Текст книги "Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

   -Что? – ошеломлённо перебил Корвин-Коссаковский. Он внимательно слушал Бартенева, но сейчас просто растерялся. – Что за тела-то?

   -Трупы, – спокойно обронил Бартенев так, словно говорил о ловле окуней. – Вот я и подумал, не навести ли справки в морге-то? Всего то и надо, что три молодых трупа.

   -Навёл? – Корвин-Коссаковский знал, что у друга слово с делом не расходится.

   -Навёл, – кивнул Порфирий, – сказал, что кучер у меня пропал, молодой, двадцати пяти годов. Ищу, мол...

   -И что? – Корвин-Коссаковский затаил дыхание. Он подумал, что при всей простоте рассуждения Бартенева вполне разумны, и могут помочь найти нежить.

   -Ничего. – Бартенев потёр лоб, – обычно тела забирают родственники для похорон, но есть и тела бродяг да беглых солдат, да неопознанных висельников и пьянчужек. Я и понял, что ошибаюсь. Там, у графини, все они лощеные были, и физиономии у них не плебейские. Стало быть, надо искать пропавших аристократов. Но эта публика, опять же, хоронится с честью и всем известна. Представь, появляется в обществе такой господин, граф какой-нибудь али князь, а ему тут кто-нибудь и скажет: "А как же так, ваша светлость, а ведь вы померли-с..."

   -И что ты сделал дальше?

   -А дальше я подумал, что нежить-то наша, стало быть, должна гостями представиться! И тут я и вспомнил про Мещерского-то. Мне говорили, что он храбрец и герой, был в корпусе Лорис-Меликова. Я и подумал-то: компания идёт, а что он тут делает? Решил, что ранен был, да на побывку отпущен. Но танцевал он, как угорелый. Куда же ранен-то? И запрос по нему отправил. Сегодня утром ответ-то и пришел. Погиб он, Арсений. Погиб ещё в сентябре.

   Тут Феврония Сильвестровна занесла самовар и начала накрывать стол к ужину. Корвин-Коссаковский молча следил, как она наливает в блюдце вишневое варение, ставит на стол блюдо с дымящимися пончиками, но видел при этом залы графини Нирод и пышные апартаменты князя Любомирского, снующую публику, фраки, манишки и белоснежные манжеты.

   -Ты прав, Порфиша, ты прав. Пришлые... Клодий Сакрилегус – это приехавший из Италии Александр Критский, Цецилий Профундус – убитый при Алексадрополе Макс Мещерский, но тогда... третий, Постумий Пестиферус, это, стало быть, приехавший из Москвы Грейг?

   Бартенев бросил на него осторожный взгляд.

   -А поймать-то мы их успеем?

   Этот вопрос не сразу дошел до тяжело задумавшегося Арсения.

   -Что? Поймать? – Он зло рассмеялся. – Критского, то есть Клодия, давно уже нет, эта нежить летает себе сейчас где-то в поднебесье и нам его не выловить. Да и твой Мещерский-Цецилий, девиц сожрав, думаю, отдать им последний долг на погост не явится. А вот третий... У третьего дом есть.

   -Ты про могилу этого Николаева?

   -Угу. Я третьего дня как раз подумал, что, если с младшей племянницей что-то случится – я могилу эту разрою, да нежить эту осиновым колом проткну. Пойдёшь со мной?

   Вообще-то Порфирию Бартеневу могилы до сего дня осквернять не приходилось, но он, на минуту задумавшись, поинтересовался вопросом куда более насущным:

   -А где мы кол осиновый возьмём?

   -На моей даче срубим и обточим.

   – А топор у тебя там есть?

   -Есть. И нож есть охотничий.

   -Ну, поехали.

   Бартенев уже поднимался из-за стола.

   -Поехали. И кол вырежем, и рыбкой вяленой побалуемся. Завтра в полдень – похороны девиц Любомирских. А после на Митрофаньевсий погост съездим и оглядимся.

