Текст книги "Шальная мельница (СИ)"
Автор книги: Ольга Резниченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 8. Животина
(Л и л я)
* * *
– Хорошо, уважаемый риттербрюдер Бауэр. Сейчас я переговорю с Анной, соберем всё необходимое и придём к Вам.
– Я сопровожу…
…
– Что он от меня хочет? – колко, испугано кидаю я Хельмуту, шепчу, едва тот подошел ко мне вплотную. Растерянный взгляд на меня, на Беату. Следую его примеру – перевожу взор на Знахарку, но та стыдливо, отчасти, виновато опускает взгляд и уходит в сторону, отворачивается от нас.
– Будь с ним предельно осторожна, и не доверяй ему, что бы он не говорил. Беата, – крикнул вдруг девушке, шаг в ее сторону.
Обернулась Знахарка, резвое движение вперед.
– Приготовь всё необходимое…
* * *
И пока мы с Хельмутом изо всех сил пытались осмотреть «опечаленную, вялую» (по словам Бауэра) кобылицу, этот странный, не на шутку пугающий, мужчина то и делал, что откровенно пялился на меня, словно желая забраться мне в голову и выудить оттуда все интересующие его тайны. Нет-нет, а все же иногда бросал какие-то странные фразы, вопросы, причем, больше адресованные мне, нежели Врачу, но я исправно следовала совету своих друзей – и упорно молчала.
– Я думаю, ничего страшного с вашей животиной не происходит. Истощение, усталость. Судя по всему, роды у нее все же скоро?
Молча закивал головой Фон-Нейман, при этом вновь бесцеремонно метая на меня взгляды.
Тяжело вздохнул Доктор, прошелся по помещению, вытирая насухо (после мытья) руки.
– Кормите лучше, выводите на воздух. А в остальном – даже не знаю, что предписать.
– Анна, а Вы что думаете по этому поводу? – внезапно решился на прямой выстрел старик.
Нервно сглотнула я слюну (дрожь скатилась к рукам). Обмер в нерешимости и Хельмут. Пристальный взгляд на мгновение я обрушила в глаза своему защитнику, словно ища в них спасение – да тщетно. Глубокий вдох для смелости, усердно пряча негодование по отношению к этому незнакомцу (из-за предостережения), и отозвалась:
– Я не имела раньше дела с лошадьми, а уж тем более с теми, которые были в положении. Опыт же мой показывает, что Хельмут практически не ошибается в своих суждениях, так что не думаю, что стоит поддавать сомнениям и в этот раз его слова.
– Рад слышать, – усмехнулся мужчина. Шаг ближе.
Внезапно взял меня за руки (подаюсь, с ужасом слежу за происходящим; слышно напрягся и Доктор). Движение – и обронил в мои ладони Фон-Нейман небольшой мешочек с чем-то тяжелым, звенящим внутри.
– Прошу, примите нашу благодарность, – милая, загадочная улыбка; взор переводит учтиво на Хельмута, хотя мои руки все еще не выпускает из своих – не сопротивляюсь, жду.
– Не хотели бы отужинать вместе с нами, гости дорогие? – замялся Врач, не зная что и ответить. Но Бауэр не стал и дожидаться. Тут же обернулся ко входу и крикнул. – Анкэль!
Вмиг вошел в конюшню монах. Беглый взгляд на меня, на Врача, на своего «повелителя» и тотчас покорно опустил очи в пол.
– Проведите наших гостей в трапезную… – махнул рукой в сторону Хельмута (а вот меня из своей "хватки" так и не выпустил).
– Прошу, следуйте за мной…
Молодой человек тотчас проделал разворот и всем своим видом вынудил моего Доктора последовать приглашению. Едва же я решила начать движение, как немедля остановил меня «Покровитель». Молча, уверенно, да так, что невозможно не подчиниться. С испугом взор тому в глаза – полная непроницаемость. Замерли от такого в нерешимости и остальные.
Шепчет Фон-Нейман, твердо, мерно, даже не удостаивая тех взглядом.
– Идите. Мы Вас сейчас же догоним.
С ужасом перевела я на Хельмута очи – несколько мгновений сомнений, но сдался: покорно, печально повесил голову на плечах и подался на выход. Скрылся за ним и монах.
