Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Саша не успел увидеть ни генерал-губернатора, ни петрашевца.

Дело решили совсем недавно 11 мая. К этому времени Муравьёв-Амурский успел вернуться в Россию. Разделение восточносибирского генерал-губернаторства сочли нецелесообразным, зато дали Николаю Николаевичу помощника: того самого Корсакова.

Решение это не казалось Саше оптимальным, край и правда огромный, но он не счёл себя достаточно компетентным, чтобы спорить.

Зато телеграф теперь будет. Хоть на Амуре.

Тёплое весеннее утро. Лёгкий ветер в кронах деревьев. Жёлтые одуванчики и куриная слепота в траве.

На местном телеграфе Саша был в последний раз полгода назад, когда спасали Николу. Тогда был снег и замерзший пруд.

Сейчас гладь пруда отражала лазурное небо, дворец и деревья в ещё свежей майской листве.

В подвал спускаться не хотелось, но папа́ решительно повёл вниз.

– Сколько у них сейчас в Иркутске? – вслух размышлял Саша. – Плюс пять часов, вроде. Три часа дня.

– Ты даже помнишь! – удивился отец.

– Просто примерно представляю, где Иркутск. Послали они геологов на Вачу?

– Спроси! Пока Корсаков отчитался только, что поставили передающую антенну. Мы с Амурским поздравили его с назначением помощником генерал-губернатора. Граф предупредил о возвращении.

Саша набросал телеграмму и отдал служителю.

Ответ пришёл минут через пятнадцать:

«Экспедицию отправили две недели назад».

Царь вертел послание в руках и смотрел, как на чудо.

– Ну, Сашка… я до сих пор поверить не могу, что это работает. Москва… Киев… Варшава… Но Иркутск! Мы же думали, что на следующий год, даст Бог до Тюмени дотянем!

– На остров Сахалин надо довести, – сказал Саша.

– Уже отправили.

И он обнял сына.

– Можно спросить, как там Петрашевский? – поинтересовался Саша.

Царь вздохнул.

– Ладно, спрашивай.

Корсаков ответил не сразу.

Глава 15

«Буташевич-Петрашевский был выслан в Минусинск», – наконец, пришёл ответ.

– Краткость – сестра таланта, – усмехнулся Саша. – Могу я задать господину Корсакову ещё несколько вопросов?

– Хорошо. Только я сначала прочитаю.

– Разумеется.

'Любезнейший Михаил Семёнович! – написал Саша. – Не будете ли вы столь добры пояснить, за что именно господин Петрашевский был выслан из Иркутска? Какого числа это произошло? Как это случилось?

Да, я хочу подробностей от вас, прежде чем прочитаю их в «Колоколе».

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

И отдал папа́.

– Забавно наблюдать за тем, как ты учиняешь допрос моему генералу, – заметил царь.

– Только с твоего позволения, – сказал Саша. – И, по-моему, я достаточно вежлив. А провинциальные власти, мне кажется, нужно держать в тонусе.

– У Корсакова много заслуг, – возразил папа́. – Он участвовал в экспедициях на Амур, а когда был военным губернатором Забайкалья, в его резиденции в Чите делали срубы и держали необходимые для дома вещи, которые доставляли в новые селения. Он руку приложил к делу освобождения дворцовых крестьян, строил школы и заботился об образовании населения. Мне кажется, это должно тебе нравится.

– Безусловно мне это нравится, мне не нравится высылка Петрашевского. Очень похоже на самоуправство и затыкание рта за критику властей. Так мы посылаем ему вопросы?

– Хорошо, – кивнул царь.

– Тогда сможешь сделать приписку, что-то вроде: «Будь столь любезен ответить на вопросы моего сына, с помощью изобретения которого мы сейчас переписываемся».

Царь усмехнулся и сделал приписку: «Михаил Семёнович, ответь на вопросы моего сына, который не вполне понимает, кто такой Петрашевский, но готов вступиться за любого, в отношении которого с его точки зрения совершена несправедливость».

– Отлично! – улыбнулся Саша. – Хотя, по моему скромному мнению, это Корсаков плохо понимает, кто такой Петрашевский. И насколько преследования Петрашевского бросают тень на династию.

