Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 13

'Ваше Императорское Высочество! – писал Штраус.

Я приблизительно понимаю, что написала об истории Ольгина мать.

Но между мной и Мари Френкель практически ничего не было и ни я, ни моя семья никогда не признавали её той, что предназначена для меня.

Меня познакомили с ней в Москве, мы гуляли несколько раз наедине, и вот однажды, едва я переступил порог их дома, её отец Самуил Френкель бросился ко мне с распростёртыми объятиями и объявил гостям о нашей помолвке. А я счёл невежливым публично опровергнуть его слова и заявил господину Френкелю, что мне нужно дождаться благословения матери.

Матушка моя посокрушалась, но написала, что жениться необходимо, чтобы соблюсти приличия.

Я просил позволения на брак у вашего отца и получил согласие. Всё было готово, а мне ничего не оставалось, кроме как умолять о помощи нашего посла в России графа Сечени, которому я посвятил несколько музыкальных произведений.

Граф добился моего ареста по запросу Австрии и экстрадиции в Вену.

Согласитесь, Ваше Высочество, что в этой истории нет моей вины, другие люди сбили меня с толку, а я сам решил, что обязан заключить вынужденный брак, чтобы исполнить волю моей матери.

Относительно моего происхождения – правда. Но в католичество перешёл ещё мой прадед Иоганн Михаэль Штраус из Буды, в прошлом веке.

Преданный вам Иоганн Штраус'.

'Ваше Императорское Высочество! – писал Лев Соллогуб. – Иоганн, конечно, не лишён недостатков. Он недостаточно решителен, и ему трудно отказывать людям.

Белёвский купец Самуил Френкель вознамерился женить его на своей дочери Марии, которая была влюблена в маэстро. И придумал для этого не самую честную интригу, публично объявив о помолвке.

Иоганн сначала написал своей матери, надеясь, что она не даст ему благословения. Но она ответила, что он должен жениться.

Потом он написал вашему отцу и попросил разрешения на брак, в надежде, что государь откажет, но Его Императорское Величество согласился.

Так что Иоганну пришлось прибегнуть к помощи австрийского посла. Австрийцы объявили его важным государственным преступником, а наши жандармы арестовали по австрийскому запросу, и он был выдан Австрии и экстрадирован в Вену.

Но никакой он не преступник.

Во время волнений 1848-го он был на стороне восставших, играл «Марсельезу» и написал несколько революционных маршей и вальсов. Но это и всё.

После окончания смуты он был привлечён к суду, но, в конце концов, оправдан.

Его участие в политике в 1856-м, когда произошла история с Френкель, есть чистая фантазия'.

Последним пришло письмо от Ольги.

«Да, я знаю про эту историю, – писала Смирнитская, – я упрекала его за неё, но он смог оправдаться. Жан, к сожалению, не обладает сильным характером и подвержен влиянию, как я уже писала, но иногда умеет справляться с последствиями собственной нерешительности».

Что ж, будем работать с возражениями клиента.

И Саша сел за ответ. Писать решил по-русски.

'Любезнейшая Евдокия Акимовна!

Я действительно не знал об истории с несостоявшимся браком Штрауса с Марией Френкель. Это моё упущение.

Теперь знаю. Я попросил изложить её три независимых источника. И теперь, надеюсь, составил об этом достаточно объективное представление.

Штраус тут, скорее жертва мошенничества, чем циничный совратитель. Он был желанным зятем для Самуила Френкеля и женихом для его дочери, так что отец семейства применил не самые честные методы, чтобы заставить Штрауса жениться.

Да, слабость характера Иоганна, конечно, сыграла роль. Он не решился отказать сам и надеялся сначала на спасение от матери, потом ждал отказа от моего отца, но все оставили ему нежеланную свободу выбора.

Обратиться при данных обстоятельствах за помощью к послу – это весьма остроумный ход, который свидетельствует о том, что он всё-таки способен добиваться своего и действовать самостоятельно, если нет другого выхода.

Такому человеку нужна рядом сильная женщина, способная говорить «нет» за него.

