Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 8

– Все полномочия по управлению Русской Америкой переданы частной Российско-американской компании, – объяснил Рихтер. – И творят купцы всё, что хотят, как в Африканской колонии.

– Привилегии у них, наверное, на освоение Аляски, – предположил Саша. – Монополисты, да?

– Да, – кивнул Рихтер.

– Ну, так! – усмехнулся Саша. – Монополии – зло. Вот, к кому мне приставать с антимонопольным законодательством? Опять к папа́? А был бы парламент, я бы просто внёс туда законопроект.

– Законопроект можно внести в Госсовет, – заметил Никса.

– И насколько это эффективно?

– Ну-у, они и так по уши в делах.

– Вот именно.

– Прежде Госсовета законопроекты рассматривают в департаментах министерств, – уточнил Рихтер.

– Понятно, – сказал Саша. – То есть чиновники. И даже не самые крупные. А чиновники у нас честные и неподкупные, особенно монополистами. А правом законодательной инициативы кто обладает?

– Министерства, – доложил Никса.

– Понятно, – кивнул Саша. – Уроборос. Змея кусает себя за хвост. А мне как-то особенно нужен Валуев.

Солнце клонилось к закату, было тепло, пахло весенними листьями и первыми цветами.

В связи с открытием Павловского вокзала, семейный обед перенесли на час раньше: на пять часов вечера.

Дядя Костя присутствовал. Тёти Санни не было, поскольку примерно через месяц она должна была «разрешиться от бремени», как здесь высокопарно выражались. И великокняжеская чета до сих пор не знала: мальчик или девочка.

УЗИ что ли изобрести?

Мама́ присутствовала. Её беременность уже была заметна, но роды ожидались только осенью, на втором триместре она почувствовала себя лучше и наконец спустилась к обеду.

Разговор вращался вокруг светских тем и маэстро Штрауса.

– Говорят, он влюблён в русскую девушку, – заметила мама́. – Её зовут, кажется, Ольга, и она тоже пытается сочинять музыку. Он даже играл её польку на своём концерте в России, ещё в 1858 году.

– Отлично! – восхитился Саша. – Великий Иоганн Штраус перейдёт в российское подданство!

– Вряд ли, – улыбнулась мама́.

– Хочет остаться в Австрийском? Это потому что у нас со свободой не всё в порядке. А свадьба, когда?

– Боюсь, что не будет свадьбы, – сказала императрица.

– Не хочет женится? – поинтересовался Саша.

– Хочет, даже делал предложение.

– Девица отказала? – ещё больше удивился Саша. – Великому Штраусу? Не поверю!

– Ольга была согласна, – сказала мама́. – Родители отказали. Они дворяне, а он всего лишь капельмейстер. Не захотели принимать в семью «музыканьтишку».

– Что? – переспросил Саша. – Где они увидели «музыкантишку»? Микельанджело они бы тоже отказали? Ибо презренный каменотёс и богомаз. Всё-таки я отказываюсь это понимать! Как же здесь всё поставлено с ног на голову!

Мама́ только усмехнулась и изящно махнула рукой.

А Саша вспомнил о своём письме турецкому Султану. Год уже прошёл. Ну, почти. За это время Саша несколько охладел к Александре Васильевне, но сам принцип никуда не делся. Как и желание утереть нос этим чопорным аристократам.

Принесли красное вино. И налили не только Никсе (ладно, почти 17 лет парню), но и императрице. И она, как ни в чём не бывало отпила пару глотков.

– Мама́, тебе нельзя вино, – вмешался Саша.

– Почему? – удивилась императрица.

– Потому что это может повредить ребёнку.

– Саша! Что за чепуха? Енохин рекомендует пить немного красного. Оно укрепляет организм.

– Мама́, давай не будем про Енохина. Это человек, который верит в миазмы.

– И Здекауэр говорит тоже самое. Вино поднимает настроение, улучшает сон и аппетит. Я чувствую себя лучше.

– Угу! Я помню, как Здекауэр смотрел на нас с Андреевым, когда мы вытаскивали Николу.

Царь внимательно посмотрел на Сашу, потом перевёл взгляд на жену.

И положил ладонь на её бокал.

– Сашка знает, что говорит.

И мама́ пришлось довольствоваться лимонадом.