– Не преувеличивай! – сказал папа́.

И отдал записку телеграфисту.

– Всё-таки меня поражает, – добавил царь, – насколько упорно ты заступаешься за ненавистных тебе социалистов.

– Не хочу использовать сибирский климат в качестве аргумента в споре.

Никса усмехнулся, но промолчал.

Ответ пришёл быстрее, чем в предыдущий раз. Видимо, Корсаков понял направление разговора.

«Петрашевский был выслан из Иркутска 27 февраля за постоянные кляузы, ложь, клевету и оскорбления властей. Решение было исполнено полицмейстером Сухотиным».

– Ну, я угадал, – усмехнулся Саша.

– Я прекрасно понимаю иркутские власти, – заметил царь. – Сколько можно? Саша, это крайне скандальный, тщеславный и весьма неделикатный человек, профессиональный сутяжник. Был принят в доме графа Муравьёва-Амурского и обвинял его во всех грехах и в «Губернских ведомостях» и в их частной газете «Амур», более того, жаловался в Сенат. Граф терпел до последнего!

– Значит, это по приказу генерал-губернатора?

– Судя по числу, в его отсутствие. 27 февраля он уже был в Петербурге. Но не думаю, что граф упрекнёт Корсакова за это решение.

– Как интересно! – усмехнулся Саша. – Все неприятности происходят в Иркутске почему-то тогда, когда Муравьёв-Амурский уезжает по делам. Либо в его отсутствие подчинённые творят, что хотят, либо граф даёт им тайные указания, а сам умывает руки.

– Ты зря так о графе Амурском, – заметил Никса. – Даже Герцен отзывается о нём с уважением. Что ты имеешь в виду?

– Иркутскую дуэль, о которой писал листок «Под суд!»

– Да, помню, – кивнул Николай. – Там описаны вопиющие вещи, но непонятно, кем. Письма анонимные.

– К сожалению, у Герцена слишком опасно печататься под своими именами, – заметил Саша. – И это упрёк не издателю.

В приложении к «Колоколу» под названием «Под суд!» статья об Иркутской дуэли появилась в ноябре прошлого 1859 года. Саша тогда был слишком занят историей с пенициллином и спасением Николы, чтобы обратить должное внимание на эту провинциальную «бурю в стакане воды», но краем глаза просмотрел, и вот сейчас вспомнилось.

Дуэль произошла между двумя молодыми иркутскими чиновниками Неклюдовым и Беклемишевым, прибывшими туда в поисках чинов, наград и быстрого продвижения по службе – в общем, за длинным сибирским рублём. Оба были не бедны и происходили из аристократических фамилий: Неклюдов состоял в родстве с Нарышкиными, а Беклемишев был сыном генерал-майора, выпускником Александровского лицея (того самого, бывшего Царскосельского) и любимцем генерал-губернатора Муравьёва-Амурского.

Этих приезжих аристократов местное население окрестило «навозными» и откровенно их недолюбливало.

Чиновник по особым поручениям Неклюдов, между тем, держался особняком, с местной «золотой молодёжью» не кутил, имел небольшое число знакомых и вообще считал приближённых Муравьёва не самыми лучшими людьми города, периодически обвиняя их в воровстве, взяточничестве и казнокрадстве.

«Золотая молодёжь» обиделась, и началась травля, которая в конце концов, окончилась дуэлью, на которой Неклюдов был смертельно ранен и умер в тот же день.

С дуэлью тоже было не всё в порядке. Неклюдову не дали пригласить секундантом своего друга, а навязали друга его соперника – Молчанова, с которым Неклюдов не был знаком до дуэли, во время поединка не присутствовал врач, и раненый на час был брошен один на морозе, местные власти всё знали и не предприняли ничего, чтобы предотвратить дуэль.

В городе ходил слух, что Неклюдову дали незаряженный пистолет, и выстрел был один – Беклемишева, а значит – это не дуэль, а убийство.

