Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 18

– У Великого князя Константина Николаевича сын родился!

Поздравлять вместе с папа́, мама́ и Никсой поехали вечером, к семи.

– Костя очень хотел, чтобы ты присутствовал, – заметил царь по дороге.

Ехали не в Павловск, а в Стрельну.

В этом дворце дяди Кости Саша, как ни странно, до сих пор ни разу не был.

У входа стояла статуя, которая показалась Саше немного странной: человек на лошади обладал огромными ангельскими крыльями и держал в руке копьё, которым поражал дракона у ног коня.

– Архангел Михаил? – спросил Саша папа́.

– Да, конечно, – кивнул царь. – Архистратиг Михаил. Чему ты удивляешься?

– Странно, что верхом. Он обычно пеший.

Впрочем, он же предводитель небесного воинства, а полководец должен быть на коне.

– На иконах много, – возразил папа́.

Карета остановилась у тройной арки. За ней был виден прямой как стрела канал, ведущий к Финскому заливу.

Они вышли из кареты, и лакей распахнул перед гостями двери во дворец.

Ребёнка Константина Николаевича назвали Дмитрием в честь святителя Дмитрия Ростовского.

Папа́ уже успел назначить новорожденного шефом Мингрельского гренадерского полка и записал его в военно-морской Гвардейский экипаж и Конную гвардию.

Интерьеры были выдержаны в классическом стиле: древнегреческие сюжеты, светлые стены с белой лепниной и гризайлью, потолки с росписями на античные темы.

А также высокие окна с бежевыми шторами, хрустальные люстры и наборный паркет.

Дядя Костя встретил гостей в гостиной с портретом тёти Санни и морским пейзажем с луной и парусником, сам вынес сына и осторожно вручил Саше.

За спиной у Константина Николаевича стоял незнакомый человек лет сорока, с высоким лбом, длинными темными усами и бакенбардами.

Константин Николаевич не торопился его представлять, а влюблённо глядел на сына.

– Смотри, какой большой!

Не-а, маленький. С маленькой головкой и весит от силы четыре кило.

Ребёнок открыл совершенно синие глаза и посмотрел на Сашу.

«Дмитрий, – повторил про себя Саша, – Дмитрий Константинович Романов».

И тут он вспомнил. Кажется, в Перестройку читал об этом.

Дмитрия Константиновича с тремя двоюродными братьями большевики расстреляли, кажется, в январе 1919-го. Во дворе Петропавловской крепости, той самой, с которой сегодня палили пушки, приветствуя его рождение.

Расстреляли как заложников, без суда, на краю братской могилы, уже заполненной трупами. И разумеется соврали, что сделали это в ответ на убийство Розы Люксенбург и Карла Либхнехта в Германии. Решение о расстреле великих князей было принято на неделю раньше этого убийства.

В ответ возмутились даже левые Петербургские газеты. А меньшевик Мартов назвал казнь «гнусностью».

– Саша, что ты увидел? – спросил Константин Николаевич.

И забрал ребёнка.

– Не отпирайся, – добавил дядя Костя, – у тебя всё на лице написано.

– Ты точно хочешь это знать? – спросил Саша.

– Да, хочу!

– Наедине?

– Пошли!

Они вышли на террасу, где для гостей был накрыт стол с фруктами.

Мраморная балюстрада, вид на французский парк, канал и Финский залив вдали, где покачивается яхта «Стрельна».

Запах яблок, апельсинов и ананасов.

Дядя Костя отвёл племянника в сторону.

– Говори!

– Твоего сына расстреляют революционеры у крепостной стены в Петропавловской крепости, – сказал Саша.

– Когда?

– Примерно через шесть десятилетий.

– Значит, ещё есть время.

– Да, время есть, – кивнул Саша. – Но летит быстро. Я второй год пытаюсь здесь что-то изменить. Добился, увы, немногого.

– Не преуменьшай свои заслуги, – сказал Константин Николаевич.

И поискал кого-то в толпе.

Тот самый сорокалетний высоколобый и усатый человек стоял у выхода на террасу и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Пойдём! – сказал дядя Костя.

И решительно зашагал к незнакомцу.

– Саша, разреши тебе представить: это Игнац Земмельвейс!

– Боже мой! Как же я хотел затащить вас в Россию! – улыбнулся Саша.