   Сказано – сделано. Порфирий распорядился сложить пончики в корзину, туда же поставить банку с вареньем, после чего друзья под новые причитания Февронии Сильвестровны, уехали. На даче Корвин-Коссаковского Арсений Вениаминович и Порфирий Дормидонтович вырубили молодую осину, легко соорудив из нее три остро заточенных кола. Корвин-Коссаковский сложил их в чехол из-под своей винтовки и повесил у входа на вешалке.

   На следующее утро, выпавшее на субботу, весь город, казалось, столпился на Миллионной. Что ни говори, а было, о чём потолковать. Загадочные самоубийства двух богатейших девиц наделали в городе порядочно шуму и породили тьму предположений и без числа сплетен. Самые злые языки, к ярости князя Любомирского, сочинили весьма складную байку о том, что обеих девиц прельстил и обрюхатил некий вертопрах, да и скрылся. При этом уверенно называли имя молодого красавца Александра Критского.

   Сплетня подтверждалась и тем, что Александр Критский подлинно пропал, и его, как стало известно, не смогла найти даже полиция. Не было на похоронах и Макса Мещерского, о котором, впрочем, особо и не вспоминали. Зато в толпе мелькали граф Михаил Протасов-Бахметьев и Герман Грейг. Тихо толковали и о дуэли, циники посмеивались над идиотами, устроившими потасовку из-за предмета, всплывшего на следующее утро из Невы. Не повезло, однако.

   Протасов-Бахметьев и Грейг выразили князю соболезнование, Арсений Вениаминович протиснулся поближе к ним и тихо заговорил.

   -Бедный отец, такая потеря...

   -Что-то невероятное, – прошептал Грейг. Его томные глаза казались остановившимися. – Если бы одна, но обе...

   -Вы, мне казалось, были увлечены Елизаветой, – тихо проговорил Корвин-Коссаковский. Он с иронией относился к скорби Грейга, помня сказанное крупье в Яхт-клубе и разговор Грейга с Энгельгардтом.

   -Я сватался, – тоже шепотом ответил Грейг, – да она сказала, что сердце ее принадлежит другому.

   Корвин-Коссаковский удивился. Ему казалось, что он разговаривает с Постумием, третьим из нежити, но сейчас он в этом усомнился. На лице Грейга застыли злость и обида, и они казались подлинными. Впрочем, если он действительно подбирался к богатому приданому, но ему второй раз не обломилось, то обида понятна.

   -И кто был ваш соперник? – задумчиво поинтересовался Арсений Вениаминович.

   Грейг пожал плечами.

   -Один раз я видел её на прогулке с сестрой и Александром Критским, но я спрашивал его – он сказал мне, что видов не имеет. Был и Протасов-Бахметьев, но она его не жаловала, Энгельгардта звала картежником. Мещерского выделяла, но он жениться не собирался. Кто же тогда?

   На похоронах была и Нина Черевина. Она случайно вечером в пятницу из тихого разговора Ирины Палецкой и Татьяны Мятлевой узнала о смерти подруг. Повела себя странно. Утром в субботу надела черное платье и капор и сказала княгине, что пойдет на похороны. Мария Вениаминовна испугалась и стала уговаривать Нину остаться дома, но девушка только качала головой и говорила, что должна проститься с подругами. Княгиня в испуге послала записку брату. Корвин-Коссаковский получив ее, заехал к Палецким вместе с Бартеневым. Он тоже уговаривал ее остаться дома, но Нина тихо смотрела в пол и уверенно шептала, что должна быть там.

   Арсений трясся мелкой дрожью и не знал, на что решиться. Он понимал, что присутствие Нины на похоронах может обернуться страшной бедой, непоправимой и горестной, но остановить Нину не мог. Тогда он попросил Бартенева рассказать девице о своем видении.

   Порфирий, исподлобья разглядывая Нину Черевину, рассказал, что видел на кладбище. Нина слушала молча, не перебивая, смотрела в пол, сжимая в руках перчатки.

   -Я не смог спасти ни Любомирских, ни Лидию. Девочка, эти упыри сейчас охотятся за тобой.

   Нина помолчала, потом проронила, ничуть не оспаривая Корвин-Коссаковского.