На похороны Неклюдова собралось несколько тысяч человек, местный архиерей отпел его как невинно убиенного, хотя дуэлянтов, наравне с самоубийцами, отпевать было запрещено, на могиле кто-то поставил крест, хотя у Неклюдова не было родственников в Иркутске, местные жители завалили свежую могилу цветами, и ещё несколько месяцев спустя несли на неё цветы.

Победители, впрочем, тут же донесли на себя военному губернатору Иркутска Венцелю. Объяснив, разумеется, что была дуэль, совершенно честная и в полном соответствии с дуэльным кодексом. В результате не были задержаны, и всю ночь кутили, отмечая победу.

Потом, их правда отправили под домашний арест.

– Муравьёв-Амурский, узнав о дуэли, велел расследовать дело и поступить по всей строгости закона, – заметил царь.

– Только у автора письма, опубликованного в «Под суд!» большие претензии к следствию, – возразил Саша.

– Это не значит, что он прав.

– Там свидетелей собирали вместе, а не допрашивали по отдельности, – вспомнил Саша, – они могли десять раз договориться, а кое-кого вообще отказывались допрашивать, даже если они приходили сами. А назначенный Муравьёвым-Амурским следователь Успенский, как только следствие было завершено, и дело передано в окружной суд, тут же выпустил обвиняемых из-под ареста, и они вернулись к службе на своих должностях.

– А знаешь, чем дело кончилось? – поинтересовался царь.

Статья в «Под суд!» заканчивалась на том, что безвестные скромные члены окружного суда остались не удовлетворены следствием Успенского, и дело вернули на доследование, прося дополнить и настаивая на вскрытии трупа, чего не было сделано. Ограничились внешним осмотром врача.

Явно независимое решение делало судьям честь.

Губернатор Венцель, однако с этим не согласился и велел судьям вынести решение на основании того, что есть.

– А оно кончилось? – спросил Саша.

– Не совсем, его рассматривает Сенат. Иркутско-Верховенский окружной суд вынес решение ещё в прошлом году: по 20 лет каторги и Беклемишеву, и двум его друзьям, считая секунданта.

– Круто! – признал Саша. – Гораздо круче, чем я думал. Видимо, решили, что это было действительно убийство, а не дуэль. Доказали, что у Неклюдова был незаряженный пистолет?

– Я не вникал настолько в это дело, – сказал царь. – Но решение окружного суда не утвердил губернский суд. Он снизил наказание всем участникам: Беклемишеву до 10 лет, остальным – ещё меньше.

– Не знаю, кто там прав, – сказал Саша. – Разбираться надо. Но не приложил ли руку Николай Николаевич Муравьёв-Амурский к решению губернского суда?

– Скоро будет решение Сената.

– Замечательно! – кивнул Саша. – Но мне бы хотелось иметь информацию из независимого альтернативного источника. Давай Петрашевского вернём? Будем знать, что там на самом деле происходит. А то у них похоже закон – тайга, а прокурор медведь.

Папа́ усмехнулся.

– Я и не сомневался, что ты придёшь именно к этому. Петрашевский устроил демонстрацию из похорон Неклюдова, разослав отпечатанные в казённой типографии приглашения по Иркутску. В результате собралось 10 тысяч человек, и все кричали, что Беклемишев – убийца. А Петрашевский выступил с речью на могиле Неклюдова и обвинял графа Муравьёва-Амурского в том, что он покрывает убийц.

– Теперь понятно за что Петрашевского сослали в Минусинск, – усмехнулся Саша. – Между прочим, «Под суд!» писал, что было две тысячи человек, а не десять. Про десять тысяч доложили Муравьёву-Амурскому, чтобы продемонстрировать ему размах беспорядков.

– Неважно, – буркнул царь. – Петрашевский организовал демонстрацию. А две тысячи человек там было или десять – уже детали.

– Разумеется, если в стране нет свободы собраний, митинги будут приурочивать к похоронам. Думаю, это не последний случай. Убили кого-нибудь на демонстрации? Кресты порушили? Плиты могильные разбили? Не было такого?

– Нет, насколько мне известно.

– Значит собрались мирно и без оружия. Ради справедливости и наказания убийц. Что не так?