– Анна, – тотчас выстрелил словами Бауэр, отчего я резко перевела взгляд ему в лицо. Поежилась. Не дышу. – Не сочтите меня… лишившимся рассудка или бесстыдным наглецом, но…я не могу молчать. Я не знаю, когда еще удастся побыть с Вами наедине, чтобы могли смело поговорить, не страшась посторонних взглядов и ушей… Посему решаюсь, прямо сейчас, буквально, в первую нашу очную встречу, высказаться, облегчить свою душу. Все рассказы об этой вашей самоотдачи, храбрости, уверенности, образованности… – всё меня так впечатлило, что я не мог пройти мимо. Это – дар Божий, чудо. Особенно учитывая то, если верить слухам, что памяти Вы лишились, однако… мудрости своей не растеряли. Это – невероятно.
Пристыжено опускаю очи, молчу.
– Но есть еще кое-что… Анна.
Невольно вздрагиваю. И снова глаза в глаза.
– Неведомым образом Вы стали мне небезразличны. Днями и ночами напролет я не могу ни о чем думать. Ни о чем, и ни о ком, кроме… Вас. Это, в какой-то мере, – богохульство, ересь, однако… я не ничего поделать, ни-че-го, – внезапно сжал до боли мои руки в своих ладонях (вместе с чертовой платой). – Я не могу без Вас, Анна! И был бы безумно рад, если бы Ваша душа откликнулась на зов… моей.
Обомлела я от услышанного, глаза округлились. Забыла, как дышать. Дрожу.
– Ну же, Анна. Прошу, не молчите, не рвите мне сердце. Скажите что-нибудь! Ил-ли, просто, кивните – и больше ни в чем, никогда не будете нуждаться! Я позабочусь о Вас, как о самом дорогом, что существует на всей земле.
Внутри заскребли кошки.
– Бауэр… фон Нейман, – сухим, неживым голосом прошептала я.
– Да, моё солнце ясное, – радостно заулыбался тот, еще сильнее приблизившись ко мне.
Растерянный взгляд метаю от глаз к губам, подбирая слова. А внутри уже заживо начинает сжирать меня страх.
– Я безумно признательна, однако…
Застыл, не шевелясь.
– Однако, – решаюсь продолжить. – Я не могу, – качаю отрицательно головой. – Вы – человек обета, верно? – молчит. – А я – порождение беспамятства. Я не знаю, ни кто я, ни откуда. И, может, – с натяжкой пытаюсь соврать, что-то толковое выдумать, да тщетно, ничего умного в голову не лезет. – Простите, – стыдливо зажмурила веки, морщусь. – Я не могу.
Господи, я, действительно…. Не могу. Не хочу. Даже если, возможно, это – самое безумно щедрое предложение для этой вселенной, этого времени, этого общества. И, не скрою, не так дело в религии и обете, как… не хочу. Господи, как же я не хочу обратно в капкан зависимости. Была уже там, нахлебалась сладкого сиропа сполна. Сыта, до тошноты сыта.
Только сейчас и здесь я ощутила всю прелесть и истинный вкус свободы. В бедности, но зато… никому ничего не должен, ничья ты не подстилка, и кому ночами свое тело и душу не должен отдавать… за жалкие подачки со стола… преданности и любви. Не хочу вновь быть дерьмом, об которое… заслуженно вытирают ноги.
– Простите, – резво вырываюсь из его хватки, шаг в сторону.
Не ожидал, а потому и вышло все неуклюже. Тотчас что-то упало на пол и зазвенело. Не реагирую. Плевать, плевать на всё!
Живо бросаюсь к выходу из конюшни и вслепую, куда угодно, лишь бы подальше от этой всей жуткой мерзости…
…
– Анна, Анна, стойте! – кричит мне вслед Бауэр.
А бежать-то и некуда… уткнулась в ворота двора.
"Хельмута, срочно нужно отыскать Хельмута".
Взгляд около, игнорируя старика. Но вновь – бессмыслица.
– Анна, – громко, отчасти грубо рявкнул мне в лицо Фон-Нейман, отчего я резко перевела на него взгляд. Заледенела.
– Я надеюсь, что сей разговор останется только между нами. Верно?
Пристальный, изучающий мой взгляд ему в лицо, в глаза. И несмело кивнула.
Шепчу:
– Да. Как и то, что я видела Вас тогда на реке. Однако, – внезапно силы нахлынули на меня, подпитываясь отчаянием и возрождающейся дерзостью, словно призрак Ярцева передо мной. – Прошу, не ищите больше со мной встреч. По крайней мере, не на этой почве. Я не смогу сделать Вас счастливым, даже если бы и захотела. А сейчас… извините.