Я посмотрел вчера на вашу дочь. Конечно, первое впечатление обманчиво, но мне кажется, что она справится.

Ещё больше меня обнадёживает то, что у неё столь сильная и отважная мать, решившаяся писать без разрешения члену императорской фамилии и высказывать взгляды, которые ему вряд ли понравятся.

Для такой женщины должно быть очевидным, что слабость характера мужа не есть недостаток. Иначе семейная жизнь превратится в вечную борьбу за власть, что не соответствует моим представлениям о счастье.

Мой дед смог привлечь в Россию Ленца и Якоби, и это один из лучших его даров своей Родине. К сожалению, недооценённый.

Я хочу продолжить эту славную традицию.

У меня есть проект по привлечению в Россию талантливых людей. Идея одобрена папа́. Список уже частично готов.

Я не знаю, сколько там дворян и сколько представителей той национальности, которую вы столь не любите. Не проверял, это не было для меня критерием.

Зато все зарабатывают на хлеб своим трудом.

Иоганн Штраус там на первом месте. Не по значимости, а потому, что он уже в России, и есть то, что его связывает с нашей страной, кроме огромных окладов за выступления.

Мы должны показать миру, что талантливым людям у нас хорошо, комфортно, свободно, сытно, что их здесь будут холить, лелеять и закрывать глаза на такие мелочи, как происхождение.

Это дело государственное, и я бы не хотел, чтобы мой проект потерпел крах в самом начале.

Что касается жизни на заработки, у вас странный взгляд на вещи. Нашему миру предстоят тяжёлые социальные потрясения. В Европе это уже началось, в России начнётся позже, но будет куда разрушительнее.

Когда свидетельство о собственности становится бумажкой в архиве, интересной только историкам, когда вы теряете родину, положение в обществе и социальный статус, когда вы меняете свои бриллианты на кусок хлеба – только дело в руках может спасти. И нет ничего надёжнее.

И тогда мальчик из «вечно странствующего народа» берёт свою скрипочку, на которой его научили играть мудрые родители, знающие как непрочно всё в этом мире, идёт на площадь, поднимает смычок, ведёт по струнам и знает, что не умрёт с голоду.

Состояние можно промотать, а можно приобрести своим трудом, и как бы вам на склоне лет не позавидовать состоянию герра Штрауса.

Я конечно буду добиваться того, чтобы всякому человеку из моего списка при переезде в Россию дарили особняк, мне кажется – это будет неплохим стимулом, но, право слово, мастерство всё равно надёжнее.

Что касается народа, именуемого вами столь изысканно.

Штраус не вполне к нему принадлежит, ибо крещение принял ещё его прадед в 18 веке.

К святым апостолам вы также относитесь? Они же все из «вечно странствующего народа», и их предки не принимали крещения, только они сами, под угрозой гонений и несмотря ни на что.

Я представил к себе, как к пращуру моему Петру Великому приходят и говорят:

– Вице-канцлер-то твой, Пётр Шафиров из вечно странствующего народа.

Я посмотрел на себя в зеркало, пытаясь найти сходство с Великим Государем. И знаете: нашёл. Выражение лица.

Пётр Алексеевич, возможно, поверил наветам, потому что вором должен быть потомок евреев, а не чистокровный русский Александр Данилович Меньшиков, которому Шафиров пытался помешать отнимать земли у казаков города Почепа.

И, если Пётр и был в плену стереотипов, я не повторю его ошибку.

Так что человек, для которого я прошу руки вашей дочери, совсем не так плох. Вы войдёте в историю, Евдокия Акимовна, но не благодаря вашему состоянию, дворянству по мужу и наследству, полученному от отца, а только благодаря любви Иоганна Штрауса к Ольге Смирнитской.

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Евдокия Смирнитская тянула с ответом, и Саша решил, что у него есть другие дела, кроме устройства брака Штрауса.

Всё равно золото на Ваче ещё не нашли.

Следующую неделю он употребил на работу в Архиве Правительствующего Сената с Чичериным, что давно планировал.