– То, что мы не в Америке живём.

– Жаль, – заметил Саша. – Но можно заимствовать из Североамериканских штатов всё, что у них есть хорошего. Может, и Аляску не придётся продавать.

– Я не считаю, что хорошо митинговать на кладбищах, – заметил папа́, – и Аляска здесь не причём.

– Не причём? Тогда почему мы продаём земли, а они покупают?

– Твой Герцен уже отказался от обвинений. Если ты внимательно читаешь «Колокол», там была заметка, что ему пришли ещё какие-то письма из Иркутска, опровергающие напечатанное осенью прошлого года.

– Пропустил, – признался Саша. – Посмотрю.

– Так что твой Петрашевский неправ.

– Даже, если так, это не причина высылать человека в сибирскую глушь за выражение мнения.

Царь достал из кармана золотые часы на цепочке.

– Мне надо ехать в Кронштадт с Костей. Он будет показывать доки, пароходный завод и корабли.

– Могу я продолжить переписку с Корсаковым в твоё отсутствие?

Царь усмехнулся и махнул рукой.

– Ладно допрашивай! Потом отчитаешься.

– Это обязательно, – пообещал Саша.

И папа́ оставил его одного, точнее наедине с телеграфистом и Никсой.

«Любезнейший Михаил Семёнович! – продолжил Саша. – Не будете ли вы столь добры пояснить, в чём именно заключались 'кляузы», «ложь» и «клевета» политического преступника Петрашевского? Не связано ли это с известной дуэлью между чиновниками Неклюдовым и Беклемишевым?

Не связано ли это с выступлением Петрашевского на похоронах Неклюдова?

Не сохранился ли у вас текст его речи?

Не тот ли это полицмейстер Сухонин, который изъял из главного управления подорожную Неклюдова, когда тот решил уехать из города, чтобы избежать дуэли? Не тот ли это Сухотин, который говорил, что за Неклюдовым много долгов, и его поэтому никак невозможно выпустить. А потом долгов не оказалось, а подорожная так и не всплыла на следствии?

Не тот ли это полицмейстер, который распорядился расставить на всех заставах караульных, чтобы задержать Неклюдова?

Не тот ли это Сухотин, который наблюдал в подзорную трубу за дуэлью с ближайшей колокольни и не сделал ничего, чтобы предотвратить убийство?'

Никса, который дотоле политкорректно молчал, прочитал послание и покачал головой.

– Он всё-таки помощник губернатора, Саш. А если в «Колоколе» действительно клевета?

– Я ему вопросы задаю, а не на виселицу отправляю, – возразил Саша. – Полицмейстер Сухотин, как минимум, должен был после потворства преступлению быть отправлен в отставку. А он у него Петрашевского выдворяет. Ты в курсе, что у нас дуэли запрещены?

– Конечно, – сказал Никса, – но к дуэлянтам всегда относятся мягче, чем к простым убийцам, это же дело чести.

– Если пистолет не зарядили, это уже дело бесчестья, – возразил Саша. – Если принуждали к дуэли, вплоть до того, что не выпустили из города – тоже такое себе.

Ответ от Корсакова пришёл ещё через четверть часа и был краток.

'Ваше Императорское Высочество!

Позвольте мне обдумать ответы хотя бы до завтра, чтобы описать всё подробно и в полном соответствии с истиной'.

«Нет, – написал Саша. – Мои вопросы не столь сложны, чтобы обдумывать их до завтра! Я хочу немедленных ответов. Вечером (по времени Иркутска) можете прислать мне развёрнутый отчёт».

«Пока я могу только сослаться на показания самого Сухотина, который утверждал на следствии, что забрался на колокольню в надежде увидеть кого-то из дуэлянтов и остановить их. А кордоны расставил для того, чтобы задержать должника».

– Это кажется было у Герцена, – заметил Никса.

– Конечно было, – кинул Саша. – Корсаков, как и положено на допросе, старается говорить только то, что нам и так известно.

Вечером Саша пришёл к Никсе с подборкой «Колокола» и «Под суд!» за последние полтора года.

