, дверь небольшой сторожки у церковной ограды, где на оконной раме висел аляповатый черно-алый гробовой венок, была открыта. Внутри прыщавый двадцатилетний недоросль полировал вручную гранитную лавочку, а рядом испитой мужик лет сорока, явно бывший с похмелья, гравировал на серой плите портрет пожилой женщины.

   -Мне нужен тот, кто делал ангела на подзахоронение возле дороги с французской эпитафией, – тон Корвин-Коссаковского, властный и жесткий, заставил их обоих поднять головы.

   Гравировщик покачал головой.

   -Нет Потапова, утонул уж с год, но Ванька не хуже сделает.

   Арсений был разочарован, но виду не подал.

   – Точно ли? И столько стоит такой?

   -Чёрный ангел? Двести сорок рублёв, барин, а можем и белого сделать...

   -Ванька – ты? – прыщавый кивнул, – пошли, поглядим...

   Юнец быстрым взглядом окинул пальто, пошив коего стал заказчику в сорок рублей, фасонную шляпу и дорогие лайковые перчатки, твердую линию рта, черные глаза и зализанные по последней моде височки. Дело пахло заказом, и он торопливо обтёр руки и вышел следом за барином на церковный двор. Арсений и надеялся, что в чаянии дорогого заказа каменотёс разговорится. Они прошли к могиле напрямик, по тропке за храмом.

   -Я хотел бы поменять надгробие тети, проезжал мимо, это мне понравилось, – бросил Корвин-Коссаковский небрежно и повелительно, – жаль мастер утоп... Давно это сделано было?

   -Года четыре или три тому, барин, когда молодого господина к тетке его прикопали. Народу явилось на похороны... жуть-с.

   -Молодой? Чего же умер?

   Прыщавый пожал плечами.

   -Не знаю, Потапов говорил, что и похороны странные были, и гроб в нашу церковь не заносили. Но не самоубийца, нет, иначе не разрешили бы тут хоронить. Потапов вроде говорил, с Большой Дворянской он... Публика была чистая-с. Все рыдали-с.

   -О, а где же имя-то? – словно спохватился Корвин-Коссаковский, останавливаясь у могилы.

   -На надгробие не поскупились, а имя, племянника и тетки, сказали, после закажут, хотели на серебре, да так и не пришли... Но фамилия такая... обычная.

   -Небось, мать заказывала? Может, сама уж умерла?

   Но камнерез только развёл руками: профессия сделала его равнодушным к вопросам жизни и смерти, что же говорить о таких пустяках? Пока Арсений выяснял время выполнения заказа и возможности транспортировки памятника на Громовское кладбище, оба они вернулись к церкви. Бартенев терпеливо дожидался друга, при этом ожидание ему скрасил оставшийся гравировщик, рассказавший жуткую историю о призраке чёрного кота. По преданию, в этого кота превратился знахарь и чернокнижник Прокопий, который жил рядом с кладбищем. Он увлекался чёрной магией и лечил пациентов порошком из костей покойников. Как-то ночью его навестил дьявол и купил его душу, вручив в качестве платы рецепт эликсира бессмертия. Чтобы изготовить этот эликсир, Прокопий в ночь на Пасху приволок на кладбище грешницу, девицу легкого поведения, которую подцепил у гостиницы Михельсона, привязал её к кресту, выколол глаза, отрезал язык и начал наполнять кровью ритуальный кубок, который ему необходимо было осушить до рассвета. Но, соблюдая все тонкости ритуала, Прокопий замешкался и не успел. С первыми лучами солнца он лишился сил, упал на землю и в муках скончался. А когда его нашли, смердящий труп знахаря усеяли мириады червей. Очевидцы клялись, что правая нога старца стала кошачьей. После этого на кладбище стали встречать большого чёрного кота, который яростно кидался на посетителей погоста и пытался их загрызть...

   Порфирий Дормидонтович слушал с интересом, но был рад увидеть вернувшегося друга, по задумчивому виду которого понял, что кое-что тому узнать удалось. Однако заговорил Корвин-Коссаковский не раньше, чем они выехали на Лиговский проспект.