Саше остро хотелось поговорить с дядей Костей наедине. Но всё не получалось. Обед был недолгим, поскольку Константин Николаевич торопился в Павловск на концерт. И Никса собирался ехать с ним.

Саша спустился их проводить к карете.

– Поедем! – предложил Константин Николаевич. – Если не хочешь на концерт, доедешь до моего дворца, а карета потом вернётся за нами. Вечером чаю попьём.

– Хорошо, – кивнул Саша.

И они оказались в карете втроём.

– Я твою книгу прочитал, – начал Константин Николаевич. – Никса, ведь тоже читал?

– Да, – кинул брат, – даже на одну главу больше.

– Есть ещё одна глава? – поинтересовался дядя Костя.

– Да, – сказал Никса. – Про роль женщин в обществе через 150 лет. Сашка её уже в «Современник» послал. Они там напечатали статью Михайлова на ту же тему.

– В «Современник»… – задумчиво повторил Константин Николаевич.

И покачал головой.

– Я тоже думаю, что цензура не пропустит, – прокомментировал Никса.

– А список остался? – спросил дядя Костя.

– Конечно, – сказал Саша. – Только не список, а печатный экземпляр.

– У меня тоже, – добавил Никса.

– Пришлёшь? – спросил Константин Николаевич.

– Да.

– И что ты думаешь о моей книге? – спросил Саша дядю Костю.

– Пишешь ты хорошо, – сказал Константин Николаевич. – Для твоих лет просто удивительно, всё никак не привыкну. Я её за ночь заглотил. Но она совершенно безумна!

– Это ты главу о женщинах не читал, – заметил Никса. – Она ещё невероятнее.

Саша пожал плечами.

– Представьте себе, что вы живёте в эпоху, скажем, Иоанна Грозного, и вам какой-то безумец рассказывает, что в девятнадцатом веке будут ездить по железным рельсам самодвижущиеся повозки и изрыгать дым, как в аду. А дщери боярские, вместо того, чтобы сидеть в теремах, будут отплясывать на балах до рассвета.

– Иоанн Грозный жил три века назад, а не 150 лет, – заметил дядя Костя.

– Прогресс ускоряется, – возразил Саша. – Нас ждёт век электричества вместо века пара.

– Саш, а ты можешь отдельную главу написать про будущее флота? – спросил дядя Костя.

– Я небольшой специалист по морскому делу, – признался Саша. – Но небольшую, без подробностей, наверное, да.

– Давай! – сказал Константин Николаевич.

Тем временем впереди показался Павловский вокзал с ротондой, «имперкой» на шпиле над ней и высокими окнами в левом и правом крыле. На первом этаже ротонды была открытая сцена, а перед ней толпился народ.

Карета подъехала ближе, и на уже сцене можно было разглядеть оркестр и услышать звуки настраиваемых инструментов. Саша знал, что перед сценой стоят деревянные скамьи, но их не было видно за людьми.

Слушателей, как в начале 21-го века на стадионе. Яблоку негде упасть.

Дядя Костя взглянул на столпотворение и поморщился.

– Мы ненадолго, наверное, – сказал он. – Подождёшь в карете?

– Хорошо.

Так что «Прощание с Петербургом» Саша слушал в экипаже.

Дядя Костя с Никсой действительно надолго не задержались, и были в карете уже через четверть часа.

– Приедем ещё, когда схлынет толпа, – объяснил Константин Николаевич.

И они поехали во дворец.

По дороге Саша успел задать так мучивший его вопрос.

– Дядя Костя от султана пока нет ответа?

– Нет, молчат.

– Почти год прошёл.

– Такие дела быстро не делаются.

– Я понимаю, поэтому в первый раз спрашиваю.

– Это твои дела сердечные? – поинтересовался Никса.

– Не столько сердечные, сколько общественные.

– Да, ладно! – усмехнулся Никса. – Значит, не забыл Александру Васильевну.

– Понимай, как хочешь.

– Абдул-Меджид Первый сейчас не в лучшем состоянии духа, – объяснил Константин Николаевич. – Он дал всем подданным равные права и кодекс Наполеона, построил железную дорогу, провёл телеграф, но не смог справиться с финансами. Два года назад было объявлено о банкротстве султанской казны, и народ перестал уважать своего монарха. Султан больше не занимается государственными делами, запирается во дворце со своими жёнами и, говорят, запил.