Его интересовала не только Иркутская дуэль, но и всё, что Герцен писал о Петрашевском. Как выяснилось, в основном писал Петрашевский: в пяти номерах (начиная с 1-го августа 1859 по 1 октября 1859) были опубликованы жалобы Петрашевского в Сенат на приговор по его делу, тому, по которому, его приговорили к расстрелу в 1849-м году.

Впрочем, сама жалоба была только в номере от 1 августа, в остальных – приложения, в которых автор занудно, логично и скрупулёзно доказывал, что имеет право обращаться в Сенат и его дело подсудно Сенату, а также цитировал все статьи, на которые ссылался.

Подход Саше очень понравился как юристу.

Самым впечатляющим был тот факт, что Петрашевский столь холодно и профессионально, с чисто юридической точки зрения анализировал собственный приговор к лишению всех прав состояния и расстрелу.

В этом было что-то от Овода Войнич, который командовал собственным расстрелом. Эту книгу Саша прочитал лет в 12, но помнил и ценил до сих пор.

– Приказать принести кофе? – спросил Никса.

– Ага! – кивнул Саша. – И побольше.

И взял лист бумаги, чтобы делать выписки.

Содержание Саше было в общих чертах знакомо, царь пересказывал его весной 1859-го, задолго до публикации.

Но было интересно увидеть оригинальный текст.

Прошение Петрашевского состояло из восьми пунктов и утверждало, что во время следствия и суда над петрашевцами было нарушено примерно всё, что только можно было нарушить в «порядке, формах и обрядах судопроизводства».

Следователями не были приглашены депутаты от сословий, могущие устранить пристрастность допросов.

Интересно, а их вообще-то приглашают когда-нибудь?

– Никса, не знаешь, а депутатов от сословий реально приглашают в суды? – поинтересовался Саша. – На самом деле? Я знаю, что в законе написано.

– Конечно, – сказал Николай. – Губернский предводитель дворянства и по одному из уездных предводителей дворянства, городских голов и волостных старшин. Четверо сословных представителей заседают вместе с пятью судьями, и их голоса обязаны учитывать в приговоре.

– Не так уж плохо. Екатерина Алексеевна придумала?

– Да, это её «Учреждение о губерниях», 1775 год.

– Что бы я без тебя делал!

«Был при производстве сего дела устранён охранительный для обвинённых надзор стряпчих и прокуроров, установленный законами при производстве дел особой важности», – продолжал Петрашевский.

То есть и без прокуроров, и без их помощников. Понятно.

И без защитников – тоже.

«На следствии не было сделано различия между лицами, причастными к делу, и свидетелями по оному», – жаловался автор прошения.

Не были даны очные ставки, несмотря на неоднократные и письменные их требования.

И наконец, его судили военным судом, несмотря на «непринадлежность его ни к одной из категорий лиц, подлежащих таковому суду».

Более того, судили по Военно-Полевому Уголовному Уложению в мирное время, как за преступления, совершённые в войске, находящемся перед лицом неприятеля.

С материалами дела знакомиться не дали, предъявить возражения – тем более, а приговор Генерал-Аудиториата, прочитанный осуждённым на эшафоте, был написан не по форме.

Копии оного приговора им не вручили, и до сих пор его на руках нет, но и на слух было понятно, что приговор не был изложен по пунктам, против каждого пункта по отдельности не были приведены соответствующие статьи законов, не было обосновано применение высшей меры наказания, и не были упомянуты отягчающие и смягчающие обстоятельства.

Этот пассаж остро напомнил Саше лозунг советских диссидентов: «Соблюдайте вашу конституцию!»

– Что там? – спросил Никса. – Я, признаться, прошлой осенью это пролистал, но не стал вникать. Тяжелое чтение.

– Юридические документы на любителя, – улыбнулся Саша. – Привыкнешь.

– И что ты об этом думаешь?

– Полный трэш. Это даже хуже, чем я думал. Как дед мог подписать такое?

Глава 16

– Трэш? – переспросил Никса. – Мусор?