   -Не всё безнадежно, Порфиша. По неточным данным, покойник с Большой Дворянской, умер три-четыре года назад. Молодой человек, не самоубийца, стало быть, по нашим спискам не проходил. Но такой случай, чтобы аристократ умирал молодым – незамеченным не остаётся. Не дуэль ли? Я наведу справки.

   У дома Корвин-Коссаковского на Лиговском тот снова заговорил, бесстрастно и размеренно:

   -Слушай внимательно, Порфирий. Я за неделю всё, что могу, сделаю, ты же вели Федору генеральский мундир свой к пятнице в порядок привести. Я и тебе приглашение в дом графини достану. Вдруг чего заметишь? Если что раньше выясню, – к тебе заеду. Сам же ты об этом – никому ни слова.

   Бартенев кивнул. Он не был светским человеком и бывать в обществе не любил, но сейчас понимал, что отказать Арсению нельзя. При этом сердцем ощутил, что впереди его и друга ждёт что-то тягостное и мерзкое, что почти осязаемо наползало на них зловонным болотным маревом, сновало, прячась за полуоблетевшими древесными кронами серым нетопырём, подстерегало чёрным котом-оборотнем, норовя наброситься и разорвать...

   Глава 3. Семейные огорчения Корвин-Коссаковского.

   Причина всех бед мира – недостаток любви.

   Фома Аквинат.

   Дом Корвин-Коссаковского на Лиговском принадлежал его отцу. Арсений вырос здесь, мог бы пройти по всем комнатам и залам вслепую. Ныне, после смерти отца, он жил один в пяти комнатах бельэтажа, сдавая остальные три этажа, вел тихую жизнь вдовца и, хоть женщины ещё выделяли его из толпы и улыбались ему, второго брака не хотел, ибо сам не заметил, как в душе его поселилось некое странное на первый взгляд равнодушие к миру. Он не смог углядеть и обозначить для себя его причины, но с годами всё чаще ловил себя... нет, не на унынии или вялом тяготении жизнью, но скорее – на величавой тоске Екклесиаста, мудрой печали пресыщения суетой.

   Всё, что волновало когда-то, давно утратило смысл, помыслы честолюбивые и любовные опали, как листья в октябре, и сегодня долгими осенними вечерами жизнь спрессовывалась для него до мизера: свеча в шандале, книги, чернильница и лист бумаги. Быть мудрым означает умереть для этого мира, ибо Бог нас создал для себя, и наше сердце будет неспокойным, пока не успокоится в Нём. Он – успокоился, давно перестал думать о завтрашнем дне, даже написал завещание, отписав всё сыну, обучавшемуся в Сорбонне, и значительные суммы – трём племянницам.

   Рассказ Порфирия Бартенева подлинно изумил его, потряс неожиданностью и сковал ужасом. Если бы Корвин-Коссаковский плохо знал Бартенева – всё могло бы быть шуткой, но за десятилетия дружбы Арсений ни разу не помнил, чтобы Порфирий солгал или выдумал что-то. Не тот был человек, чтобы фантазировать.

   Сейчас Арсений, облаченный камердинером в домашний халат, сдвинул стремянку к библиотечным полкам со словарями и, нацепив на нос очки, методично перебирал тома. Словарь 1796 года, приложение к грамматике Лаврентия Зизания, "Лексикон треязычный" Поликарпова-Орлова, Seelmann, "Die Aussprache des Latein nach physiologisch-historischen GrundsДtzen", Корсен "Ueber Aussprache, Vokalismus und Betonung der lat. Sprache"... Ага, вот он... Переплет с золотым тиснением. Христофор Целларий. Латинский лексикон с российским и немецким переводом, Синодальной типографии в 1819 года. Он спустился вниз, положил словарь на стол, пододвинул лампу и начал перелистывать страницы. Ну, да, всё так и есть... Pestiferus... гибельный, пагубный, тлетворный, вредный, смертоносный, чумной... Рrofundus, глубокий, подземный бездонный, безмерный, ненасытный, неиссякаемый, неистощимый... Sacrilegus, святотатственный, нечестивый, осквернитель святынь, негодяй...Что ж, ничего нового он не узнал.