И протянул руку австрийской знаменитости.

Гость, кажется, немного смутился, но руку пожал.

– Игнац ни слова не знает по-русски, – заметил дядя Костя.

Саша перешёл на немецкий и героически повторил всё тоже самое.

– Я много слышал о вашем методе, – добавил он на том же языке. – Мне ещё два года назад рассказал о нём Николай Склифосовский. Это человек, который открыл возбудителя туберкулёза.

Земмельвейс кивнул.

И даже не упомянул издевательские статьи в европейской прессе. Наверняка ведь видел.

– Мы внедряем ваш метод во всех российских больницах, – сказал Саша.

– Mit Николай Пирогоф? – спросил гость.

– Да, с Николаем Ивановичем.

– Мне кажется, это не совсем мой метод, – заметил Игнац по-немецки.

– Мы его немного усовершенствовали, но основа ваша. Все врачи моют руки с хлорной известью и обрабатывают хлоркой или кипятят все инструменты. Кстати!

И Саша вынул из кармана записную книжку и авторучку.

Вырвал листок и записал адрес Краузкопфа.

Земмельвейс с интересом и некоторым удивлением следил за процессом письма.

– Мы делаем резиновые перчатки для врачей, – объяснил Саша. – Для Пирогова уже готовы. Поезжайте к Краузкопфу, это завод «Российско-Американской Резиновой мануфактуры», он вам сделает перчатки по вашей руке. Я его предупрежу. Пока всё бесплатно. Но нам интересна обратная связь. Напишите мне потом, удобно ли работать.

– Резиновые перчатки?

– Да, тогда руки можно мыть только с мылом, а с хлоркой – уже в перчатках. Меньше будет оппозиция вашим нововведениям со стороны врачей. Мне Пирогов показывал, что происходит с руками после регулярной обработки хлорной известью.

И он протянул Земмельвейсу листок с адресом.

– Вы уже перевезли семью в Россию? – поинтересовался Саша.

– Пока нет, – проговорил Игнац. – Это ещё не решено…

– Как это не решено? Дядя Костя?

– Да, Саш…

– Мы можем подарить герру Земмельвейсу дом в Петербурге?

– Найдём, – сказал Константин Николаевич.

И добавил по-русски:

– Санни от него в восторге: такой добрый, такой обходительный, такой заботливый.

– Это она продавила вызов Земмельвейса?

– Да! Сказала, что он или никто.

– И в русское подданство, герр Земмельвейс, – добавил Саша, вернувшись к немецкому. – Впрочем, это ответственное решение, так что не тороплю. Но я хочу, чтобы вы внедрили ваш метод во всех родильных отделениях всех больниц России. Это большая тяжёлая работа, но это деньги, слава и признание. Берётесь?

– Пожалуй…

– Сашка! – усмехнулся дядя Костя. – Ну, кто выдержит твой напор!

– Министра берёшь на себя?

– Какого?

– А, чёрт! У нас же до сих пор нет министерства здравоохранения! Я год об этом талдычу!

– Начальника департамента Министерства внутренних дел ты имел в виду?

– Да, – вздохнул Саша. – Именно его.

– Я лучше твоему отцу скажу.

– Ты уверен, что лучше? Когда это вниз спустится? Может лучше поедем к начальнику департамента? Я бы один съездил, но у тебя больше политический вес.

– Нехорошо через голову.

– Чёрт бы побрал вашу бюрократию! Ненавижу!

– Можно начать с благотворительных больниц, например, ведомства императрицы Марии.

– Ты гений! – восхитился Саша. – Частный бизнес всегда мобильнее государственного аппарата. С мама́ я поговорю.

– Здесь присутствует принц Пётр Ольденбургский, – добавил дядя Костя. – Попечитель Мариинской больницы.

С папенькой нимфетки Тины Саша был знаком очень шапочно: Ольденбургские регулярно пропадали за границей.

– Пойдёмте, герр Земмельвейс, – сказал дядя Костя. – Я представлю вас императору.

И увёл Венского доктора.

А Саша направился к принцу.

Пётр Ольденбургский выглядел типичным воякой, имел слегка закрученные кверху светлые усы и здорово смахивал на Николая Павловича, которому приходился племянником.