– Это бывает с реформаторами, – вздохнул Саша. – У нас-то как с банковым кризисом?

– Будет финансовый комитет по займу.

– В долги, значит, влезем?

– Влезли давно. Вопрос только в том, иметь ли дело и дальше с Ротшильдом или перейти в Baring Hope. И под какой процент занимать.

– Baring Hope – тоже англичане?

– Лондонский банк. Но Хоуп, вроде, шотландец, а Баринг – то ли немец, то ли англичанин.

– Интересно, почему мы у них занимаем, а не они у нас…

– Саш, я прочитал. Ты на несколько страниц расписываешь это в твоей книге. Самые богатые страны те, где есть конституция, закон один для всех, гражданские свободы и демократические выборы.

– Не пропустит цензура?

– Не пропустит, конечно. Разве что с пустыми страницами.

– Ничего, «Колокол» полностью напечатает.

– Сашка! Я тебе покажу «Колокол»!

– Но почему-то банковые кризисы в тех странах, которые проводят реформы, – заметил Никса.

– Не всё сразу, – парировал Саша, – Турция будет богатой. Лет через 150.

– Угу! Только у России проблемы! – усмехнулся дядя Костя.

– Потому что Абдул Меджид уже объявил равноправие и принял кодекс Наполеона, а папа́ – ещё нет.

– Мне кажется, твой отец должен знать, – сказал дядя Костя, – он ведь ещё не читал твою книгу…

– Всё не решаюсь ему показать.

– Я могу показать, – предложил Константин Николаевич.

– Ну, если меня не упекут немедленно в Алексеевский равелин…

– Ты несовершеннолетний. Так что будем надеяться.

Павловский дворец был построен в классическом стиле, с портиками и колоннами. Но смотрелся довольно скромно на фоне роскоши петербургских резиденций: всего-то три этажа да ротонда над главным входом.

Перед фасадом возвышался памятник Павлу Первому, в ботфортах, с тонкой тросточкой и в треуголке: в изящной позе галантного века.

От памятника на газон и дорожку падала длинная вечерняя тень.

Внутри дворец был не менее роскошен, чем Мраморный. Здесь было всё: и наборные паркеты, и мраморные колонны, и гризайль, и позолота, и расписные потолки.

Тётя Санни встретила гостей в парадных покоях и повела в личные комнаты, тяжело неся свой огромный живот, который не могли скрыть складки шёлка.

– Может быть, тебе моего Андреева прислать, когда начнутся роды? – спросил Саша. – Или Баляндина, он у нас занимается антисептикой. Твой Здекауэр, при всём моём к нему уважении, знает хотя бы, что хлорной известью надо руки мыть прежде, чем прикасаться к роженице?

– Пришли, – низким голосом сказала тётя Санни.

И посмотрела с благодарностью.

– Сашка ещё говорил, что на сносях вино пить нельзя, – заметил дядя Костя.

– Это почему? – возмутилась тётя Санни. – Здекауэр говорит, что полезно.

– Санни, кто Николу вылечил? – поинтересовался Константин Николаевич.

Александра Иосифовна громко вздохнула.

Они оказались в светлой комнате с белыми стенами, украшенными зеркалами в обрамлении витиеватых орнаментов, и светлыми мраморными панелями. По обе стороны от центрального зеркала, напротив окна располагались одна над другой по четыре гравюры. Саша сразу узнал эти картины.

– Боже мой! – воскликнул он. – «Афинская школа»! Не ожидал я увидеть здесь уменьшенные копии фресок Рафаэля.

– «Афинская школа», да, – кивнул дядя Костя. – А как ты думаешь, насколько она меньше оригинала?

– Раз в сто, наверное. Это же настенные росписи выше человеческого роста.

– И что расписано?

– Станцы Рафаэля.

– Где?

– Ну, в Ватикане, конечно.

– Ты их видел раньше? – спросил Константин Николаевич.

– Да-а… наверное, в твоём дворце и видел.

– И знаешь, что это фрески, а не гравюры…

– Видимо, ты мне и рассказал.

– Саш, ты не был в этой комнате. Это кабинет Санни, она вообще редко сюда приглашает, даже родственников. И я тебе точно об этом не рассказывал.

– Мне бы твою память!