Уверенный шаг в сторону – и подалась к дому, на пороге которого раздался знакомый голос… моего верного спасителя-Доктора.
* * *
– Анна, так ты расскажешь, что там было? – едва слышно шепнула Беата и пристыжено улыбнулась.
Взгляд по сторонам, дабы убедиться, что никто нас не подслушивает, и что Адель занята своим делом, придвинулась я ближе к девушке (вновь приняться перебирать крупу).
– Не это важно, а то… кто он, и почему Вы так убеждали меня его сторониться.
Вздернула бровями Знахарка в удивлении, недовольно скривилась. Шумный вздох.
– Это – тот случай, когда мало у человека отобрать всё, что у него было, дабы дать телу и душе обрести путь праведный. Нрав, хватку – невозможно искоренить худосочными (в его случае) обетами… послушания, бедности и целомудрия. Разные о нем ходят слухи. Но зачем слова, когда и так видно. Будучи полностью частью Ордена, он всё равно умудряется расставлять свои сети по всему Цинтену и его округе. Если за твоим Генрихом ходит добрая слава как о Покровителе Бальги (не знаю, может, дело, конечно, в приближенности к Комтуру), то об этом человеке сложно судить как о набожном и бескорыстном служителе Ордена. Потому то, чем именно ты могла заинтересовать столь… алчного человека, что ему нужно от тебя, пугает не на шутку. Будь осторожна, молю.
– Да что тут думать? – внезапно гаркнула громко, обличая нас с Беатой, Адель и тотчас с громогласным стуком поставила, взгромоздила таз с водой на стол перед нашими мисками. – Ясно, как божий день: новая, милая мордашка, сирота, никто не заступиться. Слава дурная: без памяти, да еще немного того. Попользуется – и бросит. Попортит… как не одну уже тут. А там, гляди, снова на реку побежит топиться…
– Снова? – обомлела я.
– Побойтесь Бога, Адель. Такие речи, да еще о ком?!
– А то Ваши, Беата, лучше. Молчали бы, дуры. А нет, охота языками почесать – вот и чешите по существу, а не все почему да почему. Потому, – резвый лязг – закинула тушку курицы в воду, отчего брызги тотчас полетели на нас. Поморщились. – Хочешь – играйся, побудешь счастлива и в шелках, сколько там ему… заблагорассудится, а не захочешь – порицания и гонения жди. Не отступится он просто так от своего. Не тот он человек. Ведь иначе никогда бы из низов не дополз до вельможи, а как тевтонцы пришли в его двор – так и до риттербрюдера, состоящего в совете командорства, и главы каммерамта выбился. Думайте, девки, думайте и по делу говорите. А не просто, воду в ступе толчете.
* * *
– Беата… – несмело позвала я Знахарку.
– А? – живо сделала полуоборот ко мне, хотя все еще перевязывает хворого. Взгляд на мгновение в очи…
– Ты думаешь, Адель правду сказала? – шепчу, тщательно подбираю слова, чтоб не наговорить лишнего при сторонних.
Скривилась в негодовании девушка, неуверенно пожала плечами. Колкий взгляд, украдкой на меня.
– Вполне вероятно. Очень даже… вполне.
Поежилась я от услышанного. Дернулась немного назад.
– И что мне делать?
Смолчала, виновато поджав губы. Закачала головой. Опустила взгляд.
– Не знаю, надо думать. Надо думать…
* * *
– Фух, Беата. Я уже думаю, что мы больше переживаем, чем есть на то причины.
Криво усмехнулась Знахарка. Погладила несмело меня по макушке.
– Дай Бог, Анна. Дай, Бог.
И снова тяжелый вздох. Взгляд около и снова на девушку.
Едва слышно шепчу:
– Уж лучше бы ты и вправду была бы ведьмой, тогда не так страшно было бы.
Смеется.
– Мы и так справимся. Не бойся.
* * *
И снова река. И снова сидим на берегу, стирая белье. А мысли тугим узлом завязываются в голове жуткой обреченностью.
– Беата, – несмело зову девушку.
– Слушаю, – мило улыбается мне подруга моя невольная, мое спасение и единственная отрада… и первая после ухода Ани.