Был в генеральский мундир с эполетами.

Рядом с ним стояла его супруга Терезия, славившаяся язвительностью, саркастичностью и недобрым характером. Дело осложнялось тем, что Саша не понимал, как к ней обращаться. Он помнил, что она Терезия Вильгельмина, но совершенно не понимал, как её правильно величать по батюшке на русский манер. Более того он не был уверен: она «Императорское Высочество» или просто «Высочество». Не дай бог ошибиться!

Скорее всего, всё-таки «Императорское», потому что принц – племянник деда, а значит, «Императорское Высочество», а значит и супруга его высочество «Императорское».

Саша подошёл и поклонился принцу.

– Пётр Георгиевич, могу я просить вас уделить мне несколько минут для разговора?

И вежливо поклонился Терезии Вильгельмине.

– Ваше Императорское Высочество…

Судя по благосклонной улыбке известной фурии, не ошибся.

– Конечно, – кивнул принц.

И Саша начал горячо рассказывать о Земмельвесе, его методе и приезде в Россию, каждую минуту ожидая скептических замечаний принцессы Терезии.

Но она слушала благосклонно.

– Разрешите, я вам его представлю? – спросил Саша. – Дядя Костя только что представил его папа́.

– Хорошо, – кинул Пётр Георгиевич.

Саша увёл Земмельвейса у Дяди Кости с папа́ и представил Петру Георгиевичу и Терезии.

– Прошу меня простить, но мне надо вернуться к моей пациентке, – взмолился врач.

И светская публика его, наконец, отпустила.

– У меня есть ещё одна тема для разговора, Пётр Георгиевич, – сказал Саша. – Но это лучше наедине.

И почувствовал на себе острый взгляд принцессы Терезии.

– Да, возможно Её Императорскому Высочеству тоже будет интересно, – смирился Саша.

– Мы сейчас уезжаем, – сказал принц Ольденбургский, – поэтому не хочешь ли ты заехать к нам на чай?

– С огромным удовольствием! Только у папа́ отпрошусь.

Царь беседовал с дядей Костей. Рядом стоял Никса.

– Папа́, могу я поехать к Ольденбургским? – спросил Саша. – Они меня зовут на чай.

– Да, – рассеянно кивнул папа́, – поезжай!

– И Терезия Васильевна зовёт? – поинтересовался брат.

Ага! «Васильевна», значит!

– Да, – подтвердил Саша.

– Сочувствую, – усмехнулся Николай.

– Надеюсь уйти живым, – в тон ему ответил Саша.

Дача Ольденбургских была дальше от Питера, чем Стрельна, за Александрией и Петергофом, но всё равно рукой подать.

Дом стоял на пригорке и был куда меньше дворца Константина Николаевича. Двухэтажный, с полукруглым порталом с колоннадой. Парадный вход был обращён на север, к Финскому заливу. А вокруг дачи раскинулся ландшафтный парк.

На первом этаже навстречу родителям выбежали две девочки и бросились к папе.

Старшую Саша узнал сразу, несмотря на то, что она выросла и повзрослела со дня Рождения Никсы в позапрошлом году. Это была принцесса Екатерина Петровна Ольденбургская. Та самая нимфетка Тина, на которую он обратил внимание ещё в 1858-м.

Уже больше похожа на девушку, чем на ребёнка. И весьма симпатичную.

Интересно, она всё также влюблена в Никсу?

Второй девочке лет восемь. Очевидно, её младшая сестра – Тереза.

Саша знал, что у четы Ольденбургских есть и сыновья, но либо совершеннолетние, либо совсем маленькие. С гувернёрами, наверное.

Принцесса Терезия с явным отвращением смотрела на то, как её дочери вешаются на её мужа.

– Идите спать! – приказала она. – У нас будет взрослый разговор.

– Ну, почему же? – спросил Саша. – Может быть, барышням тоже будет интересно.

– Ты просил о беседе наедине, – напомнил Пётр Георгиевич.

– Она касается государственных дел, а не личных. Если вашим дочерям будет скучно, они всегда смогут уйти.

– Саша всего на год меня старше, – заметила Тина.

– Чуть больше, – возразил Пётр Георгиевич.

А Саша вспомнил из Шекспира: «Она совсем ребёнок, ей нет ещё четырнадцати лет».