– Давайте начнём с межевых инструкций, которые вы упоминаете в вашей статье, – предложил Саша, когда они сели за стол в помещении архива.

Сенатский архив находился в полуподвале, так что света не хватало, несмотря на дневное время и пришлось зажечь свечи.

– Вы очень обтекаемо про них, – заметил Саша, – но явно намекаете на некие зияющие высоты.

– «Зияющие»? – переспросил Чичерин.

– Именно, я не оговорился. Высоты порою именно что зияют.

– Не так уж обтекаемо, – заметил Борис Николаевич. – Кстати, они изданы.

– Угу! – вздохнул Саша. – Можно было в библиотеке взять, а не тащиться в архив.

– Здесь оригиналы, – возразил Чичерин. – Это по-своему интересно.

«Архивный юноша» принёс обе межевые инструкции 1754 и 1766 годов.

Обе довольно толстые, больше сотни страниц точно.

– Что ж, давайте полюбуемся на подписи наших великих императриц, – предложил Саша и открыл документы на последних страницах.

Елизавета Петровна подписывалась «Елисавет». Точнее хорошо читалось только «Елиса», написанное не слишком аккуратными полупечатными буквами, а потом смутно угадывалось «Петровна», но было неразборчиво. Зато по поводу почерка Саша мог больше не комплексовать.

Зато Екатерина Алексеевна подписывалась великолепно, почти как папа́.

– Никогда не держал в руках оригиналы, – заметил Чичерин. – Спасибо вам за этот визит, Александр Александрович.

Саша кивнул и открыл первую страницу инструкции Елисавет Петровны.

Текст восемнадцатого века. Не разбитый на абзацы, хотя и разделённый на статьи. И на том спасибо. Хоть оглавление есть.

Кроме датировок от Рождества Христова, встречаются даты от Сотворения Мира. И понимай, как хочешь. Хотя можно догадаться, конечно, что 1727 – это несколько позже, чем 7157 -й.

И написано так витиевато, что нужно по несколько раз перечитывать каждый кусок, чтобы понять смысл.

Саша сдался минут через 15.

– Борис Николаевич, где здесь суть?

– Посмотрите сначала главу 4, Александр Александрович.

– Про распределение земель по числу душ?

– Да.

– То есть всем поровну?

– Именно, – кивнул Чичерин, – правда, если есть споры.

– Понятно, – усмехнулся Саша. – Всё отнять и поделить. Под благовидным предлогом, чтобы споров не было. А споры будут всегда, потому что беднякам выгодно к своим участкам прирезать земли более успешных соседей, а потому они будут инициировать споры на пустом месте.

– Не совсем так, – мягко возразил Чичерин. – Сохранились деревни с раздельным владением землёй, где нет переделов, но это не воля правительства, а договорённость внутри общины. В Малороссии до сих пор везде так. Каждый крестьянин, который приобрёл землю, становится казаком, и владеет землёю сам, и наследуют именно его участок его потомки.

– Понятно, – кинул Саша. – До царя далеко.

– Можно и так сказать, – улыбнулся учёный, – распределение земли между членами общины там существует только у некоторых помещичьих крестьян, по воле помещика. И крестьян казённых, по воле государства.

Дошли до главы шестой. Распределение лесов. Тоже по числу душ, тоже всем поровну.

Глава 23. Про однодворцев. Земли отмежёвывать только к слободам, сёлам и деревням, в одну окружную межу. А внутри делить им землю «по пропорции».

– То есть опять поровну? – переспросил Саша. – По числу душ?

– По 30 десятин на двор.

– Но однодворцы – это же обедневшие дворяне! – удивился Саша. – Их тоже загнали в общину?

– Не все они бывшие дворяне, – заметил Чичерин, – а в остальном вы правы. Не только загнали в общину, но и запретили земли продавать, сдавать внаём и закладывать. А купчие такие считать недействительными. Это, правда, старый указ, ещё 1727 года, Елизавета Петровна даже немного смягчила правила. Если земли у однодворцев меньше, чем по 30 десятин на двор – то возвращать проданное безденежно, а если есть излишки, то их можно оставлять за покупателями.