   Но слова не самые банальные и не гимназического курса. Бартенев их придумать, конечно, не мог...

   Впрочем, сам Корвин-Коссаковский понимал, что просто тянет время – в надежде, что откуда-то придёт спасительное понимание ускользающего смысла, блеснёт догадка, прольёт свет холодного разума на нелепый мистический морок. Арсений знал, сколько душевных расстройств, ночных кошмаров, нервной слабости и непрекращающегося сплина скрывают души петербуржцев. Однако Бартенев был абсолютно здоров, ему просто не могло ничего примерещиться.

   Но знал Арсений Вениаминович и утверждение Гёте о том, что сущее не делится на разум без остатка, и в потустороннее – верил. А кто в Петербурге, "городе на костях", в приюте вечных туманов и трясин, где хляби небесные стекают в бездны земные, где под мощеные проспекты веками уходили призрачные тени, чтобы потом то и дело жуткими фантомами вырываться наружу, не верит?

   Неожиданно Арсений содрогнулся, осознав нечто, что до той минуты упорно не хотел впускать в душу.

   Он потерял мать в младенчестве, но не имел печальных воспоминаний сиротства, его мачеха, Лилия Галахова, была добра к нему, и Арсений привязался к ней всей душой. Полюбил он и сестру Марию, девицу разумную и спокойную. Но появившаяся на свет годом позже Анна всегда казалась ему странной, она была то ли себе на уме, то ли немного не в себе. Ей вечно снились нелепые сны, она видела в доме непонятные тени и по два раза в неделю падала в обмороки. При этом врачи, коих его отец, граф Вениамин Данилович, приглашал к дочери, только разводили руками, ничего не находя. Сам Арсений замечал, что припадки и видения происходили с сестрицей только в чьём-то присутствии, пророчества же её были откровенно вздорны, и сестра Мария тоже видела во всём этом чистой воды притворство. В семнадцать лет Анна вышла замуж за светского красавца Дмитрия Черевина, человека без гроша за душой. Брак оказался несчастливым, молодые не ладили, после рождения дочерей Дмитрий Михайлович завёл на стороне интригу, сильно кутил, быстро промотал приданое Анны и уверял всех, что его жена – помешана. Анна же весьма досаждала своими семейными неурядицами и брату Арсению, и сестре Марии, а потом сделала единственное предсказание, истинно сбывшееся, напророчив себе скорую смерть, и подлинно в конце года почив на одре неизлечимого недуга. Муж её, овдовев, не занимался детьми, пустился в разгул и однажды утром был найден в проулке мёртвым. Вскрытие показало болезнь печени от излишних возлияний.

   Мария, ставшая женой князя Палецкого, взяла племянниц к себе, когда девицам было четырнадцать и тринадцать лет. Душевная близость со старшей сестрой сохранилась у Арсения и поныне, и он не раз слышал от Марии исполненные беспокойства слова о воспитанницах. Свою дочь Ирину Мария взрастила кнутом и пряником, но племянницы, годами остававшиеся без родительского попечения, увы, не имели понятия ни о вере, ни о скромности, нисколько не умели себе ни в чём отказывать, Лидия казалась ветреной и легкомысленной, а младшая Нина пугала теми же склонностями, что и её мать, только теперь княгиня не видела в этом придури.

   -Арсений, она по ночам встаёт и ходит по дому, при этом, ты поверь, спит! И я и Акулина видели, как она по весне шла в полнолуние по перилам балюстрады на террасе летнего парка, где и кошка не пройдёт! Акулька сказала, надо у постели барышни на ночь мокрую тряпку класть, тогда, мол, встанет, на мокрое наступит и проснётся, так у них в деревне с лунатиками поступали. Ну... кладём.

   -Ты считаешь, это лунатизм?