– Помнишь, ты меня… однажды спросила, кажись даже, в тот вечер, когда Бауэр со своей животиной к нам последовал…. что я оговорилась о прошлом, и не вспомнила ли я чего-то… из него?
Обмерла Знахарка. Даже руки забыли свое дело. Пристально всматривается мне в глаза. Но еще мгновения и, немного отойдя от шока, принялась вновь теперь простыню.
– Помню, – едва слышно прошептала та.
– Так вот и я… помню, – криво улыбаюсь.
И вновь… полный ужаса и потрясения взгляд. И снова заледенеть, оторопеть, как статуя.
– Причем, – решаюсь дальше продолжить, бросая взор по сторонам, убеждаясь, что никто не подслушивает; наклоняюсь к ней ближе и едва ли не в лицо, – совсем не то, что ты, и что остальные, ожидаете услышать.
Тяжело сглотнула скопившуюся слюну Беата.
– Ну? И кто ты?
Закачала я головой.
– Это – не столь важно. Правильный вопрос – откуда я. Да беда в том, что даже я не знаю ответа. Помня, практически, всё, что было со мной в прошлом…. сие так и остается для меня загадкой. Мир, в котором я раньше жила и который так хорошо помню, знаю, – совершенно переменился. Словно исчез, полностью уступив место для вашей… вселенной. Но что самое страшное, я не могу никак окончательно понять: то, что меня, нас, ныне окружает, – это моего мира будущее, прошлое, или, вообще, нетронутая параллель. Согласна, безумно звучит… Однако, мне кажется, ты меня поймешь. Ты и только ты. Ни Генрих, такой лояльный, ни Хельмут, такой открытый и добродушный. А только ты – такая же отвергнутая этой жизнью, как и я… за наше внутреннее мировоззрение.
Я не знаю, ведьма ты или нет, – еще тише шепчу. – Но и мне всё равно. И совсем не от того, что в мое время к этому даже с любовью относятся.
(втянулось ее лицо, округлились очи, молчит)
Дело в другом. Ты – добрый человек, и я верю в тебя, какими бы ты знаниями и талантом не обладала. И дело даже уже не в схожести наших ситуаций. Я восхищаюсь тобой, ведь, не смотря на возможности и власть, что тебе дана, ты используешь всё с умом, аккуратно, бережно. Тебе не понаслышке знакомы слова самоотречение, самопожертвование. Это у вас с Хельмутом на двоих. В то время как я, ты даже не представляешь, – насколько эгоистична. И всё то, что вам здесь кажется невероятным во мне, – воспринимаю как марнотратство сил и жизни. Да, сейчас, как никогда, пригодилось, хотя… может, местами и навредило, однако еще полгода назад – я готова была проклинать, потому, что за всё это платила душой… и телом, – немного помолчав. – Ты даже не представляешь, на что я готова была и на что шла… в прошлом… ради себя, ради своего (как я думала) "счастья", покоя, достатка.
Даже с Гошей…
Обмерла я, стыдливо прикрыв руками лицо… шепчу дальше.
– В какой-то момент, я даже хотела, соглашалась на то, чтобы, в итоге, Он бросил двух своих детей… ради меня. Меня, которая… почему-то, больше заслуживала его любви, внимания и заботы, чем они…
А ведь я уже выросла, и счастье свое получила, хоть и упустила буквально сразу. А у них – вся жизнь впереди. И они так же молят (пусть и молча) о втором шансе, как и я когда-то. Мне с Аней, нам, он был дан, хотя и не в той мере, не в том виде, в каком хотел мой упертый, глупый разум. Но был дан. Тогда как теперь… я могу сама лично забирать у других детей нечто подобное? Как?
… и тем не менее.
Но здесь, оказавшись в этом вашем мире, вдали от всего того жуткого, получив возможность замедлить бег, оглядеться на происходящее, я увидела себя со стороны (все свои желания, «потребности», как считала, как называла их), и, наконец-то, успокоилась. Одумалась. Приняла, как мне кажется, правильные решения, определила курс. Даже… чертов Бауэр – это тот маятник, маяк моего прошлого, куда зовут мой корабль, но куда, во что бы то ни стало, не пойду, даже если попаду в шторм и на горизонте замаячит неминуемая гибель. Вырвав с корнем меня из моего мира, некая неведомая сила, ухватив за плечи, задала такую отличную встряску, заставив, наконец-то, почувствовать себя саму, что я даже… благодарна за это. Я всегда была рядом с кем-то: чьей-то частью, тенью – Ани, Ярцева, Шалевского. Да даже сейчас – я так же интуитивно льну к тебе, как к ним. Но, по сравнению с прошлым, я уже зрячая. В какой-то мере, самостоятельная. Ты – мой вдохновитель. Друг. Но и только. Я – уже есть я.