– Хорошо, Тина, оставайся, – улыбнулся принц Ольденбургский.

– Но Тереза пойдёт спать! – отрезала его жена.

Младшая из сестёр надула губки, но послушалась.

И они остались втроём.

На западном фасаде была большая терраса на втором этаже, где и накрыли стол для чая.

Закатное солнце стояло почти на севере, но терраса была открыта и на север, так что на полу лежали длинные тени от стола и стульев.

Снизу доносился запах свежескошенной травы, со стола – аромат земляничного варенья.

– Пётр Георгиевич, как вы относитесь к идее высшего образования для женщин? – спросил Саша.

Принцесса Терезия посмотрела с интересом. Тина широко открыла глаза. Они у неё были голубые, почти синие, как у маленького Дмитрия.

В сочетании с тёмными волосами в этом было что-то Голливудское.

– Хорошо, – сказал принц.

– Да? – удивился Саша.

Он внутренне был готов к тяжёлой борьбе.

– Вы слышали о Наталье Корсини?

– Да, конечно, – кивнул Ольденбургский. – Это дочь архитектора Корсини, которая вольнослушательницей посещает лекции на юридическом факультете нашего университета.

– Она не одна, – сказал Саша. – Я знаком ещё с одной девушкой, которая хочет изучать правоведение. И, в общем, я обещал помочь. Но в университет ей рано, она ещё не окончила свой женский институт.

– Ты можешь назвать её имя?

– Нет. Пока нет. Она скрывает это от отца. Она тайно учит латынь, она тайно читает Чичерина. Назову, но только с её разрешения. И когда придёт время.

– Что за время?

– Пётр Георгиевич! Вы руководите училищем правоведения…

– Саша! Ну, что ты! Это невозможно! Это чисто мужское закрытое учебное заведение! Учащиеся спят вместе в больших дортуарах!

– В чём проблема сделать отдельную спальню для девочек? – поинтересовался Саша.

– Саш, это будет скандал на всю Россию! – возмутился принц. – Ты знаешь, что девицу Корсини Кавелин со Спасовичем провожают на лекции?

– Конечно, знаю, – кивнул Саша. – Но, по-моему, опасность преувеличена. Я недавно встречался в Петропавловской крепости с двумя студентами из Харькова. Они не показались мне людьми, с которыми опасно посадить барышню за одну парту.

– В Петропавловской крепости? – переспросила Тина.

– Да, – кивнул Саша. – Заговорщики, так называемые. На самом деле болтуны, вроде петрашевцев. Только менее серьёзные. А так – хорошие ребята. Узнав о планах освобождения крестьян, стали пить не за революцию, а за государя. Не устаю просить за них папа́.

– Девочки в училище правоведения? – усмехнулась принцесса Терезия. – Действительно, а почему нет?

– В конце концов, можно заставить дежурить на женской половине пару классных дам, – предложил Саша. – Если уж мы так боимся за нравственность воспитанниц. Я уж не говорю, что…

Он покосился на Тину, но всё-таки продолжил:

– … отсутствие женщин никак не исключает разврата.

Принц посмотрел с некоторым удивлением.

– Это неправда, Саш, – наконец, сказал он.

– Что неправда?

– Слухи, которые ходят. Не знал, что ты… эээ… настолько осведомлён.

Тина слушала, явно ничего не понимая. Терезия ухмылялась.

– До меня не доходили, – сказал Саша. – Извините, Пётр Георгиевич, если я вас задел. Просто знаю теоретически, что такое бывает.

– Откуда знаешь?

– Из диалога Платона «Пир».

– Да, греки, конечно…

– И римляне, – заметил Саша.

– Давай на «ты», всё-таки родственники, – предложил принц.

Саша оценил изящный уход со скользкой темы.

– Хорошо, – кивнул он.

И прикинул, что принц приходится ему двоюродным дядей.

– «Дядя Петер» будет нормально? – спросил он.

– Конечно.

– «Тётя Терезия»? – спросил Саша.

– Хорошо, – усмехнулась фурия.

И Саша предположил, что никакая она не фурия, а тайная феминистка.

– Я всё-таки считаю, что для женщин должны быть отдельные высшие учебные заведения, – сказал принц. – Например, высшие женские курсы.