– Мне бы твою…

– Художественные альбомы есть, – сказал Саша. – Я их иногда смотрю.

– Да, говорят, собираются станцы перефотографировать, – сказал Константин Николаевич, – только ещё не перефоторграфировали. И изданий нет.

– Дядя Костя, ну, ей богу! Что мне стоит в духе в Ватикан слетать!

– Вот именно! – сказал дядя Костя.

И сел на диван.

– Что там будет через 150 лет в станцах Рафаэля? – поинтересовался он.

– Станцы Рафаэля, – сказал Саша. – Те же самые, на прежнем месте.

– А во владении папы останется один квартал Рима, как ты пишешь.

– Не знаю, сколько там кварталов, но мало. Папский дворец, в котором станцы, останется папским дворцом. Копии делали для тебя? Или для тёти Санни?

– Для Павла Петровича, один итальянский мастер. Дед привёз их из своего европейского путешествия.

– Наверное, прадед хотел выглядеть философом, судя по «Афинской школе», – заметил Саша, – а в историю вошёл самодуром и солдафоном.

– Это не вполне справедливо, – возразил Константин Николаевич, – как минимум, ещё главой Мальтийского ордена.

Подали чай. В великолепном синем сервизе с античными фигурками и золотой каймой.

– Саша, – сказала тётя Санни, – а что ты знаешь про моего будущего ребёнка?

– Ровным счётом ничего, – улыбнулся Саша, – даже не знаю, мальчик это или девочка.

– Что тебе нужно для твоих предсказаний? – спросила Александра Иосифовна. – Может быть, руку положить на живот?

– Мне нужно имя, – сказал Саша. – Но я что-то смогу сказать только, если ваш ребёнок оставит след в истории.

– Мы ещё не решили, как назовём, – сказал дядя Костя.

– Значит, не сейчас.

Саша отпил чаю и принялся за клубничное варенье.

– Дядя Костя, а мы Аляску продавать собираемся? – спросил он.

– Эээ… – сказал дядя Костя.

– Ну, что мне стоит слетать в духе на заседание Госсовета! – улыбнулся Саша.

– Я ему сказал только про ревизию, – признался Никса.

– Никса, дважды два равно четыре, – заметил Саша. – На Аляску отправляют ревизию, при этом банковый кризис, денег в казне нет, а значит они очень нужны, поскольку «наше положение ужасное».

– Прекрасная у тебя память, – заметил дядя Костя. – Да, положение страшное.

– Работает финансовый комитет по займу, – продолжил Саша, – потому что нам срочно надо перекредитоваться. А вот Североамериканские штаты уже прикупили Луизиану, а потом взяли на себя долги присоединённого Техаса. Так что, может, и Аляску прикупят.

Дядя Костя молчал.

– Твоя идея, да? – поинтересовался Саша.

– Саша! Аляска убыточна! У нас больше денег уходит на то, чтобы её удержать, чем она приносит. А Североамериканские штаты постоянно округляют свои владения. Саш! Они возьмут у нас эти колонии, и мы не сможем их вернуть!

– Чемодан без ручки, понимаю, – сказал Саша. – И сколько дают за неё? Хоть миллионов семь дают?

– Пока пять. Им тоже не особенно нужна эта ледяная пустыня.

– Понятно. Зато мы платим маэстро Иоганну Штраусу, как я слышал, по 22 тысячи рублей в год: три министерских оклада.

– Скорее, два, – заметил Константин Николаевич.

– Тоже ничего. Он хоть окупается?

Дядя Костя слегка завис.

– Вроде да…

– Замечательно! – усмехнулся Саша. – Сколько стоит билет?

– Головнин что-то говорил про рубль за вход…

– Это твой секретарь?

– Да, – с видимым отвращением проговорила тётя Санни, – секретарь.

– Ок, – сказал Саша. – Вместимость нового зала, как я слышал 3000 мест. Сколько раз в неделю выступает маэстро?

– Не знаю, – признался дядя Костя.

– Шесть раз в неделю, – сказала тётя Санни.

– Что бы я без тебя делал! – восхитился Саша. – Итак прикидываем… Сколько длится сезон? Четыре месяца?

– Да, – кивнула Александра Иосифовна, – Примерно с середины мая до середины сентября.