   -А ты что думаешь? Но откуда это? Анька-то притворялась, цену себе набивала, но это не шутки. Нинка шла по перилам, как по паркету! Как ангел вёл, клянусь, иначе сверзнулась бы, костей не собрали, там семь футов... Доктор сказал, перерастёт... Мамаша-то её, однако, не переросла. – Мария поджала губы и досадливо поморщилась. Судьба сестры порой казалась ей немым укором, и Арсений временами чувствовал нечто похожее. – А Лидка тоже хороша, егоза и кокетка, причём, не лучшего толка, поверь. Как бес в ней. Мужчины чуют, вертятся вокруг, – быть беде. А что делать? Ни запрёшь, ни спрячешь. Я не мать, ни прибить могу, ни наказать...

   -Так наставляй хоть...

   Мария Вениаминовна усмехнулась.

   -А то я не пыталась! Не слышат, точнее, слышать не хотят. В голове только ухаживания, балы, офицеры и новые фасоны платьев. Ты сам-то говорить с ними пытался?

   Арсений пытался да видел то же самое, что и Мария. Юность, презирающая авторитеты, но боготворящая кумиров да идолов, не внимала ничему. Его вразумлений ни Лидия, ни Нина никогда не слушали, пропускали всё мимо ушей, считали старым глупцом. Он не пользовался доверием девиц и теперь не знал, как поступить, как предостеречь их от беды, тем более что, поди пойми, с какой стороны и какой беды ждать-то? Оставалось сделать то, что мог: приглядеть за молодыми людьми в свете, навести справки о загадочном покойнике, стараться не допустить скандала.

   А скандала Корвин-Коссаковский боялся – именно с тех пор, как девицы вышли в свет. У обеих агенды заполнялись в минуты, вокруг них, как бабочки вокруг цветков, вились молодые франты, и за неполный месяц они стали причиной двух довольно скандальных историй.

   Нельзя было забывать и о княжнах Любомирских, дочерях известного спирита, князя Михаила Любомирского, девицах недалеких, но весьма себе на уме. Обе княжны были подругами девиц Черевиных по пансиону. Ни Анастасия, ни Елизавета не выделялись красотой, лица их Корвин-Коссаковскому казались похожими на оладьи – рыхловатые, излишне круглые, местами – с конопушками и рябинками. Но если лица чуть и подгуляли, что ж, "с лица воду не пить", зато обе отличались, даже в избытке, женскими прелестями – и, в принципе, мужским непритязательным вниманием обделены не были, а уж сорокатысячное приданое каждой и вовсе делало их завидными невестами.

   Дружбу племянниц с Любомирскими Корвин-Коссаковский не одобрял: княжны казались ему пустыми и суетными. Дурные привычки отцов становятся пороками детей, и девицы были заражены отцовским увлечением спиритизмом, постоянно говорили о домовых, гадали под Рождество, в любой свободный час разбрасывали карты на каких-то марьяжных королей и глядели в кофейную гущу. Все четыре девицы казались неразлучны, и причина такой симпатии вскоре стала понята Корвин-Коссаковскому: девицам Черевиным было весьма приятно бывать в доме своих богатых подруг, где их неизменно прекрасно встречали и развлекали интереснейшими историями о духах и русалках да светскими сплетнями, а девиц Любомирских общество девиц Черевиных прельщало ничуть не меньше: около них всегда крутились мужчины, некоторые из которых знакомились и с ними. Сестра Арсения звала эту дружбу сообществом по взаимному оглуплению и развращению.

   В дочерях младшей сестры настораживали Корвин-Коссаковского ещё и удивительная красота девиц, и непонятное равнодушие, даже отвращение к вере: Лидия убрала из своей комнаты все иконы, а Нина неизменно жаловалась на дурноту в церкви. Всё это не нравилось Корвин-Коссаковскому и раньше, а ныне, после рассказа Бартенева, и вовсе пугало. Было и ещё одно обстоятельство, не нравящееся ни ему, ни сестре. Обе племянницы терпеть не могли Ирину Палецкую, свою кузину, наследницу весьма значительного состояния, в равной степени, она относилась к ним с едва скрываемой неприязнью. Корвин-Коссаковский знал причины антипатии девиц друг к другу: он как-то слышал разговор дочерей Анны о том, что если Ирина и выйдет замуж – только из-за тридцати тысяч приданого, сама же она и даром никому не нужна. В словах девиц сквозила зависть, ибо ни отец, ни мать их не обеспечили. При этом, хоть Лидия и Нина и вправду казались красивее Ирины, Арсений ценил дочь Марии за унаследованные от матери рассудительность и здравомыслие, тонкий ум и вкус.