– То есть, что мы имеем в итоге? – резюмировал Саша. – Межевая инструкция Елисавет Петровны образца 1754 года частную собственность на крестьянские земли полностью отменяет. Их нельзя ни продавать, ни закладывать: ни крестьянам, ни посторонним лицам – никому. Их нельзя сдавать в аренду и отчуждать по суду. Я правильно понял, Борис Николаевич?

– Остаётся право пользования, – заметил профессор.

– Без права распоряжения – это не собственность, – возразил Саша. – Более того, право наследования тоже отменяется. Земля умерших не переходит к их наследникам, а записывается за селением. Чем это не национализация земли?

– Земли государственных крестьян и считались казёнными, – заметил Чичерин.

– Но были отдельные собственники, а теперь их не стало. Право монарха не есть право собственника, это право взимать налоги, утверждать законы и творить суд.

– Это верно, – кивнул Чичерин.

– А всё, что крестьяне захватили и распахали сверх того, что числится за ними по писцовым книгам, надо безденежно вернуть в казну, – подытожил Саша.

– Там есть исключения. Но, в общем, да.

– Я лучше думал об основательнице Московского университета, – заметил Саша. – Елисавет наша Петровна, часом с Томмазо Кампанеллой не переписывалась? Или с Томасом Мором?

– Они не дожили, – усмехнулся Чичерин.

– Может, читала. «Город Солнца» там… «Утопия».

– Вряд ли, – возразил Чичерин. – Это, скорее не она, а её Сенат. И заботились они не о социальной справедливости, а собираемости налогов.

– Так социалисты всегда именно об этом и заботятся. Кроме самых наивных.

– Странно встретить столь радикального анти-социалиста в вашем поколении, – заметил профессор. – Ваши сверстники мечтают именно о социальной справедливости.

– Я испорчен математическим образованием, Борис Николаевич, – парировал Саша. – Остроградский читает мне матан… то есть математический анализ по Вейерштрассу. Очень приучает к логическому мышлению. А социализм с логикой не дружит.

– Герцен окончил физико-математический факультет Московского университета, но это не помешало его социализму, – заметил Чичерин.

– Не панацея, значит, – усмехнулся Саша. – А может учился плохо. Недаром же в конце концов оставил математику и стал журналистом.

– Хорошо он учился, – возразил Чичерин. – Но есть люди, для которых любовь к человечеству отменяет логику.

– Вот-вот, – усмехнулся Саша.

И понял, что отныне и вовек будет величать про себя Елизавету Петровну исключительно «Елизавета Колхозница».

Перешли к межевой инструкции 1766 года.

Читать её было несколько легче, логики и структуры больше, однако суть не изменилась.

Рачительная немка София Фредерика Ангальт-Цербстская (ну, или её Сенат) писала, что не только всех поровну надо наделять землёй, а не более 15 десятин на душу мужеска пола. А если получается меньше – то прирезать, а если больше – то отрезать. Чтобы, значит, никому не обидно было.

Десятина – это, вроде, гектар, не сотка. И 15 десятин – это несколько больше, чем 15 соток. Но сам подход! Кроме желанной в советское время дачной нормы, у Саши это число прочно ассоциировалась с 15 квадратными метрами на брата в советской квартире. То, что меньше пяти метров, считалось дефицитом площади, а то, что больше – площадью лишней. Можно отрезать.

Черносошным крестьянам, правда, всего по восемь десятин. Черносошные – это лично свободные, в основном в Сибири на Русском Севере. Ну, конечно. Если у тебя свобода есть, хоть какая-то, зачем тебе ещё и земля?

– Справляетесь? – участливо поинтересовался Чичерин.

– Да, – кивнул Саша, – здесь понятнее.