– Ну, грубо считая, 100 дней. 3 тысячи рублей в день, по минимуму. Ибо рублёвые билеты, наверняка, самые дешёвые. Аншлаг у него всегда, как я понимаю. 300 тысяч рублей в год. Из них 22 тысячи рублей маэстро. Даже, если остаётся за вычетом прочих расходов тысяч 250 – всё равно ничего так. В десять с лишним раз больше вложенного.

– По сравнению с долгом в 20 миллионов – это всё равно капля в море, – заметил дядя Костя.

– С миру по нитке – нищему рубаха, – сказал Саша. – Штраус что один такой? Мы не наскребём по миру 100 Штраусов?

– Штраус – один, – возразила тётя Санни.

– Король вальсов – один, – согласился Саша. – Но есть предприниматели Нобель и Краузкопф, есть учёные Якоби и Ленц, а в Австрии живёт врач Земмельвейс, который снизил смертность рожениц в своей клинике до еле заметных процентов. Как тебе снижение детской смертности в разы? Причём обойдётся гораздо дешевле Штрауса.

– Им всем надо сначала платить, – заметил Константин Николаевич, – а потом уже их затеи что-то принесут.

– Разумеется, в бизнес надо сначала что-то вложить, а потом уже ждать прибыли, – согласился Саша. – Но кредит, дядя Костя, ты меня извини – это договор кретина с бандитом.

Константин Николаевич хмыкнул.

– И кретины здесь мы…

– А бандиты – лондонские банки.

Константин Николаевич достал из ящика письменного стола капитанскую трубку и вознамерился набить её табаком.

– Дядя Костя, при беременных нельзя курить, – заметил Саша.

– Чтоб тебя! – воскликнул Константин Николаевич.

И бросил трубку на стол.

– Саша, а что за Земмельвейс? – спросила тётя Санни.

– Врач-акушер, венгр по происхождению, сейчас работает то ли в Вене, то ли в Будапеште. Основоположник асептики, которую мы сейчас применяем с Пироговым в хирургии. Точнее, Николай Иванович применяет. Земмельвейс заставил своих подчинённых перед тем, как принимать роды, мыть руки хлорной известью, и смертность от родильной горячки упала раз в 20–30.

– Интересно, – сказала Александра Иосифовна и посмотрела на свой живот.

Глава 9

– Это тот самый метод, который позволил Пирогову снизить смертность после операций в несколько раз? – спросил дядя Костя.

– Он самый, – кивнул Саша. – Но до родильных отделений у нас руки не дошли. Здесь надо гореть этим делом, чтобы преодолеть сопротивление консервативного медицинского сообщества. А Пирогов – хирург, а не акушер.

Тётя Санни задумалась.

– А мы разбазариваем людей! – продолжил Саша. – Вот на кой хрен Штраусу не дали жениться на его Ольге? Это бы привязало его к России.

– Родители отказали, ты же слышал. Это их право.

– Почему мы вспоминаем о правах только, когда речь идёт о правах рабовладельцев?

– Тебе бы в «Колокол» писать, – заметил Константин Николаевич.

– Так уже! – усмехнулся Саша. – Папа́ не даёт, так что пока пытаюсь в «Современник» и твой «Морской сборник».

– Она не рабыня, но они родители, – заметил дядя Костя. – Это их права, они записаны в законе, и мы ничего не можем поделать.

– Правда? – усмехнулся Саша. – А если папа́ придёт к этим высокомерным господам и скажет: «Для вашей дочери есть отличная партия: граф Штраус Иван Иванович. Вы как?»

Дядя Костя рассмеялся.

– Ну, какой граф, Саша! Он даже не дворянин! Он всего лишь капельмейстер.

– Папа́ не может сделать его графом?

– Саша, это смешно! Ну, какой он граф!

– Чем он хуже поповского сына Сперанского?

– Сперанский оказал неоценимые услуги России.

– Услуги разные бывают. Сотни тысяч рублей доходов в казну – тоже неплохая услуга. Кто известнее в мире: Штраус или Сперанский?

– Это вообще не при чем.

– Ну, конечно! У России свой путь! Хорошо, не настаиваю на графском титуле. Папа́ не может сделать его дворянином?

– Это против правил. Дворянство дают чины и ордена.

– И монаршая воля, – заметил Саша. – Должен же быть какой-то толк от самодержавия!