   Сама же Ирина, воспитанная матерью в весьма строгих нравах и вере, считала кузин недалекими глупышками, полагая, и не без основания, что они компрометируют семью своим поведением, но Корвин-Коссаковский не замечал, чтобы девицы в свете соперничали: Ирина Палецкая морщилась от кавалеров сестер, кузины же, гордясь числом своих поклонников, редко думали об их достоинствах. За молодой же княжной давно ухаживал сын графини Нирод, и в семье уже пару месяцев ждали помолвки, хоть её матери молодой человек казался слабохарактерным и чрезмерно уступчивым.

   Когда племянницы начали выезжать, Арсению и Марии с мужем всё же пришлось решать вопрос приданого. Они равно боялись дать за племянницами мало – и тем вызвать нарекание в скупости, опасались и посулить и много – и без того вокруг красоток кружилось довольно лихих мужчин, зачем же привлекать ещё охотников за приданым? В итоге решили дать за девицами по три тысячи. Те были весьма недовольны, но вслух недовольства не выказали, ибо знали, что с теткой препираться глупо, от её братца толку тоже нет, а что до дяди, князя Александра Палецкого, так тот и вовсе звал их отца ничтожным пьянчугой, а мать – вздорной дурочкой.

   Арсений попытался отвлечься от горестных дум. Что толку терзать себя ожидаемыми ужасами?

   Он взялся было за последний роман модного писателя – да не пошло. Мысли упорно возвращались к поразившему его видению Бартенева. Но чем поразившего? Не тем ли, что оно просто явственно очертило то скрытое беспокойство, что уже давно проступало в нём, тревожило и угнетало? Юная жизнь уязвима и неопытна, она не знает таящихся в мягкой льстящей речи и изысканных манерах опасностей, не понимает и не чувствует зло мира, она открыта и доверчива, видит то, чего нет, но не замечает очевидного. Девица, как никто другой, склонна поверить в иллюзию. Ей абсолютно невдомёк, что ёпопросту дурачат. Самонадеянность же – подруга неопытности, и видит Бог, худшая из подруг.

   Арсений махнул рукой на свои размышления. Утро вечера мудренее. Он боялся, что не сможет уснуть, но провалился в ночь, едва опустил голову на подушку.

   Тут надо заметить, что Корвин-Коссаковский не шутил и не лгал, когда сказал своему другу о вере в нечисть. Арсений Вениаминович в нечисть верил просто потому, что видел её. Будучи сотрудником III отделения, он приложил руку к аресту мерзавца Ишутина и негодяя Нечаева, видел разгул дьявольской глупости в обществе и на происходящее в Империи тоже смотрел с тоской Екклесиаста, к которой примешивалась, однако, горечь уныния.

   С тех пор, как люди потеряли веру в Бога и господствующим стал глупейший либерализм, утвердилась вера в революцию как закон развития народов, остатки наивных европейских концепций прошлого века привились в России, и вера в революцию дошла до фанатизма. Выросло поколение убежденных, что все революционеры святые, а их лидеры – святые кормчие святых. Корвин-Коссаковский знал этих кормчих. Бакунин получил представление о крестьянстве из литературы и народных былин, не глубже были познания у Огарева и Герцена, Ткачев же яркими красками изображал жизнь крестьянина после победы революции: "И зажил бы мужик припеваючи, зажил бы жизнью развеселою. Не медными грошами, а червонцами золотыми мошна бы его была полна. Скотины всякой, да птицы домашней у него и счету не было бы. За столом у него мяса всякие, да пироги именинные, да вина сладкие от зари до зари не снимались бы. И ел бы он и пил бы он, сколько в брюхо влезет, а работал бы, сколько сам захочет. И никто бы, ни в чем бы неволить его не смел: хошь ешь, хошь на печи лежи. Распречудное житье".