– Чрезвычайно патологический мусор, – уточнил Саша. – Деда, конечно, несколько извиняет то, что он был по образованию инженером, а не юристом, но надо же было подучить российские законы, если уж ты правишь такой махиной. Екатерина Алексеевна тоже юрфак не оканчивала, но всё смотрелось гораздо лучше, по крайней мере, на бумаге.

– На бумаге – да, – усмехнулся Никса. – Зато дела тянулись десятилетиями. Папа́ недавно утверждал решения по случаям двадцатилетней давности.

– Разумеется, нужны реформы, – согласился Саша.

Никса позвонил лакею, послал его за кофе для себя и уселся рядом с Сашей.

– Собираешься героически прочитать? – спросил Саша.

– Мне Кавелин писал об этой публикации, – сказал брат.

– И что писал?

– Примерно то же, что ты говоришь, только гораздо политкорректнее.

Саша порадовался, что у брата прорезалось чувство ответственности.

Подсунул ему номер от 1 августа с жалобой, а сам открыл номер от 1 октября со ссылками на законы.

– Никса, а можно твоего лакея послать в библиотеку Александровского дворца за Военно-Уголовным уставом и Сводом законов Российской Империи, на которые ссылается Петрашевский? А то, может, приврал где.

– Не приврал, Саш. Кавелин бы заметил и написал.

– Он всё-таки специалист по гражданскому праву, а не уголовному. Давай сами всё проверим и убедимся.

– Ну, хорошо. Только ты ему записку для мсье Жилля напиши.

– Всё-таки не есть правильно, что у нас слуги неграмотные, – заметил Саша. – Давай для них воскресную школу прямо в Зимнем дворце сделаем? И всех туда загоним.

– Давай, – сказал брат. – Если захотят.

– Твой подход мне нравится, – заметил Саша. – А то я срываюсь на диктаторские замашки, когда речь заходит о священном прогрессе. Что твой Бакунин!

– «Священный прогресс»? – усмехнулся Никса.

– А как же? Должно же быть что-то святое!

Саша написал записку для библиотекаря Флориана Антоновича Жилля. Даже на французском. Из вежливости. И чтобы продемонстрировать прогресс в языке.

Никса погрузился в чтение.

– Будет непонятно – спрашивай! – сказал Саша.

«Непонятно» наступило довольно быстро.

– Здесь он пишет, что с них взяли подписку о том, что они ничего не имеют прибавить ни к обвинению, ни к оправданию, до того, как предъявили обвинение, – удивился Никса.

– Ага! – усмехнулся Саша. – При первом приводе на допрос. Вообще до показаний. Это всё равно, что пустой лист попросить подписать.

– И что суть обвинения ему до сих пор неизвестна, также, как и всем им, – продолжил брат. – Это как-то странно.

– Не то слово! – сказал Саша. – Может преувеличивает. На подпись, наверное, не дали обвинительное заключение. Что тоже, конечно, мягко говоря, не совсем по закону. Но мы в России, Никса. Здесь законы пишутся только для того, чтобы ими подтираться.

– А ты не преувеличиваешь?

– Со мной бывает. Материалы дела надо смотреть. Кстати, Петрашевский пишет, что им и материалы дела не показали. То есть совсем.

– Это нарушение? – спросил Никса.

– Ни в какие ворота. Судьям было лень даже сделать вид, что они что-то соблюдают.

Саша отметил про себя, что в России века 21-го судьям это обычно не лень. Вообще пытаются судить так, словно действительно судят по закону. Просто законы специфические.

Лакей принёс Военно-уголовный устав и Свод законов в пятнадцати томах, выложив последний на стол аккуратной стопочкой.

– Ого! – прокомментировал Саша. – Знатно Сперанский потрудился. Вполне заслужил Андрея Первозванного. Если бы ещё дед это прочитал, а не только красиво перевесил на составителя свою звезду, было бы совсем хорошо.

– Ну, Саш! – сказал Никса.

– А что?

Николай вздохнул.

И Саша начал сверять статьи со ссылками Петрашевского.

– Ну как? – спросил Николай.

– Политический преступник Петрашевский исключительно аккуратен, – сказал Саша. – Кавелин твой прав.