В инструкции Екатерины самозахватчикам, распахавшим казённые пустыри, выходило послабление. Можно было поднятую целину себе выкупить. Но за три цены. Если конечно захвачено было до всемилостивейшей 1766 года инструкции, а вот ежели после – то только вернуть в казну, в полном составе, безденежно и без разговоров.

И конечно, все крестьянские земли отмерялись только на селение, никаких вам единоличников. Никакого наследования, никакого заклада, никакой аренды, никакой купли-продажи.

Даже странно, что премудрая немка не додумалась до трудодней.

– Екатерина Алексеевна точно с Вольтером переписывалась? – поинтересовался Саша. – Не с Сен-Симоном?

Глава 14

– Он в 1766-м ещё пешком под стол ходил, – усмехнулся Чичерин.

– Никак не могу поверить в самостоятельность русской социалистической мысли! – вздохнул Саша. – Точнее, немецкой. Я поражён, Борис Николаевич! Одним росчерком пера (ладно, двумя 1754 и 1766 года) обобрали до нитки целое сословие. И никто не пикнул! Разин значительно раньше был, Пугачев позже. Я ничего не путаю?

– Не путаете, – кивнул Чичерин. – Но это не всё, Александр Александрович. В этих инструкциях ещё ничего нет о прижизненном переделе земель.

– Ещё? А когда появилось?

– Был указ 1781 года, который предписывал между крестьянами земли и угодья смешав, разделить на тяглы по душам.

– «Тяглы»? – переспросил Саша.

– Здесь это взрослый мужчина с женой, те, кто платит подать.

– Борис Николаевич, вы как к мату относитесь? – поинтересовался Саша.

– Не очень, – признался Чичерин.

– Ну, и задачки вы ставите! Ладно, словарный запас у меня большой, так что постараюсь обойтись. Данный образчик грёбаного государственного социализма есть смерть экономики, удавка для прогресса и колыбель голода. Что меня поражает до глубины души, так это то, что мы до сих пор в очередях за хлебом не стоим и не положили зубы на полку. Обходят сие великолепное законодательство?

– Правительство и не требовало точного его соблюдения. Внутри общины всегда сохранялась некоторая свобода манёвра.

– Угу! На Западе законы защищают собственность. У нас, чтобы защитить собственность, надо обойти закон. Интересно, понимала ли Елизавета Петровна (ну, или её Сенат), какой ящик Пандорры они открывают? Ведь если ты всё отнял и поделил, у тебя тоже влёгкую всё отнимут и поделят. Народ уже знает, что так можно.

– Социалистическая революция? – спросил Чичерин.

– Она самая, родимая. И не говорите, что правительство к этому непричастно. И теперь мне совершенно ясно, почему мы занимаем деньги у англичан, а не англичане у нас. У них просто нет общины. И никто не отменял частную собственность.

– Министр Николая Павловича Канкрин смог в своё время привести в порядок бюджет и при наличии общины.

– Угу! Пока дед не спустил всё на никому не нужную войну. Тут уж государственная социалистическая экономика не выдержала и затрещала по швам. И регулярно будет не выдерживать, пока такая.

– Вы прямо беспощадны к своим предкам, – заметил Чичерин.

– Когда они этого заслуживают, – сказал Саша.

– Екатерина Великая дала общинам самостоятельное внутреннее управление с помощью выборных начальников.

– Как вам удаётся хватить наших правителей даже за очевидно дурные постановления? Демократия в приложении к социализму – это такое «не пришей кобыле хвост». Не верю! «Демократический социализм» – это оксюморон по-моему. Чем уж тут демократически управлять, если всё отобрали?

– Есть внутренние дела общины, ими и управлять. Канкрин, кстати, тоже верил в большие коллективные хозяйства, которые выкупленные у помещиков бывшие крепостные создадут на общинных землях.

– Понятно. Бывает, что и умные люди верят в полную ерунду.

– Вы настолько уверены в своей правоте?

– В данном случае – абсолютно. И не верю в работоспособность коллективных хозяйств. Хоть убейте! Давайте посмотрим, что сами крестьяне об этом думали. Мы же с вами материалы Екатерининской Законодательной комиссии хотели читать.