   Корвин-Коссаковского мутило от подобных "распречудных" глупостей...Сколько бездельников, любителей поразвлечься и прекраснодушных мечтателей вступало в ряды народных заступников! Однако куда чаще мелькали тщеславцы, корыстолюбивые завистники и откровенные негодяи. Могли ли претендовать на серьезную карьеру недоучившийся гимназист Ишутин, недоучка Нечаев, заурядный литератор Чернов? Их не устраивала роль учителей приходского училища, безвестность и пустота, в которой они метались, энергия копилась и не растрачивалась, напряжение искало выхода. Из чиновников XIV класса в чиновники VI они могли выбраться лишь к старости, и они превосходно понимали, что только революция в силах взнести их на вершины власти, дать всё и сразу. Именно эта простая мысль разжигала нетерпение. Надо было искать недовольных, плодить недовольных, сплачивать, главенствовать и наступать, круша на своем пути все, истребляя аристократов, духовенство, царствующий Дом. Лидеры "Народной воли" торопились умертвить Александра II, ведь конституция из рук царя пугала их, – они тогда оставались ни с чем...

   Карьеристы становились во главе мечтателей, и заражали подлостью фантазеров. Кружок Ишутина с характерным названием "Ад" всерьез обсуждал организацию побега Чернышевского, одному из мерзавцев – Страндену – было поручено раздобыть яды и наркотические средства для нейтрализации стражи, планировалось убийство купца Серебрякова и ограбление почты в целях пополнения кассы кружка, а юный кружковец Федосеев предложил отравить своего отца... Ишутиным планировалось создание разряда так называемых бессмертных, целью которых было наказание оступившихся членов кружка, что-то вроде службы внутренней безопасности. Член "Ада" должен был в случае необходимости жертвовать жизнью не задумавшись – жизнью тормозящих дело и мешающих своим влиянием. В случае убийства кого-либо член "Ада" должен иметь при себе прокламации, объясняющие причину убийства и шарик гремучей ртути, который после должен стиснуть зубами, а от давления гремучая ртуть производит взрыв и обезображивает так, что нельзя будет узнать лицо убийцы... Корвин-Коссаковский думал, что причины, создающие бунтарские характеры, это зависть ко всему и вся, комплекс неполноценности, авантюризм, желание любым способом обогатиться или проявить себя, жажда власти. Но первая же встреча с Нечаевым изменила его мнение. Как слышал Арсений, Нечаеву не всегда удавалось остроумно парировать нападки оппонентов, и тогда он терялся, становился беспомощным и одновременно страшным. Казалось, что еще немного, и он вцепится в чье-нибудь горло, начнет визжать и царапаться...

   И вот Арсений увидел его. Арестованный молодой человек показался некрасивым: сухощавый, широкоплечий, с коротко остриженными волосами, почти круглым лицом. Но небольшие темные глаза смотрели с таким выражением холодного изучения, с такой неумолимой властностью, что Корвин-Коссаковский почувствовал, что бледнеет, не может опустить век, животный страх охватил его железными клещами. Никогда, ни раньше, ни после в своей жизни он не испытывал ничего подобного. Так Арсений впервые увидел дьявола в человеке.

   Сам Нечаев видел себя Бонапартом революционного подполья. От его писаний исходило нечто дремучее и кровавое. Он придумал дьявольскую систему вербовки, действовавшую на неокрепшие молодые души почти без единой осечки: "Дело, к коему мы намерены вас привлечь, предпринято исключительно на пользу народа. Неужели вы откажетесь помочь нашему несчастному крестьянству только потому, что не желаете подвергнуть себя ничтожному риску? Как мы будем действовать, какова численность наших рядов, каждому объяснять нельзя – это опасно. Не всем быть генералами, не все должны знать подробности. Разве у вас есть повод сомневаться в намерениях Герцена, Бакунина, Огарева, наших руководителей? Вождям надобно доверять. Вся Россия в наших руках. Когда час пробьёт, только члены сообщества избегнут наказания. Кто с нами, тот навечно будет запечатлен в памяти благодарных потомков". Подобные демагогические монологи действовали неотразимо, обман и доверчивость сделали своё дело. Молодые люди не сомневались, что вливаются в могучую организацию, руководимую выдающимися личностями. И если их зовут, то следует не раздумывая бежать на этот зов.