– Есть опасность, что такое образование будет цениться ниже мужского, – заметил Саша. – Это, во-первых. Во-вторых, основать новое учебное заведение с нуля гораздо труднее, чем немного реформировать уже существующие.

Петр Георгиевич с сомнением покачал головой.

– В конце концов, можно открыть женскую школу права при Императорском училище правоведения, – предложил Саша. – Для меня это компромисс, но я готов идти на компромиссы.

– А ты подумал, куда пойдут твои барышни-правоведы, окончив училище? – спросил Пётр Георгиевич.

– Конечно, – сказал Саша. – Я понимаю, что к женщинам-судьям наше общество ещё не готово. Но надеюсь, что лет через двадцать-тридцать дорастёт. За это время наши выпускницы как раз наберутся опыта. Пока юридическими консультантами и адвокатами, ибо впереди судебная реформа.

– Кто же возьмёт женщину присяжным поверенным? – засомневался принц.

– Другие женщины, – сказал Саша. – Думаю, для многих из них комфортнее будет иметь адвокатом человека своего пола. Также, как врачом. А потом, если окажется, что это хороший адвокат – и все остальные.

– Саша! Но воспитанников Училища Правоведения водят в тюрьмы, и это часть учебной практики. Девушкам там не место!

– У нас нет каторжанок, дядя Петер?

– Но это другое!

– То есть на каторгу можно, а на лекцию – нельзя?

Глава 19

– Трудно с тобой, – вздохнул принц.

– Папа́, мне кажется, Саша прав, – сказала Тина.

И принцесса Терезия метнула на неё презрительный взгляд.

– Помнишь, ты мне рассказывал про то, почему ушёл из армии? – спросила девочка.

– Что за история? – поинтересовался Саша. – Расскажете, дядя Петер?

– Она не совсем по теме нашей беседы, – заметил принц.

– Близко, – возразила Тина.

– Да, это было 16 лет назад, – сказал Пётр Георгиевич, – во время службы в Преображенском полку мне пришлось по служебной обязанности присутствовать при телесном наказании женщины: солдаты били её палками по обнажённым плечам. Я тогда прямо с места экзекуции поехал к министру внутренних дел Блудову и сказал, что более не приму участия ни в чём подобном, не принятом ни у одного просвещённого народа, и просил доложить Императору мою просьбу об отставке.

– «Там били женщину кнутом, крестьянку молодую», – процитировал Саша.

– Откуда это? – спросил Ольденбургский.

– Как? – удивился Саша. – Некрасов же!

Принц перевёл взгляд на дочь.

– Тина, ты знаешь это стихотворение?

Она помотала головой.

– Нет, папа́.

– Тина увлекается Некрасовым, – пояснил принц.

– Да, – кивнула девочка. – Я всё перечитала.

– Может быть, не опубликовано, – предположил Саша.

– Тогда бы ходило в списках, – сказал принц. – Но я и в списках не видел.

– Возможно, ещё не написано, – проговорил Саша.

– Ах, да! – усмехнулась Терезия. – Ты же у нас провидец!

– Вам написать полный текст? – поинтересовался Саша. – Перешлёте Некрасову и спросите его ли.

– Пиши! – сказала Терезия Васильевна.

И Саша достал авторучку и записную книжку. Вырвал листок и написал текст, затверженный в девятом классе советской школы:

'Вчерашний день, часу в шестом,

‎ Зашёл я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

‎ Крестьянку молодую.

Ни звука из ее груди,

‎ Лишь бич свистал, играя…

И Музе я сказал: 'Гляди!

‎ Сестра твоя родная!''

Принцесса Терезия пробежала глазами и передала мужу.

– Действительно похоже на Некрасова, – резюмировал Ольденбургский. – И оно уже написано. Кнут заменили плетью в 1845-м. Но, скорее всего, это последние годы царствования Николая Павловича, когда усилилась цензура.

– Почему ты так думаешь? – спросил Саша.

– Он сравнивает музу с крестьянкой, которую секут кнутом на Сенной площади, рядом со Съезжей. То есть поэзия в таком же положении.

– Мне казалось, что оно антикрепостническое, – заметил Саша.