– Ты готов девицей Смирнитской торговать, – заметил Константин Николаевич.

– Торгуют ею её родители, – возразил Саша. – А я пытаюсь устроить счастье, не забывая о благе России. Ты даже помнишь её фамилию?

– Господин Штраус пытался просить меня о содействии своему браку.

– Да? И ты его послал?

– Я посоветовал увезти девицу, у нас так многие делают.

– Угу! Древний восточный обычай: похищение невесты. Обещал прикрыть?

– Намекал на это. Но что-то у них не сложилось.

– То есть, дядя Костя, давай я это на русский неполиткорректный язык переведу. Тебе было легче подстрекать иностранного гражданина к уголовному преступлению, чем попросить своего брата дать ему дворянство и попросить за него совершенно законным путём?

– Твоего отца было бы гораздо труднее уговорить на это, чем меня, у Саши более консервативные взгляды.

– А благо Родины? – поинтересовался Саша. – Разве это для нас не священная корова? Например, приходит папа́ к Ольгиным родителям: «Любезнейшие господа Смирнитские! Родина зовёт! Если бы у нас была война, вашим долгом было бы отдать Отечеству своего сына, но, слава Богу, у нас мирное время, поэтому вы просто обязаны пожертвовать России вашу прекрасную дочь. Дело вот в чём. Бывший австриец, а ныне русский дворянин Штраус Иоганн Иоганнович просит её руки. Понимаю, что он невысокого рода, но только вы можете спасти Россию от банкового кризиса, пожирающего наши финансы!»

– Тебе бы только смеяться, – буркнул Константин Николаевич.

– Боже упаси! Я совершенно серьёзен. Хочешь я набросаю список людей, которых нам надо сманить в Россию?

– Ну, давай, – усмехнулся дядя Костя.

– А Земмельвейс там будет? – спросила тётя Санни.

– Конечно, – кинул Саша, – второй строчкой после Штрауса.

– Как его точно зовут?

– Не помню, но у меня записано. Я тебе пришлю.

– А кормить твоих гениев на что? – вздохнул Константин Николаевич.

И совершенно по-купечески потёр друг о друга большой, указательный и средний пальцы правой руки.

– Ладно, берите кредит, – смилостивился Саша. – Но хоть потратьте с толком! И это будет последний кредит в нашей жизни.

– Что-то мы далеко от Аляски ушли, – заметил Константин Николаевич.

– И то верно, – согласился Саша. – Буду рад подробностям.

– Сашка! – вздохнул дядя Костя. – Наши колонии в Америке слабы и беззащитны, местные индейцы – колоши – лучше вооружены, отважны, более искусные стрелки и куда многочисленнее, чем наши поселенцы. Там русских до сих пор меньше шести сотен человек. Никто не хочет переезжать на Аляску.

– То, что наши поселенцы хуже вооружены, конечно, позор на наши головы, – заметил Саша.

– Ты думаешь, мы туда деньги не вкладываем? Вкладываем постоянно! Все наши кругосветные путешествия предприняты только ради Русской Америки. Ты говорил «чемодан без ручки»? Хуже! Это бездонная дыра.

– И на что деньги идут? – спросил Саша.

– На всё, вплоть до продовольствия. Там же не растёт ничего.

– А пытались?

– Конечно! Ещё Григорий Шелихов более полувека назад.

– Кто это?

– Купец и мореплаватель, основатель первых русских поселений. Они с Голиковым ещё у прабабки деньги просили на освоение Русской Америки. Ты же почитаешь Екатерину Великую?

– Да, конечно, – кивнул Саша, – за переписку с Вольтером и попытки вестернизации. А кто такой Голиков?

– Купец. Компаньон Шелихова. Участвовал в основании Российско-американской компании вместе с Шелиховым и Резановым.

– Погоди! С Николаем Резановым?

Это имя ассоциировалось у Саши исключительно с рок-оперой «Юнона и авось».

– Ну, хоть о нём ты слышал! – хмыкнул дядя Костя.

– Это не тот Резанов, который хотел жениться на пятнадцатилетней дочке коменданта Сан-Франциско?

– Ты знаешь такие подробности?

– Ну, что мне стоит слетать в духе на американское побережье и посмотреть, что там творилось полвека назад!