   -Он не придёт.

   -Почему?

   -Его здесь нет. Я хочу пойти. Позвольте мне...

   Корвин-Коссаковский вздохнул и кивнул. Они поехали втроем с Бартеневым, в карете он достал из чехла осиновые колы и отдал один Порфирию.

   -Не отходи от нее, держи кол так, чтобы его видел каждый, кто к ней подходит.

   Как и похороны Лидии Черевиной, погребение сестер Любомирских осложнилось дурной погодой. Дождь, сперва мелко накрапывавший, вскоре перешел в ливень, к тому же поднялся ветер – холодный и пронизывающий, пахнувший снегом. Порфирий Бартенев, едва увидел гробы, умолк, насупился и лишь порой поднимал глаза на рыдающего князя Любомирского, но кол из рук не выпускал и не отходил от Нины Черевиной. Рядом стоял Корвин-Коссаковский, сжимая второй кол. Надо сказать, что публика не обращала особого внимания на то, что они держали в руках, все прятались под зонтами и перешептывались.

   Нина с глазами, налитыми ужасом, смотрела на распухшие тела утопленницы и вынутой из петли, прикрытые белым газом. Гробы уже насколько раз пытались забить, но Любомирский всякий раз начинал кричать – резко и истошно. Корвин-Коссаковский поддерживал Нину под руку, боясь, что ей станет дурно. Но та молча стояла и смотрела на гробы, не обращая внимания ни на людей вокруг, ни на заботы дяди.

   -Все они налгали, эти сны. Все налгали, – тихо пробормотала наконец она.

   Девушка казалась жалкой и странно повзрослевшей, но Корвин-Коссаковский считал, что цена такого взросления была чрезмерно велика. В чем была виновата эта явно нездоровая телесно и душевно девочка, выросшая в дурной семье? Тем, что упыри захотели есть?

   Арсений не заметил, чтобы кто-то пытался подойти к Нине, но слышал злобные шепотки в толпе, муссирующие все те же подлые и пошлые сплетни о Любомирских и Лидии Черевиной, и ему снова показалось, что он окружен упырями. Но он не двигался, только сильнее сжимал кол в руках, оглядывал толпу и чувствовал, как закипает в душе ярость. Он проиграл, не смог найти ни одного упыря, хоть и был предупрежден, а стало быть – вооружен. Но по-настоящему вооруженным он чувствовал себя только сейчас, сжимая в руках кол осины. Теперь он твёрдо решил добраться до могилы Николаева завтра же. Он все равно не выпустит мерзавца. Уж этот последний не уйдёт от него, ответит за всё.

   Ирина Палецкая стояла вместе с матерью, смотрела на гробы в странном отупении, ничего не говоря, чуть раскачиваясь, точно тростинка на ветру. Рядом с ней стоял Андрей Нирод, в толпе судачили о помолвке. Неожиданно князь Любомирский охнул и завалился на бок, – на кучу свежей земли. Его тут же подхватили, попытались помочь встать, но он упал снова. Его почти на руках отнесли в карету, погребение же быстро завершилось.

   Корвин-Коссаковский и Бартенев отвезли Нину домой, к Палецким. Девушка чувствовала себя неплохо, лишь была грустна и задумчива. Друзья разъехались по домам, договорившись на следующий день встретиться на даче Корвин-Коссаковского и навестить проклятую могилу – с заступом, лопатами и осиновыми кольями.

   Эпилог.

   Бог терпит оппозицию, но наставляет ей рога.

   Кажется, бл. Августин

   Дьявол – палач на службе у нашего Господа.

   Мартин Лютер

   Убояться дьявола – значит оскорбить Бога.

   Жан Боден

   Царствует ад, но не вечнует над родом человеческим.

   Песнопение Великой Субботы

   Расставшись с Бартеневым, Арсений приехал к себе на Лиговский, переоделся, попросил чая. Он совсем не хотел спать, сначала читал, потом сидел, бездумно глядя в камин, где тлели обугленные головешки. Потом задумчиво вынул из кармана два амулета – Нинин и снятый с девицы Любомирской. Направился на кухню, где извлёк из шкафа большую банку с прозрачной жидкостью и плотно притертой пробкой. Это была крещенская вода, стоявшая у Анфисы круглый год, кухарка использовала ее от всех болезней. Арсений открыл банку и опустил туда оба талисмана.