(тяжелый вздох, пристальный взгляд в глаза ошарашенной Беате)
Понимаю, что здесь я – чужая. И, как бы не любили меня, но и вы это чувствуете. И даже если я не хочу обратно, нет здесь мне места, и никогда не будет. Сожгут на костре? Этого боится Хельмут? Этого страшишься и ты? Вот и я так думаю, – лихорадочно киваю головой. – Мне все сложнее контролировать себя, сдерживать. Я расслабляюсь, чувствуя уже себя здесь как дома, отчего вылезает наружу потаенное, запретное. Как вы обожаете это называть: ересь? Вот именно, ересь.
* * *
Молчим. Беата даже моргать временами боится. Тягучие минуты безучастия снаружи, и бури мыслей, доводов и отрицаний внутри.
– Так откуда ты? – едва слышно, и то, различимо только читая по губам.
Криво усмехаюсь.
– Если верить вашим словам и книгам Хельмута, из будущего. Вот у вас здесь 1453 год, близится зима. А пропала я в 2016 поздней весной, практически летом (когда, примерно, и появилась в этих краях, да?). Невероятно, немыслимо, но факт. И как произошло это, что случилось – совершенно не помню, и допустить нечего. В памяти моей – только работа, поездка со своим… кхм, бывшим молодым человеком. А надо сказать, Беата, ценности в отношениях у нас… совсем иные. Нет, – замахала я рукой. – Как и прежде, каждый жаждет найти себе верную любовь до гроба. Да такую, чтоб дух захватывало. Но это – глубоко внутри. Снаружи же мы – чаще позволяем себя любить (как я в свое время). Да и отношений почва – в основном, не трепетные чувства, а привычка, выгода, элементарное желание побороть скуку и одиночество. Сегодня – он муж, а завтра с легкостью дается ему приставка «бывший», и уже с новым лезешь в кровать. Чаще всего и без брака. Девушки для парней, парни для девушек – это даже не развлечение, а обыденность. Как еда. Пользуются, выбрасывают. И всё ищут, ищут… да только кто кого? А, по сути, и неважно. Главное – не останавливаться, пробовать. И ни капли не сражаться, не меняться, не терпеть. А если терпеть, то, непременно, воевать друг с другом и (или) обреченно хныкать, опустив голову и руки. Вот как вы с Хельмутом – да многие бы плюнули. И с десяток других нашли. А вы нет: страдаете, но терпите, подстраиваетесь, потому что… любите. Да, в ваше время, тоже мало счастливых пар вижу, однако… у вас есть шанс, обретя что-то стоящее, не профукать. А выковать, если с мудростью и умом подойти, достойных союз. Труд, черствость, во многом и религия, держит вас в жесткой колее, не давая глупо метать взгляды по сторонам. Вынуждает воспринимать всё всерьез. А нас же – окружают лишь мягкие, желейные стены развлечений, свободы, комфорта, чрезмерного самокопания и самопознания: натыкаясь на малейшие преграды, рвать когти дальше, но вбок, при этом ценя время, как ресурс, куда выше простых человеческих чувств, эмоций окружающих. Своё собственное я – высоко на пьедестале возвести, да на таком, что давно уже не видано и не слыхано, что такое бескорыстность, отречение, самопожертвование и доброта.
Хотя… – немного помолчав, добавила, – с другой стороны, живя в ваших рамках, вышла бы я замуж за Ярцева – и вся жизнь моя… пошла б под откос. Две стороны у этой медали, две. И хорошие перемены в мое время настали, и плохие. Обидно, что мы…. обретя свободу мысли и расширив свои горизонты мировоззрения до невероятного, пошли куда дальше золотой середины. Отчего и оказались едва ли не над пропастью исчезновения семьи как основополагающего института, понятия безмерно ценного и важного, за которое (если оно с обеих сторон воспринимается искренне) стоит бороться душой и телом, верить в него и трудиться над ним изо всех доступных и недоступных сил.