Дядя Костя усмехнулся и с вожделением посмотрел на свою трубку, из которой вывалилось на стол несколько крупинок табака.

– Ты знаешь, а кажется что-то такое было, – заметил Константин Николаевич, – Резанов, вроде, просил у дяди Александра разрешение на брак с католичкой и испанской подданной.

– Калифорния принадлежала Испании? – спросил Саша.

– Тогда, да.

– И что ответил Александр Павлович?

– Не помню, но брак почему-то не состоялся.

– Резанов умер по пути в Петербург, – сказал Саша. – От воспаления лёгких, кажется.

– Между прочим, это можно проверить, – заметил дядя Костя. – Наверняка сохранился архив семьи Резанова.

– Проверяй! – улыбнулся Саша. – Мне самому интересно, насколько верны мои прозрения. Кстати, девушку звали Кончита. Она так и не вышла замуж и стала монахиней.

– Проверю, – пообещал дядя Костя. – Между прочим, до Калифорнии Рязанов инспектировал северную Русскую Америку и нашёл её в ужасном состоянии. Дело в том, что продукты везли им через всю Сибирь и Охотск, а потом морем. На дорогу уходили месяцы, продукты портились, и наши колонисты в Ново-Архангельске буквально вымирали с голоду. Он и в Калифорнию пошёл за продуктами для наших колоний.

– На двух судах, – сказал Саша. – Одно называлось «Юнона» и второе «Авось».

– Верно, – проговорил дядя Костя, – «Юнону» он купил у американского торговца вместе с грузом продуктов, и тут же отдал продукты поселенцам. Но этих продуктов не хватило бы до весны. Поэтому он приказал построить ещё одно судно: «Авось».

– Дядя Костя, давай вернёмся немного назад. Что ответила просителям Екатерина Алексеевна?

– Прабабка, в отличие от некоторых наших ретроградов твёрдо стояла на ногах, – заметил Константин Николаевич. – Отказала. И добавила, что «Американских селений примеры не суть лестны, а паче невыгодны для матери земли, а много распространение в Тихое море не принесёт твёрдых польз». Торговать, знаешь, одно дело, а владеть – другое. Она считала, что Россия – континентальная держава и должна отказаться от присоединения далёких заморских территорий. Гораздо разумнее сосредоточиться на укреплении наших позиций на Дальнем Востоке, в Сибири и Средней Азии.

– Там тоже не всё радужно, – заметил Саша, – рядом огромный Китай и набирающая сил Япония.

– Китай слаб, не говоря о Японии, – возразил Константин Николаевич.

– Это сейчас, – сказал Саша.

– Именно сейчас. Я помню главу твоей книги о «тиграх» Восточной Азии. Кстати, продажа Аляски не вполне моя идея. Впервые её высказал Муравьёв-Амурский лет семь назад, ещё при жизни папа́.

– Генерал-губернатор Восточной Сибири?

– Он самый. Граф Николай Муравьёв-Амурский.

– Родственник Михаила Бакунина.

– Да-а, политический преступник Бакунин приходится ему каким-то родственником.

– Как причудливо тасуется колода, – заметил Саша.

– Так вот, по мнению Муравьёва-Амурского продажа Аляски неизбежна и является для нас наилучшим выходом, потому что с изобретением и развитием железных дорог стало очевидно, что Северо-Американские Штаты распространятся по всей Северной Америке, и им всё равно придётся уступить наши североамериканские владения. А продажа Аляски позволит нам укрепить наши позиции на азиатском побережье Тихого океана перед лицом британцев. Мы допустили вторжение англичан в эту часть Азии, но ещё можем поправить дело тесной связью с Северо-Американскими Штатами.

– Дружба между странами довольно недолговечная штука, – заметил Саша. – Сегодня с одними воюем, завтра с другими.

– Горчаков одобрил эту идею.

– Министр иностранных дел?

– Разумеется.

– Муравьёв-Амурский – заинтересованное лицо, – сказал Саша. – Восточная Сибирь ведь тоже дотационный регион?

– Да, туда тоже утекают деньги.

– Понятно. Генерал-губернатор Восточной Сибири доблестно сражается за финансовые потоки.

– Граф – честный человек.

– Так он же не в свой карман… надеюсь.

– Его заинтересованность не отменяет тяжёлое положение наших американских земель. Я тебе не рассказал про сельское хозяйство.