   Потом закрыл, задумчиво рассматривая амулеты, рисунки на которых, увеличенные водой, казались непривычно выпуклыми. Зачем? Этого он не знал, но засунул банку в свой сейф, запер и перекрестил замок. Он проиграл. Но злость и гнев продолжали бродить в нем. Он посчитается с мерзавцем, непременно посчитаеься, хотя бы с одним...

   -Это вы зря... – голос раздался от окна, где в сени портьеры обрисовался силуэт худого мужчины с резкими уродливыми крыльями. – Отдайте их мне.

   -Клодий... – глаза Корвин-Коссаковского сверкнули, он вдруг понял, что абсолютно бездумно, точнее, руководствуясь каким-то туманным пониманием того, что опасно оставлять эти безделушки на комоде или столе, сделал то, что привело к нему эту нечисть. Клодий пришел за амулетами, которые невесть что для него значат, но они именно значимы. Это было точно. И сам инкуб извлечь их из агиасмы, освященной воды, не сможет.

   Арсений поймал Клодия Сакрилегуса! Нетопырь меж тем оказался совсем рядом.

   – Не нужно делать глупости.

   Корвин-Коссаковский пожал плечами.

   -А я и не собираюсь. Они останутся там, где лежат.

   Сам Корвин-Коссаковский с затаенным любопытством, точно редкого урода в кунсткамере, разглядывал это существо. Теперь в том проступила сущность: хищный профиль, пылающие алыми углями в ночи глаза на узком лице, обтянутом змеиной кожей. На красавца он совсем не тянул. Встретишь такого в ночи – заикой останешься.

   -Ваши претензии ко мне – надуманы. Этот глупец Любомирский еще мог бы предъявить мне счетец, но вы... Девица в здравии, а то, что у вас убыло, так не нами убыло... Отдайте, – голос Клодия был низким и хриплым.

   Арсений задумался. Он понимал, что нежданно и негаданно возникла та ситуация, когда он может задавать любые вопросы нечисти и диктовать свою волю – ничем не рискуя. Но удивительным образом не знал, о чём спрашивать, точнее, вдруг осознал, что спрашивать инкуба ему не о чем. Он и сам понимал, что произошло, понимал и то, что нечисть до исхода полной луны должна исчезнуть навсегда. Знал он и то, что никто из этой братии не может быть страшнее Аристарха Сабурова, мерзостнее Германа Грейга и Данечки Энгельгардта, пошлее Севочки Ратиева.

   -Исчезни, нечисть, – резко бросил Корвин-Коссаковский. Ему отчетливо послышался гнетущий запах разложения и гнили выгребной ямы.

   -Вы должны вернуть...

   -Исчезни, я сказал, – рыкнул Арсений, – это я решаю, что я должен.

   Призрак исчез. Корвин-Коссаковский поднялся, отчетливо прочитал: "Да воскреснет Бог", не столько желая избавиться от воспоминаний о встрече, сколько надеясь рассеять витавший в воздухе смрад, потом принёс из прихожей чехол винтовки и вынул оттуда осиновые колья. Долго сидел перед камином, поглаживая древесную кору и заточенное острие. Молчал. За окном в шуме проливного дождя послышался стук колёс экипажа. Пробило полночь. Где-то в глубине дома раздались тихие шаги Калистрата.

   -Барин, вы не спите? – камердинер заглянул за спинку кресла, и когда хозяин повернулся, сообщил, – к вам гость.

   -Кто ещё в такое время? – недовольно бросил Арсений и замер.

   В прихожей что-то тихо щелкнуло и вдруг запело:

   Jeder Tag war ein Fest,

   Und was jetzt? Pest, die Pest!

   Nur ein groß' Leichenfest,

   Das ist der Rest.

   Augustin, Augustin,

   Leg' nur ins Grab dich hin!