…Вообще, странно всё это. И даже не в том смысле… Я думала, что, будучи заточенная под свое время, бесспорно готова к любым бедам, что выстою везде и всё, однако здесь…. где в шелухе лживой (в маске) скорее задохнешься, чем выживешь, оказалось всё иным и немало сложным. Сдается, будто ты – голый, и на тебя… с вилами идут. Вся утонченность боя сменилась на топорность и грубую силу. Где без шансов – или ты на коне, или под ним.
Долго удавалось мне находиться рядом, не касаться всего этого «бытия». Но этот ваш… Покровитель… решил иначе. Силой, за шкварки вволочил в игру. И мне страшно, хотя уже и сталкивалась с таким адом…. мне, все равно, черт дери, страшно.
Беата… я очень хочу понять, как сюда попала, за что, почему… Мне надо… знать, что случилось с теми, кого… ненавидела и любила. Ведь сложно смело идти вперед, не зная, какие следы остались позади. И есть ли шанс вернуться, если осмелюсь.
А иначе, мне кажется, я сойду с ума. Уже окончательно, а не просто… громогласные слова или юродивость. Окончательно…
Немой, пристальный, многозначительный взгляд Знахарки мне в глаза, отчего даже внутри похолодело. Не дышу.
Таинственный шепот:
– Приходи ночью на кухню, когда все уснут. И никому ничего не говори, особенно, Хельмуту…
* * *
Дождаться, когда уснет Адель и Хельмут, да пробраться на кухню.
– Немного розмарина для памяти, пару листков датуры-дурмана, слизь вонючего сморчка[13], а также…
– Зачем ты мне всё это рассказываешь? – ошарашенная, едва слышно шепчу.
Обмерла девушка, колкий взгляд мне в очи, с удивлением и негодованием. Но миг – и, проиграв моему упрямству, отозвалась:
– Не всё же тебя учить, как подорожник к ране прикладывать. Некоторые вещи, просто, необходимо знать, тем более, что, возможно, это придется проделать не один раз. И, вероятно, уже без моей участи и присмотра.
Изумленно вздернула я бровями. Смолчала. Покорно перевела взгляд на ее руки…
Бросить в плошку несколько пучков травы, ягод, выковырять и добавить слизи гриба, немного капель масла – и раздавить, размолоть, вымесить, пока всё не станет однородной массой.
– Будь осторожна с этой мазью. Не переборщи, и ни в коем – не принимай внутрь. Ведь чуть больше, чем надо, и, в лучшем случае, сойдешь с ума, а нет – то Богу душу отдашь. Никому не показывай, и рецепт не рассказывай. Храни в тайном месте, а если что – сразу в огонь.
А теперь следуй за мной…
…
Баня. Заполнить огромную деревянную кадку (застеленной простыней) горячей, едва ли ни кипяток, водой и погрузиться (оставаясь лишь в одной рубахе) в нее, практически, полностью, по самую шею.
Пар дурманит, мешает свободно дышать. Боль в теле не дает побороть напряжение. В голове путаются мысли.
– Закрывай глаза – и глубоко дыши. Ни о чем не переживай. Я за тобой присмотрю. Опускай веки…
Подчиняюсь. Попытки расслабиться. Отчаянные, диктованные страхом, усилия сдержать рассудок в себе.
Но внезапно почувствовала прикосновения Беаты – втереть прохладную мазь в виски, на шее, рядом с мочками ушей… Еще немного – и перед глазами замерцал странный свет, поплыли не менее пробивающие до дрожи картины. Мир закрутился, в теле стало так легко, словно парила я, покинув наконец-то надоедливую, глупую, узкую, сковывающую душу, плоть…
Чьи-то глаза, взоры. От порицания до радости. Все кружилось, вертелось, казалось, бессвязно сменяя одно другим. Странные звуки: от курлыканья какой-то птицы до шипения, рычания, клокотания воды.
Еще немного – и внезапно передо мной стал женский образ. Колкий, волнительный взгляд…. но вместо зла на лицо проступила добрая улыбка.
* * *
– Анна! Анна, ты меня слышишь? Анна, вернись ко мне…
Странные звуки, нехотя сплетающиеся в слова, стали врываться в мое сознание, утаскивая из темноты наружу. На свет…
Взгляд около – лежала я на лаве, в слегка влажной рубахе. Вокруг полумрак – лишь мерцание свечи где-то вдалеке. Малознакомая комната.