– Ничего не растёт, – сказал Саша.

– Да, и людей нет, чтобы выращивать. Прабабка не дала Шелихову денег, но отправила на Аляску несколько семей крестьян, сосланных в Сибирь на поселение. Не получилось у них никакого земледелия.

– С тех пор наука ушла далеко вперед, – заметил Саша. – Думаю, агрономия тоже. Пшеница не растёт? Можно попробовать посадить что-то ещё.

– Пробовали. Точнее собирались провести опыты по выращиванию овса и ячменя. Не нашлось людей. Если бы там были крестьяне из наших хлебородный губерний, может быть у них бы и получилось, но поселенцы – бывшие горожане, которые плуг от сохи не отличат.

– А теплицы построить? – спросил Саша. – Я слышал, что у нас находились умельцы, которые выращивали ананасы в Москве. Пятьдесят седьмая параллель. Там шестидесятая. Невелика разница.

– Для этого нужны компетентные люди, которые бы согласились туда ехать. А для этого им нужно платить. И много. Аляска и так сжирает у нас по 200 тысяч серебряных рублей в год.

– Нехило! – вздохнул Саша. – Хотя, видимо, меньше, чем приносит маэстро Штраус. Но еду, в конце концов, можно южнее покупать, по примеру Резанова. Есть то, что Аляска продаёт? Морской зверь, например?

– Был когда-то, – сказал дядя Костя, – теперь мало. Надо искать их на островах. Так что больше промысел не окупается.

– Понятно, – усмехнулся Саша, – всех перебили.

– А торгует Аляска чаем, – беспощадно продолжил Константин Николаевич.

– Чаем?

– Китайский чай возят в Охотск на судах Российско-американской компании и продают его индейцам за пушнину. Это уже половина выручки.

– Ты очень убедителен, – сказал Саша. – У вас там уже консенсус по поводу продажи?

– Почти. Есть, конечно те, кто ссылается на деда: «Где поднят российский флаг, он не должен быть спущен, любой клочок земли, куда ступила нога русского солдата, должен остаться нашим». Но ты же предпочитаешь более рациональные аргументы.

– Их вовсе нет? – поинтересовался Саша. – А разработка руд? Там нет полезных ископаемых?

– Есть, но разрабатывать их не выгодно. Доставка нужных материалов и рабочих будет стоит огромных денег, не говоря о вывозе руды. И нет ни малейшей надежды, что когда-нибудь будет окупаться, разве что в этих местах будут открыты богатые золотые россыпи.

Саша попытался спрятать улыбку и отвёл глаза.

Дядя Костя был слишком увлечён своими аргументами, чтобы заметить, зато Никса посмотрел внимательно.

– Значит, всё уже решено? – спросил Саша.

– Отложено до 1862 года, когда заканчиваются привилегии Российско-американской компании.

– На два года, – проговорил Саша.

– Примерно, – кивнул Константин Николаевич. – Кстати, это всё секретно. Никому не пересказывай нашу беседу.

– Конечно, конечно, – сказал Саша. – Государственная тайна. Я-то не скажу. Но не могу обещать, что не найдётся ещё кого-нибудь, умеющего сложить два и два.

В Царское село возвращались вдвоём с Никсой в карете Константина Николаевича.

– Сашка! – усмехнулся брат. – Там есть золото, да?

– Там не только золото, – признался Саша. – Там много чего. Мне надо поговорить с отцом. Наедине.

– В кои-то веки вы с дядей Костей не заодно, – заметил брат.

Приехав домой, Саша отыскал тетрадь с записью, сделанной почти два года назад после урока микроскопии со Склифосовским. После описания эксперимента было написано: «Асептика. Игнац Филипп Земмельвейс. Профессор гинекологии в университете Пешта. Автор лекций, опубликованных в Венгерском медицинском журнале. До этого служил старшим ординатором в Центральной Венской больнице и смог снизить смертность среди рожениц от родильной горячки в десятки раз, приказав акушерам мыть руки в растворе хлорной извести».

И послал записку тёте Санни с именем и подробностями.

Никса был оперативен. Царь зашёл уже на следующий день, причём сразу после урока. Была химия, которую Саша успел полюбить за её практичность и пользу для бизнеса.

Ходнев вскочил навстречу папа́.