   Иван Иванов, считавшийся сначала лучшим деятелем в обществе, впоследствии стал часто спорить с Нечаевым и обнаружил наконец желание или создать независимое общество под своим руководством. Нечаев прямо предложил лишить его жизни. В назначенный день его сообщник отправился за Ивановым и привез его в Москву, где ожидал еще один подельник – Прыжов, и под предлогом найти спрятанную типографию они отправились в парк Академии, к Гроту. В Гроте было совершенно темно... Там Иванов был убит Нечаевым, окровавленный, обезображенный труп поволокли к пруду.

   Нечаев надеялся, что убийство сплотит его соратников, но совместно пролитая кровь вовсе не соединила убийц. Прыжов в своей конуре забился под ворох одеял, его лихорадило. Успенский не мог заставить себя выйти из дома, ему постоянно чудились шероховатые забрызганные кровью стены грота и гортанный хрип, вырывающийся из горла Иванова. Кузнецов после убийства заболел тяжелым психическим расстройством. Сам Нечаев сбежал за границу, и там резкая реакция русских эмигрантов обескуражили вождя "Народной расправы". Нечаева откровенно сторонились, словно зачумлённого, всё планы рушились, но более всего мучила его изоляция. Он искренне не понимал, почему от него все отворачиваются, ибо давно утратил различение добра и зла. Почва стремительно ускользала из-под ног... Ему непреодолимо захотелось остановить непрекращающееся бегство, порвать с постоянными ссорами, интригами, склоками, он видел суд, большой, громкий, публичный процесс, все в золоте и бархате, холеная публика, французские духи, эполеты, аксельбанты, ордена, и он, исхудалый, осунувшийся, обличает, а "Правительственный вестник" печатает каждое его слово, и весь мир, затаив дыхание, внемлет... Потом бунт, и его освобождение... Многое проносилось в его необузданном воображении, в голове, перепутавшей ложь с правдой. Он отдался в руки жандармов. Дьявол, живший в нём, безжалостно привёл свою жертву в каземат.

   А для Арсения Корвин-Коссаковского слова "революция" и "дьявол" стали синонимами.

   Рассвет понедельника казался неотличимым от ночи из-за лилово-серых туч, сковавших небо над Невой, затяжной дождь отстукивал по подоконникам заунывную мелодию, усыпляющую и тоскливую. Бабье лето кончилось. Арсений Вениаминович, собираясь на службу, был мрачен. Сегодня он собирался навести справки по смертям на Большой Дворянской за 1875 и 76 годы и получить два приглашения к графине Нирод.

   Арсений не ждал успеха в поисках и приготовился к большой и нудной работе, но ему неожиданно повезло. Едва он обмолвился своему помощнику Леониду Полевому, что ищет сведения о молодом человеке с Большой Дворянской, умершем или погибшем три-четыре года назад, тот моментально отозвался:

   -Не Николаев ли, часом?

   "Фамилия такая... обычная...", пронеслось в голове у Корвин-Коссаковского. Свою фамилию обычной бы не назвали, а вот Николаев... Конечно, обычная. Он с любопытством осведомился:

   -А кто он такой?

   Белесые брови Полевого, светловолосого бледного блондина, взлетели на середину лба.

   -О... Вы его не знали? Офицер, любимец столичного общества. Его смерть оплакивалась более, чем смерть великого полководца. Загадка. Происхождения он темного, не иначе незаконный сынок какой княжеский, без всяких познаний, дурно говорил по-французски, но, говорят, был добрым товарищем, всегда готовым опорожнить в приятном обществе бутылочку вина или прокатиться ночью на тройке к цыганам.