   Oh, du lieber Augustin,

   Alles ist hin!

   Корвин-Коссаковский встал. На пороге, иронично улыбаясь, стоял его сиятельство граф Михаил Протасов-Бахметьев. Его серые, точнее, стальные глаза, чуть искрились, на лице была приклеена улыбка.

   -Ты не волнуйся, милейший, – обернулся граф к камердинеру, – господин твой, говорил же, примет меня, не правда ли, Арсений Вениаминович?

   Корвин-Коссаковский отчетливо кивнул. Калистрат исчез за дверью. Протасов-Бахметьев развёл руками и шутовски поклонился.

   -Простите, любезнейший Арсений Вениаминович, но не мог покинуть свет, не засвидетельствовав вам своё почтение.

   -Постумий Пестиферус...

   Протасов-Бахметьев весело рассмеялся, закидывая голову и точно любуясь собеседником. Развёл руками.

   -Меня редко называют моим собственным именем, но почему бы и нет, в конце концов?

   Корвин-Коссаковский вздохнул и предложил гостю присесть.

   -Благодарю покорно, я вообще-то ненадолго, нынче полнолуние, пора...

   Арсений молча опустился в кресло напротив и впился глазами в нежить. Сейчас, когда он понимал, кто перед ним, он приметил некоторую странность двоящегося лица графа, и отсутствие тени на противоположной стене, оставлявшей у него странное чувство, что он общается с пустотой, и прозрачный вакуум его взгляда. Однако теперь граф изменился: исчезли суетливость движений, игривая улыбка и блеск глаз. Перед ним сидел человек из мрамора – бесчувственный, бесстрастный, спокойный.

   Корвин-Коссаковский тоже не был взволнован, хоть и несколько недоумевал, зачем Постумий Пестиферус нанёс ему этот неожиданный последний визит. Тот же несколько томительно долгих минут молчал, потом наконец заговорил.

   -Вы меня несколько удивили, ваше сиятельство. Когда мы поняли, что наши планы вам известны, а мы поняли это еще после вашего визита на известную квартирку к чёртовой бабушке, коей я в одной из личин сынком незаконнорожденным приходился, мы, признаюсь, посмеялись, но планы менять не собирались, понимая, что противостоять вы нам не сможете. Но при этом, пока Клодий забавлялся, Цецилий лакомился, я... я продолжал наблюдать за вами.

   Корвин-Коссаковский смерил собеседника долгим взглядом, но не перебил его.

   -Вы ввязались в абсолютно безнадежное и пустое дело, и, что меня особенно удивило, понимали это. Я наблюдал за вами у графини Нирод. Вы подготовились недурно и сузили круг подозреваемых до минимума. Браво. Мы не стали рисковать – и представились пришлыми: парижанином и военным на побывке, Клодий, вечный вертопрах и первый любовник, выбрал свою извечную личину красавца, но и тот вернулся из Италии. На самом деле Протасов-Бахметьев умер месяц назад в Берлине от чахотки, Макс Мещерский, которого знал ваш друг, погиб при Александрополе, а Александр Критский был убит месяц назад на дуэли в Риме.

   Корвин-Коссаковский кивнул.

   -Понимаю. А часы на комоде?

   -Да пошутил я просто. – Постумий улыбнулся. – Мне лгать-то не привыкать, но на нас клевещут, уверяя, что мы лжём постоянно. Нет, временами мы правдивы, тем более, когда лгать бессмысленно. Но меня удивило, когда вы на следующий день явились снова. Я-то полагал, что сумел вас... несколько вразумить.

   -Я испугался, – кивнул Корвин-Коссаковский, – но ненадолго.

   -Да-с, ненадолго. Но, в общем-то вы не мешали, да и помешать не могли, всё шло, как было задумано, но тут вмешалось обстоятельство, которое удивило нас, клянусь, столь же сильно, как и вас. Мы взбесились, почувствовав себя обокраденными. Этот мерзавец Сабуров увёл у Цецилия обед из-под носа.

   -Представляю себе его огорчение, – пробормотал Корвин-Коссаковский и вздохнул.