Еще миг – и узнаю, тоже не без труда, лицо взволнованной девушки.
– Беата, где мы?
– Баню помнишь?
– Баню? Ах, да… – нехотя шепчу. Привстаю (не без помощи Знахарки), а затем и вовсе рассаживаюсь. Обхватить голову руками – Боже, как же она раскалывается. Несмелый, с опаской взгляд подруге в глаза.
– Ну, как, получилось?
Усмехается.
– Это ты мне скажи. Получилось?
Обмерла я. Попытки выудить из головы что-то толковое.
– Женщину. Точно, я видела там женщину.
Оторопела я. Жадно выпучив глаза: картинка стала так ясно, как даже там я не видела ее. С ужасом взор в очи Беате.
– Что? – испуганно шепчет та.
– Кого-кого, а меньше всего я ожидала увидеть именно ее.
– Кто это был?
Тяжело сглотнуть слюну.
– Ирину. Я видела Ирину. Она меня встретила… и добро так улыбнулась. Взяла за руку и повела. Но почему она?
Неуверенно пожала Знахарка плечами, смолчала.
– Ты даже не представляешь… кто это. Черт дери… Ирина. И-ри-на. Жена… моего любовника, моего… кавалера, жениха, хоть и, в итоге, бывшего. Невероятно, – нервно рассмеялась я, все еще прозревая от воспоминаний. – И вот она берет меня за руку и ведет за собой. И что самое странное, нет ни в ней ко мне зла, ни во мне – к ней. Будто мы… не враги, а… подруги, что ли, – и снова болезненный смех. – И идем прямиком на нашу мельницу. На нашу, Цинтеновскую. Только внутри всё как-то странно. Непонятно. Словно и заброшено, но и одновременно – нет. Местами, ляпами. А в центре, непосредственно около входа, огромная дырень, провал в полу. Замерли мы около нее обе. Вглядываюсь я туда – а там… словно бездна, ни конца, ни края. Только свет, странный, мутный, словно сквозь туман светит. Я шаг ближе – чтобы лучше разглядеть, как вдруг тотчас хватает меня за руку Ирина, останавливая. Буквально на мгновение метнула на нее взгляд, а затем снова на провал – а ничего уже и не было. Ровный пол, и только луч света играет, как в тот ясный день, когда меня нашли. И девушки уже больше нет. Только голос ее звучит, отдаляясь: «Рано тебе еще сюда. Рано. Слишком рано». И что это может означать?
Пожала Беата плечами. Скривилась. Молчит.
– И главное, чувство такое, будто я эту дыру уже когда-то видела…
Немного помолчав, вдруг отозвалась каким-то холодным, уверенным голосом Знахарка.
– Мельница, говоришь?…
Многозначительный взгляд – переглянулись, тотчас коварно ухмыльнулись, осознавая всё, как единое.
* * *
Придумать нелепый повод, и уже по обеду отправиться с Беатой на мельницу. Недовольные, удивленные взгляды, кривляния, перешептывания местных работников, но все же… перечить не осмелились, ведь… вполне вероятно, что завтра уже сами они могут прийти к нам (в приют) за помощью.
Пройтись вдоль и поперек здания, но ничего толкового, знакомого не найти. Сделать вид, что осматриваем раны (давно уже затянувшиеся) старого нашего пациента – и, обреченно, повесив голову, выбраться наружу.
– Подожди, а склад?
Оба наши взгляда выстрелили на второе, рядом стоящее строение. И снова вдох, и снова с натяжкой оправдания. Крутые ступеньки – и едва я зашла за деревянное раздвижное полотно, как обмерла, словно пришпиленная. Взгляд скользил по знакомым силуэтам – и в душе ставало боязно, как-то не по себе. Резвые шаги вперед – к противоположному окну и обомлела я, вглядываясь с высоты нескольких этажей вниз, а за спиной словно ощутила вмиг разъяренного Ярцева. Резкий разворот в испуге – но тщетно. Пусто. Только незнакомцы и Беата. Нет моего прошлого. Нет.
– Вспомнила? – с опаской шепнула девушка.
Несмело, едва заметно кивнула я – и тут же шаг вперед. Живо хватаю ее за руку и тащу на выход.
Вспомнила. Еще как, сука… вспомнила.
Но, не успели выйти, спуститься, ступить на брусчатку, как, тут же, кто-то преградил нам путь.
– Анна? – взволнованно переспросил мужчина, словно не веря своим глазам.