– Конечно, но и против цензуры. Я, признаться, немного балуюсь стихоплётством. У меня стихи не такие, чтобы расчерчивать их красными чернилами цензоров. Но Николай Алексеевич, наверняка сталкивался. Рукопись стихов, как спина казнимого: в кровавых полосах от кнута.

– Вы открываете для меня новые смыслы, дядя Петер, – признался Саша. – Я даже не думал о такой трактовке.

– То есть стихотворение не ваше? – осторожно поинтересовался принц.

– Нет, конечно. Спросите у Некрасова.

И вернул разговор к исходной теме:

– Дед принял вашу отставку?

– Да, – кивнул принц, – и назначил меня членом консультации при министре юстиции и сенатором.

– Какого департамента Сената?

– Первого.

– Административного?

– Да.

– Жаль, – вздохнул Саша. – Мне нужен Пятый.

– Уголовный? Зачем?

– У меня сейчас на столе восемнадцать томов дела, на приговор по которому есть жалоба в Сенат, – объяснил Саша. – Но она, к сожалению, не в Сенате.

Пётр Георгиевич посмотрел с интересом.

– Я слышал об этом деле? – спросил он.

– Ты точно о нём знаешь, – сказал Саша. – Это дело петрашевцев.

– А! Ты читал жалобу Петрашевского в «Колоколе»?

– Да. И она меня, скажем так, впечатлила. И, боюсь, будет на меня влиять. Но зато я знаю, на что обратить внимание.

– Я здесь ничем помочь не смогу, – сказал принц, – я и в первом департаменте попросил освободить меня от присутствия на заседаниях.

– Я пока и не прошу помощи, поскольку не знаю, к каким выводом приду.

– Думаю, я знаю, – усмехнулся принц. – Пытаешься вернуть Петрашевского из Иркутска?

– Из Минусинска, – уточнил Саша, – его сослали дальше. Я заинтересован в его присутствии в Петербурге. Он кажется весьма компетентным юристом.

– Ты, пожалуй, прав, – согласился принц. – Он не из училища правоведения. Но окончил Царскосельский лицей и юридический факультет Петербургского университета.

– Царскосельский лицей, как Пушкин! – восхитился Саша. – Я даже не знал.

– Я попечитель не только училища правоведения, но и Александровского лицея, – заметил принц. – И помню истории некоторых выпускников. Тебе для чего-то конкретного нужен юрист?

– Возможно, я попрошу его помочь с ещё одной жалобой.

– В Сенат?

– Не уверен. Что у нас работает конституционным судом?

– У нас нет конституции, – заметил Пётр Георгиевич.

– У нас есть Свод законов Российской империи, – возразил Саша. – Если закон или указ им противоречит, куда жаловаться?

– Императорский указ?

– Скорее всего.

– Императору, – сказал принц. – А о чём указ?

– О запечатывании старообрядческих алтарей.

– Я лютеранин, – сказал принц, – но я вхожу в Департамент гражданских и духовных дел Государственного совета.

– Думаешь, это надо проводить через Госсовет?

– Государственный Совет, – поправил Пётр Георгиевич.

– Государственный Совет принял решение запечатать алтари?

– Нет, – возразил принц. – Насколько я знаю, решение принимал Секретный комитет.

– Понятно, – сказал Саша. – Не описанный в Основном законе междусобойчик.

– Государь имеет право созывать секретные комитеты, – возразил принц.

– Знаю, – сказал Саша. – Он на всё имеет право. В том числе издавать указы, противоречащие Основным законам. Но заявить о том, что они этим законам противоречат, по-моему, наша обязанность.

– Раскольники – не самые просвещённые люди, – заметил принц.

– Меня совершенно всё равно, насколько просвещены люди, в отношении которых действует незаконный указ, – отрезал Саша. – Да хоть неграмотные! В последнем случае они нуждаются в дополнительном покровительстве закона, как люди уязвимые. Но к старообрядцам это вряд ли относится. Купцов, с которыми я познакомился в прошлом году в Москве, тёмными не назовёшь. Там не только грамота, там немецкий и французский. Но их права нарушаются, а значит, они нуждаются в защите!

– Отмена, разъяснение, ограничение и дополнение прежних законов – часть полномочий Государственного совета, – заметил принц.

– Отлично! – сказал Саша. – Значит, я по адресу. Вы ведь сторонник принципа веротерпимости?