   -О! Он рвал и метал, – кивнул Постумий, – был в лютом гневе. Подумать только, его, уважаемого профессионального вампира, обставили как мальчишку! И кто? Человек! Но сами они, конечно, не дремали и основательно полакомились у Любомирского.

   -Ну, не скромничайте, – зло прошипел Корвин-Коссаковский, – скандал вы спровоцировали отменный...

   -Ну так, творить мерзости – ремесло нечисти. В чём вы меня укоряете?

   -А почему Нина вас увидела на сеансе? Меня подразнить хотели?

   Мертвец вытаращил глаза и покачал головой.

   -И в мыслях того не было, дорогой Арсений Вениаминович, поверьте, просто не рассчитали, забыв о новолунии! Девица-то сомнамбула, а в день новой луны призраки проступают. Недосмотр вышел, одним словом! На вечер воскресения новолуние пришлось, а тут этот дурачок-спирит со своим сеансом... Идиот... – ухмыльнулся Постумий,– среди призраков сидит и призраков вызывает. Хоть и родня он мне, но не люблю эту публику, – брезгливо поморщился он, – остолопы.

   Арсений зло хмыкнул.

   -А с Любомирскими – вы "пошутили"?

   Мертвец расхохотался.

   -Трудно сказать, ведь и тут конкуренция была огромная. Голодный волкодлак Ратиев, шустрый мальчик, к приданому в сорок тысяч подбирался, тоже сожрать девиц хотел, да и мерзавцы Грейг с Энгельгардтом, хоть один с дырявым задом, а второй с оттоптанными вдовицей яйцами, тоже ребята не промах, уверяю вас. Стравить пришлось. Клодий-ленивец девку Лизавету совратил да и откланялся, Цецилий присосался к Анастасии и поужинал основательно, но Энгельгардт и Грейг на сорока тысячах жениться были готовы, будь девицы хоть в чахотке, хоть с люэсом. Но тут уж я вмешаться решил. Не будет того. Недостойны они таких денег.

   -И как девушки погибли? Самолично постарались?

   Оборотень удивился.

   -С чего бы мне себя утруждать-то? Просто раскрыл я девицам, дорогим кузинам, глаза на мир, и открылись их очи и узрели они, что поклонники их – мерзавцы, возлюбленный одной – просто сонное видение, большая летучая мышь, а ухажер другой – упырь болотный призрачный, и сковало сердца их ужасом, и напала на них печаль-тоска. Надиктовал я им записки да и отправил одну в – Неву-реку, другую на чердак... А так как кузины мои были дуры удручающие, то противостоять мне не могли, ибо молитв нужных отродясь не знали, креста на себе не имели, да и в голове у них тоже совсем пусто было... И приняла их Геенна, и "возрадовахся ад всехмехливый" ...

   -А ко мне вы зачем пришли?

   Покойник развёл руками.

   -Чтобы поторговаться. Мне, признаюсь, не понравилось ваше вчерашнее поведение, а тем паче – нынешнее. Клодию – тоже. Эта вода, амулеты, заступ, осиновый кол... Да ещё выставили напоказ. Такие вещи-с... нервируют. Глупо как-то, а?

   -А я не дурак, – лениво проронил Корвин-Коссаковский, – и потому не боюсь казаться глупым. Вы всё поняли правильно. Если с Ниной случится то же, что с Любомирскими, – за все проказы дружков и ваши прихоти – ответите вы один. Я разнесу ту чёртову могилу в щепки и воткну этот кол вам в сердце... Точнее, в грудь. Какое там у вас сердце...Завтра я туда наведаюсь и погляжу, как сподручнее это сделать.

   Протасов-Бахметьев с досадой откинулся в кресле.

   -Я так и понял, и потому-то я и здесь. Мне, признаюсь, несколько странно взывать к милосердию человека, однако... приходится. Послушайте. Вашу племянницу я не трону, Клодий – тоже, Цецилий сыт, как клоп в барской постели. Но, дорогой Арсений Вениаминович... Я девиц Черевиных не трогал. Разве справедливо наказывать одного за вину другого? Мир и так переполнен подонками, – зачем нам им уподобляться? Зачем лишать меня крова за чужие грехи? Становиться бесприютным духом... – Постумий скривился.