«Материалы» составляли многие тома, так что Саша с Чичериным потратили на них три вечера допоздна. Но с некоторого момента стало понятно, что «наказы» повторяются и дублируют друг друга.

Самыми частыми были жалобы на «жрать нечего». И потому в пищу употребляют сосновую и берёзовую кору, из которых делают муку, и белый мох с примесью муки. А также «борщевую траву».

Борщевик что ли?

«Блестящий век Екатерины», однако.

Саше хотелось счесть это последствием введения общины, но авторы больше жаловались на недород, оскудение рыбных и лесных промыслов и запреты на рубку лесов. Даже свежего лиственного подлеска, который под пашни вырубать тоже запрещено.

– Траву кушаем, век на щавеле, скисли душами, опрыщавели, – процитировал Саша.

– Ваше? – удивился Чичерин.

– Нет, что вы. Один малоизвестный поэт. Владимир Высоцкий. Я его несколько раз пел под гитару… А двор Екатерины Алексеевны тем временем блистал великолепием.

– Всё-таки вы должны понимать господ социалистов.

– А я их и понимаю, просто считаю, что лекарство у них негодное.

– А годное какое?

– Экономическая свобода и защита собственности для всех.

– И леса пусть вырубают?

– Если только не заповедные. Заботы Екатерины Алексеевны понятны, но им даже избы строить не из чего по их словам. И заимки пусть делают под пашни, кроме особо охраняемых зон. И то, что распахано, и записано должно быть за теми, кто распахал, а не за общиной. Иначе у нас будут поля лебеды, полыни и Иван-чая. Серебристые, жёлтые, красные. Красотища! Но не думаю, что это то, чего мы хотим. Для общины никто не будет горбатиться.

Вторым по распростанённости наказом было пожелание у многоземельных крестьян земли отобрать и между всеми поровну поделить, ибо они многоземельные легко со своих земель платят подушную подать, а остальные вовсе не могут её платить, потому что не только взрослые мужчины в деревне, но и старики, и дети, и больные, и увечные, а подать надо платить за всех.

Самым очевидным лекарством Саше казалась отмена подушной подати, но правительство предпочло отнять и поделить.

Наконец дошли и до просьб тех самых обеспеченных крестьян не отдавать земли в передел, а позволить им владеть их исконными землями и дальше, как о том написано «в писцовых книгах». И передавать по наследству, и продавать и при необходимости закладывать. Потому что крестьяне, не имеющие детей, старые и слабого здоровья, обрабатывать свои земли не в состоянии, а продавать не дозволено, и приходят их деревни в крайнее запустение.

«Просим дозволения в покупке, – писали крестьяне, – и в продаже, и в закладе всякому своих природных и покупных хлебопашенных и сенокосных земель и в письме на те земли купчих и закладных крепостей, дабы в случае, если крестьяне придут в упадок, чтобы могли для поправления себя под заклад земель деньги занимать, а с другой стороны, надеясь на заклад, и давать будут охотнее».

– Как они вообще без кредита живут? – поинтересовался Саша. – Это же сезонный бизнес.

– Могут потерять всё, – возразил Чичерин, – вообще останутся без земли.

– Могут. А могут и поправить дела. Традиционное недоверие нашего правительства к людям. Подданные – они же, как дети малые. Поранятся ещё. Состояние своё потеряют, обнищают вконец. Поэтому спокойнее просто всё запретить. Во избежание.

То, что можно вернуться к обложению земель вместо обложения по душам, крестьяне понимали прекрасно и просили к этому допетровскому порядку вернуться:

«Не соблаговолено ли будет между государственными черносошными крестьянами по землям, по промыслам и работам, в платеже оных подушных и прибавочных денег, учинить поверстку?»