– Он просит отменить приговор из-за нарушения форм и обрядов судопроизводства, – дочитал до конца Никса.

– Ну, да, по формальным основаниям. И, если всё правда, что он пишет, совершенно прав. Несоблюдение правил подсудности, незаконный состав суда, приговор, составленный не по форме, невручение текста приговора. Одно нарушение права на защиту чего стоит! И сейчас в деле харьковских студентов происходит тоже самое!

Саша покончил со статьями и перешёл ко второй публикации в «Колоколе», от 15 августа, о подсудности Сенату.

Здесь Петрашевский ссылался на Свод основных государственных законов Российской Империи и тоже приводил статьи.

Саша открыл первый том Свода и зачитался.

– Интересная книжка? – поинтересовался Никса.

– Очень. Кто сказал, что у нас нет конституции? Есть, оказывается. Вот же она!

– Там написано, что власть государя ничем не ограничена, – сказал Никса.

– Ну, да! Этим и отличается монархическая конституция: прямо написано об отсутствии пределов монархической власти. Во всех остальных случаях это не пишут. Но и монархической конституцией, оказывается можно подтереться.

– Что ты имеешь в виду?

– Тут интереснейший раздел «О Вере». У нас свобода вероисповедания, оказывается. А старообрядцы-то и не знают. Закон Екатерины Второй о веротерпимости никто не отменял, оказывается. Более того, будущий граф Сперанский почтительно внёс его в сей Свод.

Никса заглянул в книгу.

– Да, мне Кавелин говорил об этом… кажется.

– Двоечник! Как можно такое забыть! Тут и годы петитом. Не с Екатерины началась. 1719-й. При Петре впервые было сказало. Потом подтверждено в 1721-м (при нём же). И при Анне Иоановне. Кто бы ожидал от Бироновщины! И при Елизавете Петровне. И при Екатерине Алексеевне. Боже мой! 1799-й! Это ж Павел! Или я сплю?

– Да, – кивнул Никса. – Павел Петрович. Прадед.

– И при Александре Павловиче, – продолжил Саша. – В последний раз в 1822-м. Но ничто не помешало его проигнорировать!

– Старообрядцы не христиане иноверных исповеданий, не евреи, не магометане и не язычники, – заметил Никса.

– Ага! Еретики, они. На еретиков не распространяется. Из всякого правила могут быть такие исключения, что можно не читать правил.

– Я бы распечатал их алтари, – сказал Никса. – Но у папа́ другое мнение.

– Здесь написано: «Все не принадлежащие к господствующей Церкви подданные Российского Государства пользуются каждый повсеместно свободным отправлением их Веры и богослужения по обрядам оной». По-моему, яснее некуда. Папа́-то, кажется по образованию не инженер?

– В другой статье сказано, что он должен быть защитником православной веры.

– По-моему, это нападение, а не защита. Царским указом запечатали алтари?

– Наверное, – растерялся Никса.

– То есть папа́ воспользовался правом самодержавного монарха, чтобы нарушить основной закон.

– Думаю, иногда нужно это право, – проговорил Никса.

– Может быть. В случае чрезвычайного положения, как скорая помощь для спасения Отечества. И то вряд ли. И точно не направо и налево. И не для того, чтобы ограничивать гражданские права. Знаешь, если я доживу до Госсовета, я туда буду с этой книжкой ходить. Под мышку – и вперёд!

– Ты к тому времени наизусть выучишь.

– Да? Постараюсь. Но изящно открыть сей кирпич там, где закладочка и с выражением зачитать текст будет значительно убедительнее.

Петрашевский покончил с Основным Законом и перешёл к статьям уголовного Уложения 1845 года. И Саша послал лакея к себе за уложением.

Впрочем, автора можно было не проверять. Нигде он ничего не переврал.

Начинал Петрашевский с самых азов: с определения преступления и проступка. И писал, что подача прошения об отмене приговора ни под одно из этих определений не подпадает и запрещена никак быть не может, ибо, что не запрещено, то разрешено.