   -А девочек Любомирских вам не жаль было? Они же вам кузины...

   -Полно, я не сентиментален, – усмехнулся оборотень, – будьте разумны, из этих девочек вышли бы разве что две великосветские потаскушки! На двух дурочек меньше стало. К тому же, не сожри их мы, их сожрали бы сабуровы да грейги, энгельгардты да ратиевы. Сабуров, заметьте, обделал свои дела быстрее нас всех... – Мертвец склонил голову набок, словно пытаясь, подобно ласковому псу, заглянуть в глаза Корвин-Коссаковского, – вы же не можете этого не понимать.

   Это Корвин-Коссаковский к своей досаде понимал.

   -Будь проклят этот мир, где люди обставляют упырей, – вздохнул он.

   -Мир по определению лежит во зле, – поддакнул Постумий, то ли соглашаясь, то ли оспаривая тезис собеседника. – Но без воли Господней, вспомните, волос с головы человеческой не падает, и никакая сила бесовская не сможет помешать человеку спасти свою бессмертную душу. Потому нас... терпят. Наказание указует Бог, а сотворяют сатана и бесы. Так что... Нежить существует пусть и без благословения, но по допущению божьему, а стало быть, ей тоже есть надо...

   Корвин-Коссаковский почувствовал, как на него со всех сторон наползает вялая тоска, та висельная хандра, что лечится только ледяным дулом пистолета. Арсений поднял глаза на Постумия и заметил серый блеск глаз нечисти, плотоядный и хищный. Невероятным усилием воли он стряхнул с себя дурной морок. В глазах просветлело. "А ведь меня он не трогает, только искушает...", пронеслось у него в голове. "А почему? А ну да... без воли Божьей..."

   Арсений резко встал.

   -Пусть ест, да с оглядкой. Всегда найдутся и те, кто вонзит в упыря осиновый кол, Постумий, – он с ненавистью окинул взглядом покойника, – и нетопырю скажи – ничего он обратно не получит. Я предупредил тебя. Если я переживу Нину только на один день, я и в этот день успею с тобой поквитаться. Я не отдам её.

   Граф Протасов-Бахметьев уже стоял на ногах. Он улыбался.

   – Откуда в вас эта глупая готовность вступить в борьбу с бесовщиной? Ведь это нелепо...

   Корвин-Коссаковский схватил осиновый кол. Мертвец опередил его, отодвинувшись.

   -Ну, полно-полно... Я ведь всё понимаю. Не гневайтесь. И все же... в наше время, когда любой щенок способен дать сто очков вперед нам, нечисти, стоит ли утруждать себя изготовлением осиновых колов? Плюньте, ваше сиятельство. Метафизическое обоснование существования зла у Канта...

   Корвин-Коссаковский перебил демона.

   – Заткнись, нечисть. Надо смотреть в глаза чёрту прямо, и если он чёрт, надо называть его чёртом и не лезть к Канту или Гегелю за обоснованием. Оттого бесы и разгулялись, что вас метафизически объясняют, нет, чтоб по рогам вас, проклятых. Глядишь – и провалились бы вы в преисподнюю...– Он поднял кол. – Убирайся...

   Протасов-Бахметьев, сиречь, Постумий Пестиферус, покачал головой и исчез.

   Корвин-Коссаковский вздохнул, снова засунул кол в чехол винтовки, и повесил чехол на стене, где у него висели две турецкие сабли. Потом подбросил дров в камин, разворошив кочергой угли и пепел. Пламя, сначала вырываясь из обугленных головешек тусклыми бледними языками, потом ярко вспыхнуло и разгорелось.

   http://alv.me/?p=7417

   Каждый день был праздником,

   И что теперь? Чума, одна чума!

   Только погребения,

   Вот и все.

   Августин, Августин,

   Ложись в могилу!

   Ох, дорогой Августин,

   Всё пропало!

   Человек на своем месте (перен., фр.)