– Резюме, – сказал Саша, – Думаю, мы делаем доклад для папа́. Копию – Ростовцеву. Радикально не будет отличаться от того, что я тут уже два года талдычу. Но теперь у нас есть исторические аргументы. Если кратко: межевые инструкции отменить, крестьянские наказы столетней давности в части прав собственности исполнить, разрешить каждому выходить из общины с землёй, которая числится за ним на данный момент, независимо от того, что там думает община. Вы знаете, что в проекте крестьяне могут перейти к наследственному владению, если только две трети членов общины за это проголосуют?

– Слышал. Это лучше того, что было.

– Лучше, чем ничего. Но ленивые опять будут решать за работящих.

– Там есть право на выход из общины, – заметил Чичерин.

– Да, но тогда государство вообще не помогает с выкупными платежами. Хотя бы на общих основаниях. Давайте я набросаю вариант и вам вышлю?

– Столь же радикально? С упрёками Елизаветы и Екатерины в приверженности социализму?

– Обязательно, – кинул Саша. – Если для вас это слишком, я могу подписать один.

– Ну, почему же. Думаю, сможем сделать компромиссный текст.

– Ну, в общем-то папа́ знает, с кем я торчу в архиве.

– А публиковать будем?

– Хорошо бы конечно привлечь общественное мнение на нашу сторону. Но обсуждение крестьянского вопроса запрещено. Так что придётся оставить только историческую часть. «Современник» возьмёт?

– Вряд ли. Они за общину. «Экономический указатель» и «Русский вестник».

– Главное, чтобы цензура пропустила.

– Что вы там устроили, у Смирнитских? – вопросил папа́.

Было 27 мая. Пятница. Семейный обед.

Из-за работы в архиве с Чичериным Саша пропустил несколько подобных мероприятий, но сегодня Гогель сказал, что надо, наконец, и честь знать.

Стол был накрыт в Камеруновой галерее, ибо погода стояла теплая, солнечная и тихая.

– Посватались по всем правилам, – отчитался Никса. – По русскому обычаю. Я с Буслаевым консультировался, как надо.

– Мне кажется славянофилам должно понравится, – заметил Саша. – А то меня считают упёртым западником.

– Балаган вы устроили! – возразил царь. – Вдвоём, с помпой, при орденах! Чести не много ли? Смирнитские из простого служилого дворянства.

– Зато теперь, если Евдокия Акимовна упрётся, отказывать ей придётся царской семье, – заметил Саша. – И она молчит. По крайней мере, не решилась отказать с порога.

– А если откажет? Ты её хотел поставить в безвыходное положение? Как бы нам не оказаться в неприятной ситуации.

– Надо чтобы не отказались. Штраусу хороший подарок на свадьбу, дворянство и разрешение на брак.

– Я вспомнил, кстати, – сказал царь. – Твой Штраус уже просил у меня разрешение жениться.

– Там не сложилось, – заметил Саша. – Ну, бывает… Я у Смирнитских новую песню спел, всем понравилось. Герр Иоганн берёт для своего оркестра.

– Это которая про принцессу и художника из будущего? – поинтересовался папа́. – Ты не мог придумать что-то менее скандальное?

Саша пожал плечами.

– Да что в этом скандального? Милая романтическая сказка о любви.

– И мезальянсе, – заметил папа́. – Принцесса, которая бросает всё, и выходит замуж за простого человека.

– Художник – не совсем простой человек, – заметил Саша. – По меркам 21 века – это не хуже принца. Французы, кстати, это поняли полвека назад. В Консьержери отдельные камеры полагались только аристократам и поэтам.

– Не самый радостный пример, – сказал царь.

Саша уже испугался, что папа́ сейчас запретит историю вместе с песней, как король из «З1 июня», который запрещал примерно всё как не соответствующее королевской чести.

Но царь распекал детей, словно по обязанности, для порядка, без огонька. И перевёл разговор на другую тему.

– Как твои архивные изыскания? – спросил он.

– Всё готово. Материал собрали, пишем доклад и статью. Всё с цитатами, с документами. Не ожидал я от Елизаветы Петровны и Екатерины Алексеевны столько откровенно социалистических постановлений. Но так и есть. Община – навязанный сверху инструмент, созданный для облегчения уплаты подушной подати для беднейших слоёв крестьянства. Крайне вредный и снижающий эффективность сельского хозяйства. И, если сейчас мы этот вопрос не решим, нам придётся решать его через полвека, причём в гораздо худшем виде, потому что чересполосицы будет больше, а крестьянские наделы измельчатся.