Сам принцип живо напомнил Саше Перестройку, тогда об этом кричали примерно на каждом углу, ибо в советском правоприменении с этим было не всё в порядке.

– Мне очень нравится, как он строит логические цепочки, – заметил Саша.

Петрашевский снова цитировал Свод законов Российской империи. Том 15. «Свод уголовных законов»: «Кто, потерпев наказание или состоя под оным, найден будет впоследствии невинным, тому возвращаются все прежние права его состояния и наказание не вменяется ему в бесчестье, а с судей, по приговору коих он понёс наказание, производится в пользу его взыскание».

Да, в этом что-то есть. Неправильно приговорили, господа судьи – деньги на бочку.

А так как дед подписал, видимо, и от казны положена компенсация.

– Мне очень нравится, как он работает с кодексами, – поделился впечатлением Саша.

– Изложишь всё папа́? – спросил Никса.

– Непременно.

И Саша пообещал себе купить все 15 томов, чтобы под рукой были.

А, если и приведённых статей мало, писал Петрашевский, то был царский манифест от 27 марта 1855 года, где сказано: «кто за деяния, до обнародования сего манифеста учинённые, будет впоследствии подведён под силу оного и не пожелает тем воспользоваться, тот может в течении одного месяца со дня объявления ему состоявшегося о нём постановления просить о рассмотрении дела его на законном основании. Такие лица, в случае осуждения их, уже не могут подлежать прощению по силе сего манифеста».

И напирал на то, что в месячный срок он успел.

Да, прощения не принял.

Но и не был повторно судим.

А, если не дойдут его жалобы до Сената и дело не будет пересмотрено, писал Петрашевский, то и слова манифеста останутся «прекрасною фразою, лишённою существенного значения, льстиво пощекотавшую слух народный, простым обманчиво приятным колебанием воздуха».

Вместо всей этой витиеватой мути Саше приходило на ум одно простое и ёмкое матерное слово на букву «п», к сожалению, полностью запрещённое Гогелем.

В следующем номере «Колокола» Петрашевский доказывал, что его дело подсудно именно Сенату, поскольку он гражданский и по закону подлежит гражданскому суду. И снова ссылался на Свод законов.

Да, был особый императорский указ о военно-судной комиссии, но он относился только к данному особому случаю, и не имел силы закона.

– Никса, а его прошение вообще поступило в Сенат? Что-то я засомневался. Очень уж он напирает на то, чтобы оно дотуда дошло.

– Не знаю, – сказал Никса, – но ты знаешь, у кого спрашивать.

Между прочим, Петрашевский, строго говоря, не просил о пересмотре дела, он просил только отменить приговор 1849 года.

И этот приговор до конфирмации государем по закону ещё тогда должен был поступить в Сенат, на что есть привилегия дворянская, поскольку речь шла о преступлении государственном и осуждённым грозило лишение всех прав и смертная казнь.

И Саша перешёл к «Колоколу» от 15 сентября с публикацией, полностью состоящей из статей законов.

«Верховная ревизия Суда по делам гражданским, уголовным и межевым принадлежит беспристрастному и нелицемерному Сената правосудию».

Красиво, но не всегда соответствует идеалу.

Покончив с цитатами, Петрашевский перешёл к полемике с неназванными оппонентами, и это было даже интереснее.

«Я считаю вовсе не лишним и для меня не бесполезным разобрать некоторые мнения, которые мне приходилось слышать по поводу сего предмета, – писал он, – мнения враждебные движению моих прошений, хотя не основывающиеся ни на началах юридических, ни на началах политики государственной».

Одно из мнений «замечательное по своей оригинальности» заключается в том, что так как дело петрашевцев получило конфирмацию Е. И. В., то все осуждённые по нему, поставлены вне закона, и ни один закон Отечества не может быть к ним применён.

Общие же положительные отечественные законы применимы к лицам, лишённых прав состояния за воровство, грабёж, мошенничество, конокрадство, а не к лицам, осуждённым по обвинениям против первых двух пунктов.

Первый пункт – это злоумышление против государя и членов императорского дома и поношение их «злыми и вредительными словами». А второй: измена государю и государству.