– Добрый День, риттербрюдер Фон-Нейман.
– И Вам, добрый, Анна, – беглый взгляд на мою спутницу. – Беата.
Молча кивнула та. Снова старик обрушивает взор мне в очи. – Какими судьбами? Может, я чем пригожусь?
– Приютскими, всё приютскими. Благодарим за Ваше великодушие, но нет. Мы уже со всем справились – и теперь торопимся обратно.
– Анна, – шаг ближе, преграждая путь. Колкий взгляд на Знахарку, отчего та вынужденно откланялась и неспешно пошагала прочь. Решился продолжить. – Анна, не поймите меня неверно. Мне всё не дает покоя тот вечер. Моя оплошность, фривольность. Не могли бы Вы… сделать для меня еще одолжение – и позволить хоть как-то загладить свою вину и образовавшуюся неловкость.
– Что Вы, право, не стоит беспокоиться.
Делаю уверенный, дерзкий шаг в сторону, намереваясь обойти сего назойливого собеседника, но тот тотчас вновь вторит за мной, лишая права на выбор.
– Прошу, Анна. Дайте шанс.
Обмерла я, пристальный взгляд в глаза. А там, действительно, никакой робости и нежности. Одно притворство и черствость. Жажда. Словно глаза Ярцева вглядывались мне в душу, как тогда, когда я была еще не досягаемая, а он был… сродни ангелу-хранителю.
Поежилась. Страх дикой кошкой выбрался из недр души, пробегая по спине и сдирая заодно острыми когтями кожу.
– Простите, мне пора, – комкано, надрывисто, плевком.
Резвый шаг и, не давая шанса, мигом бросаюсь наутек, не стыдясь последствий и слухов.
…
– Беата! Беата, спаси меня! – бешено, отчаянно завопила я, едва добралась до приюта и ворвалась на кухню, где сейчас та помогала Адель с едой. Колкий взгляд на женщину, которая так нежелательно стала свидетелем всего этого, но, проигрывая прошлому, что сейчас затуманило, задушило разум, вновь рычу. – Спаси меня! Молю!
Резво срывается на ноги, хватает за локоть и тащит на улицу. В сторону хлева.
– Что случилось? Чего кричишь? – рычит мне на ухо.
Еще немного и обмерли мы. Глаза в глаза.
– Теперь я точно знаю, чувствую… Он не отступится. Вы были правы. Это – только начало. И, Боже, Беата, я так этого всего боюсь.
– Что я должна сделать?
– Помнишь, девушку черноволосую, что к тебе приходила не так давно. Она у тебя просила настойку какой-то там полыни. Девушка… из борделя.
– Ты что задумала?
Закачала я головой.
– Ты меня не поймешь, – бешено тараторю. – И мало меня кто поймет. Но поверь, мой опыт показывает, что всё возможно, и ко всему надо быть готовой. И если это и произойдет…. то что, еще забеременеть от этого ублюдка, да? Куда я? Здесь? Как? Что потом буду делать? Не рожать же?
– Что ты несешь? Не согласись – и не тронет он тебя…
– Ты уверенна? Он уже мне проходу не дает. А ваши тому слова – только доказательства.
– Он же… не настолько скотина?
– Ты уверенна? Ты УВЕ-РЕН-НА?
Тяжело сглотнула, смолчала Знахарка, печально опустила глаза.
Тягучие минуты – и, наконец-то, несмело бормочет:
– И что ты… хочешь, кастильскую полынь? Это же – не просто эликсир, – взгляд мне в глаза, – не просто… лекарство. Той девушке… уже нечего терять. А ты… у тебя еще есть шанс. Это средство не только предотвращает нежелательную беременность, но и может вызвать бесплодие. А иногда – и саму смерть. Анна, одумайся!
– Но не бежать же мне? А если так, то куда? – выпучила я глаза, моля о подсказке. Еще миг – и закачала обреченно головою. – Нет, Беата. Нет. Я уже прошла этот ад, и ни в коем случае не хочу обратно. Пусть я буду сумасшедшей и зверски глупо перестрахуюсь, однако потом… не придется лить слезы в подушку и просить тебя свершить… уже действительный ужас, и неоспоримый грех. Ведь его вы все здесь в этом времени боитесь. Боитесь, хоть и совершаете. Так вот не надо, добавлять в эту копилку еще и это безумие.