– Мне трудно быть его противником, будучи прихожанином Евангелической церкви в православной стране. Тебе Петрашевский только для этого нужен?

– Не только. Не думаю, что это единственный указ, заслуживающий отмены.

Саша протянул руку через стол.

– Дядя Петер! Мне кажется светлые силы должны вместе держаться.

Принц пожал её.

– Как высокопарно ты выражаешься, Саша! – усмехнулась Терезия. – «Светлые силы»!

– А какие ещё? – спросил Саша. – Светлые силы – это те, кто за свободу и прогресс, тёмные силы – те, что за рабство и мракобесие.

– Не всегда так просто, – заметила тётя Терезия.

– Когда-то я тоже думал, что трудно отличить добро от зла, – возразил Саша. – Ерунда! В сердце компас зашит. Все всё прекрасно понимают. А прочее: лицемерие или частный интерес.

– Или неосведомлённость, – заметил принц.

– С эти соглашусь, – сказал Саша. – Просвещение способствует умалению зла. Так вернёмся к просвещению! Далековато мы ушли от темы.

– В училище правоведения строгая военная дисциплина, – заметила Терезия, – и расписание звонков, почти не оставляющее свободного времени. Это не для девочек.

– Может быть отказаться от военной дисциплины? – спросил Саша. – Зачем она правоведам?

– Не стоит, – возразил принц. – Училище не только образовывает, но и воспитывает.

– Высшие женские курсы можно открыть при моём училище для девиц, – предложила Терезия.

– А что у вас за училище? – спросил Саша. – Простите мне мою неосведомлённость.

– Училище для девиц недостаточного состояния, – объяснила Терезия Васильевна. – После успешного окончания воспитанницы получают право стать домашними учительницами.

– То есть гувернантками, – кивнул Саша. – Тоже хлеб, конечно, но зависимое положение в чужом доме. Возможностей гораздо больше: телеграфистки, телефонистки, машинистки, делопроизводительницы, секретарши. И это всё среднее образование: можно просто открыть дополнительные курсы при вашем училище.

– Саша, не так быстро! – улыбнулся принц. – Телеграфистками женщин не берут.

– Очень плохо. Надо продавливать.

– А телефонисток пока нет, – заметила тётя Терезия.

– Скоро понадобятся, – пообещал Саша. – Число телефонных станций вырастет. Будет спрос. А вы как раз подготовите предложение.

– «Машинистки» – это для работы на твоих чудо-машинках для печати? – спросил дядя Петер.

– Да, есть курсы при морском ведомстве. И для молодых людей, хотя работа женская. Я могу попросить дядю Костю прислать вам моряков в качестве учителей машинописи.

– Моряков… – с сомнением повторила тётя Терезия.

– Ну, почему все сразу думают про разврат! – возмутился Саша.

Терезия Васильевна вздохнула.

– И почему только гувернантками? – спросил Саша. – Число женских гимназий будет расти, понадобятся учительницы в гимназии. Число начальных школ будет расти, крестьянских и мещанских детей надо будет учить грамоте и арифметике. Сейчас бум воскресных школ, и там тоже нужны учительницы!

– Боюсь, мой четырёхэтажный дом, который я купила для моего училища на Каменноостровском проспекте, не вместит все твои проекты, – заметила тётя Терезия.

– Воспитанницы спят в училище? – спросил Саша.

– Да, на верхних этажах.

– Те, кому недалеко, и кто хочет, пусть спят дома и приходят только на уроки, – предложил Саша. – В результате часть дортуаров освободится, и там можно будет сделать дополнительные аудитории. И для высших курсов тоже. Всё равно понадобятся дополнительные помещения. Вы только факультет правоведения потянете, тётя Терезия?

– Ты хочешь что-то ещё?

– Историко-филологический, естественно-научный, математический, медицинский… Вот не знаю, на богословский и философский будем заморачиваться или пока обойдёмся?

Принц расхохотался.

– Извини, – сказал Саша. – Я вижу на полтора века вперёд, так что иногда увлекаюсь. В богословии и философии и правда нет большой необходимости.

– Ты бы ещё инженерный предложил! – усмехнулся Ольденбургский.

– Нет, инженерный надо делать при Николаевском инженерном училище.

– Шутишь?

– Нет.