– Никто не пойдёт на насильственное разрушение общины, – сказал папа́.

– Кто не пойдёт? Крепкие крестьянские хозяйства пойдут хоть сейчас, суда по наказам законодательной комиссии. Надо только им выкупные платежи компенсировать наравне с теми, кто предпочтёт остаться в общине. И налоги вместе с выходом из общины переводить на землю. Лет за двадцать, постепенно, справимся с этим злом.

– Хорошо, – кивнул царь. – Жду доклада.

– Из тех, кто останется в общине, кстати, можно сделать товарищества. Чтобы им не предписывали переделы каждые 12 лет, а они сами между собой договаривались о способе владения землёй. Это лучше, чем переделы.

– Может быть, – проговорил царь.

– Только нам нужна общественная поддержка. Сейчас наши левые поддерживают общину, потому что для них это социалистическое установление. А правые, во-первых, не верят в разумность народа, во-вторых, заботятся о собираемости налогов, в-третьих, боятся обнищания крестьянства и связанного с этим роста революционных настроений, и, наконец, возможно, даже понимают, что крепкие крестьянские хозяйства составят конкуренцию помещичьим.

Император посмотрел скептически.

– Они правильно боятся, – сказал Саша. – Но конкуренция способствует росту экономики вообще. Помещикам тоже придётся крутиться. А поэтому мы с Чичериным просим разрешить нам публикации в «Русском вестнике» и «Экономическом указателе». Я знаю, что обсуждать в прессе крестьянский вопрос запрещено. Но для общины стоит сделать исключение. Это же напрямую не затрагивает интересов помещиков.

– Я бы сначала хотел увидеть доклад.

– Да, конечно. Работаем. Возвращаясь к Штраусу… может их Рождественский повенчает?

– Откажется, – сказал царь.

– Если будет знать, что ты в курсе дела, думаю, что нет.

– Без родительского благословения?

– Зато с царским, – сказал Саша. – Это весомее.

Папа́ задумался и не ответил.

Тем временем обед подошёл к концу.

– У меня к тебе есть одно дело, – сказал царь. – Тебе будет интересно. И ты давно просил. Завтра в десять. Благо суббота.

Утром у Зубовского флигеля ждал открытый экипаж. Сели в него втроём: царь с двумя старшими сыновьями.

– Далеко ехать? – спросил Саша.

– Нет, – сказал папа́, – до Александровского дворца. Мы получили первую радиотелеграмму из Иркутска.

– Супер! – сказал Саша.

– Присутствовал граф Амурский.

– Он ещё в Петербурге?

– Нет, вчера выехал в Иркутск.

– Жаль, что не довелось с ним встретиться.

Граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский, генерал-губернатор Восточной Сибири, приехал в Петербург ещё в феврале.

Замещать его в Иркутске остался генерал-майор Михаил Семёнович Корсаков.

В прошлом 1859 году граф предпринял путешествие по Амуру и вернулся в Иркутск только в январе 1860-го. Пробыл недолго и отправился в Петербург с проектом разделения губернии.

Восточная Сибирь слишком велика, пусть из конца в конец – 2–3 месяца, железных дорог нет, телеграф в 1859-м только планировался, генерал-губернатор отрывался от дел.

Граф предлагал выделись Приморье в отдельную административную единицу. И просил освободить его от должности до распределения полномочий между начальниками Приморья, Западной и Восточной Сибири.

16 февраля Николай Николаевич был принят царём, пробыл ещё неделю, представил свою записку, и не дожидаясь решения дела, уехал к жене в Париж.

За графом всюду следовал бывший петрашевец Спешнев, который заведовал его путевой канцелярией. Граф ходатайствовал о возвращении бывшему заговорщику потомственного дворянства.