– Медицинский, наверное, не получится, – проговорила Терезия Васильевна.

– Да, – согласился Саша, – научная база нужна: клиника, морг, анатомический театр. Надо при Военно-хирургической академии пробивать или при универе. То есть оставляем факультеты права, математики, физики и химии и историю с филологией?

– Право и историю с филологией, – сказала Терезия Васильена. – Математика у тебя есть, в школе Магницкого.

– Школа Магницкого пока средняя.

– Можно подумать, что ты на этом остановишься! – усмехнулась тётя Терезия.

– Итак, Первый Гуманитарный Женский Университет принцессы Терезии, – провозгласил Саша. – Дядя Петер, нам разрешение Делянова понадобится?

От общения с Начальником Санкт-Петербурского учебного округа у Саши остались не лучшие воспоминания.

– Я лучше с Ковалевским поговорю, – пообещал Пётр Георгиевич.

Да, с министром народного просвещения договориться, пожалуй, проще.

– Политического веса у тебя хватит? – спросил Саша.

– Надеюсь, – улыбнулся принц.

– В крайнем случае свисти мне: я притащу Никсу и, может быть, дядю Костю.

– Справлюсь, – пообещал Пётр Георгиевич.

Солнце тем временем стремительно падало за горизонт, деревья превращались в чёрные силуэты, и небо окрашивалось багровым, оранжевым и бирюзовым. А на бирюзовой полосе зажглась Венера.

С моря потянуло прохладой.

– По-моему, неплохой проект, – резюмировал Саша. – Только это не решит проблему моей протеже.

– Почему? – спросил принц.

– Она дворянка и папенька у неё генерал. Не позволит дочке идти в училище для бедных. Даже, если при нём образуется женский университет. У меня со школой Магницкого та же проблема. Я задумывал её как всесословное заведение, а получилось нечто весьма пролетарское: дети поповичей, мещан и небогатых купцов. Так что может быть всё-таки Высшие женские курсы при училище правоведения? Не вместо Гуманитарного Университета вашей супруги, а в дополнение к нему?

– Я обдумаю, – сказал принц. – И покосился на догорающий закат.

Саша достал свои многострадальные золотые часы, побывавшие в шляпе и выкупленные графом Строгановым.

Половина одиннадцатого.

– Дядя Петер, если ты меня готов терпеть ещё хотя бы полчаса, я бы предпочёл довести дело до конца, а то как бы оно не закончилось разговорами. Давай план действий набросаем?

Полчаса растянулись на полтора. Тину в приказном порядке отправили спать, на небе высыпали звезды, и раскинулся Млечный путь. Стало совсем холодно.

Но план был готов. Причём большую часть бюрократии брал на себя принц Ольденбургский.

– Знаешь, как теперь тебя называют? – спросил он.

– Даже гадать не хочу.

– «Александр Эгалите»!

– Лучше, чем «Сен-Жюст», – признал Саша. – Хотя свобода для меня важнее равенства.

– Оба кончили жизнь на эшафоте, – сказал принц.

– Это мы ещё посмотрим! – усмехнулся Саша.

Домой он вернулся после полуночи в сопровождении лакея принца.

Гогель посмотрел осуждающе.

– Дядя Петер – очень интересный человек. И с тётей Терезией вполне можно иметь дело, – заметил Саша. – Мы за несколько часов успели основать два новых российских высших учебных заведения. Извините Григорий Фёдорович, я не мог потратить это время на дурацкий сон.

Второго июня был четверг. Несмотря на начало лета, учёбу никто не отменял. На то, что он лёг спать в час ночи никто скидок не делал.

Так что до петрашевцев Саша добрался только во второй половине дня.

В первый том была вложена записка от царя.

'Я не хотел давать тебе дело до твоего следующего дня рождения, – писал царь. – Там есть эпизоды не для пятнадцатилетнего, но граф Строганов считает, что ты достаточно взрослый. Даже слишком для твоих лет.

9000 страниц. Надеюсь, что осилишь'.

Что так останавливало папа́, Саша понял сразу.

Тайный царский агент Пётр Антонелли упоминал о находившемся прямо рядом с домом Петрашевского борделе, усердно посещаемом будущими «политическими преступниками» на предмет спасения и выведения к Свету максимального количества падших женщин.