Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Там несколько теплее, чем в Финляндии.

– Да, к вопросу о Финляндии. До конца недели оттуда должен вернуться дядя Костя. Я бы на вашем месте подождал его возвращения. Он, конечно, человек умеренный, и не решится конфликтовать с братом по мелочам, но на нашей стороне будет точно.

– А вдовствующая императрица? – спросил граф. – Она всегда покровительствовала Иоганну.

– Бабиньку ждём из Парижа в конце июля. Думаю, не стоит так тянуть. Зато потом можно будет броситься в ножки на предмет снижения сроков. А я со своей стороны лишний раз сыграю «К Элизе». А может быть, даже Шопена. Хотя для меня это некоторый героизм.

– Если Иоганн на это пойдёт…

– Приводит аргумент с бабинькой, да?

Соллогуб кивнул.

– Мне кажется оптимально бы было до осени скрывать факт венчания, – сказал Саша. – Если получится. И обнародовать после конца сезона. Для маэстро с точки зрения финансовой – самый лучший вариант. Ваш деревенский поп-взяточник насколько умеет держать язык за зубами?

– Мы ему поможем.

– О! Надеюсь, без пролития крови?

– Ну, что вы! Деньги тоже неплохо помогают в этих делах.

– В крайнем случае, я готов поучаствовать финансово. Да, ещё относительно позиции папа́. Я говорил с ним о доме в Павловске для маэстро и о дворянстве. Против дома он не возражает. Проблема только в тяжёлом состоянии бюджета. Но, думаю, за пару лет выправится. С дворянством сложнее. Давать его за заслуги по управлению оркестром для папа́ пока слишком авангардная идея. Но я что-нибудь придумаю.

Вернулся Гогель.

Саша пожал графу руку на прощание и добавил:

– Удачи!

– Я понял, что это за Соллогуб, – сказал гувернёр, когда гость ушёл. – Граф Леон Соллогуб, друг капельмейстера Штрауса.

– Да, – кивнул Саша.

– Он вам что-то передал от этого австрийца, Ваше Императорское Высочество?

– Если и передал, вы же понимаете, что это не моя тайна, Григорий Фёдорович. И я нисколько не сомневаюсь, что вы, как человек чести, не будете спрашивать дальше. И говорить не будете, даже, если о чём-то догадались.

Вечером Саша доделал корректуру «Милисенты» и послал Некрасову.

Константин Николаевич вернулся из Финляндии в субботу 9 июля в 2 часа ночи. Утром работал, потом поехал в Петергоф к брату.

В тот же день пришли ужасные вести из Сирии о резне христиан. Началось с ареста исламских подростков, которые рисовали кресты на улицах и оскорбляли жителей христианских кварталов.

Участие в погроме приняли около тысячи мусульман, и тысячи христиан были убиты. Османские власти ничего не предпринимали, местные жители поддерживали.

Турецкие солдаты и исламские лидеры принимали участие в грабежах и убийствах.

Несколько монастырей и более десятка церквей были разрушены, тысячи домов христиан сожжены. В Дамаске разграблены консульства европейских держав, в том числе российское.

Причиной резни называли либеральные реформы властей, почти уравнявшие в правах религиозные меньшинства с мусульманами. Что исламское большинство расценило как оскорбление.

Россия не могла остаться в стороне, и император приказал «Гангуту» и «Муромцу» идти в Бейрут.

Саша был полностью на стороне либеральных реформаторов, жертв и государя.

В кои-то веки Отечество было на стороне Света, заодно с Европой!

А вечером в Павловске должен был состояться бал-маскарад. И несмотря ни на что отменять его не собирались.

Глава 28

По договору с Дирекцией железных дорог раз в месяц Иоганн Штраус имел право устраивать бенефис в пользу оркестра или для благотворительных целей.

Грандиозный маскарад, назначенный на 9 июля 1860 года, и был таким бенефисом.

Открытие наметили на 10 часов вечера. Ожидалось огромное стечение народа, фейерверк и иллюминация, а маски и костюмы обещали выдавать напрокат.

Саша, было, попросился на мероприятие, но наткнулся на строгий взгляд Мама́.

– Через год, – пообещала она, – после шестнадцати.

Ну, и ладно. Что-то ему подсказывало, что собственной персоной ему лучше держаться подальше, а вот послать шпиона было бы идеально. Но Никса с Рихтером были в Либаве. Дядя Костя устал с дороги и, вроде, туда не собирался. Гувернёры явно не годились на эту роль, а другу Пете Кропоткину предлагать посетить столь легкомысленное мероприятие казалось недостойным его великого будущего.

Так что Саша плюнул и примерно в десять лёг спать.

Удивительные слухи стали приходить на следующий день.

Собственно, суть изложил вездесущий Митька, подавая утренний кофе.

– Ваше Императорское Высочество, а слышали, что ваш Иван Страус вчерась натворил?

– Очень интересно, – с деланным равнодушием проговорил Саша, размешивая сахар серебряной ложечкой.

– Сбежал с концерта с какой-то маской, – отчитался Митька. – Болтают, что вся была в чёрном. И, что гишпанская княжна.

– Черубина де Габриак, – не удержался Саша.

– Кто?

– Была такая испанская аристократка, – объяснил Саша. – И поэтесса. Музыку, правда, не сочиняла, вроде.

– Не знаю, – развёл руками Митька. – Но никто найти не мог. В общем, народ взбесился: разломали стулья, разогнали музыкантов и побили окна в галерее. Всю ночь скандалили.

Саша героически допил кофе и набросал записку:

'Любезнейший граф!

Я хочу знать подробности вчерашних событий. Вы при этом присутствовали?

Ваш Вел. кн. Александр Александрович'.

И отдал Митьке.

– Отвези графу Соллогубу!

'Ваше Императорское Высочество!

Венчание состоялось сегодня около часа ночи в одной из деревенских церквей недалеко от Павловска. Потом мы наскоро отметили событие у меня дома, выпив по бокалу шампанского. Так что невеста успела вернуться к родителям до конца маскарада.

Наш общий друг поручил управление оркестром одному из скрипачей, что он делал далеко не впервые, так что реакция публики стала для нас некоторой неожиданностью. По понятным причинам, весь скандал мы пропустили, так что я вряд ли что-то добавлю.

Может быть, оно и к лучшему, поскольку отвлечёт внимание от того, что мы пока собираемся скрыть.

Преданный вам граф Соллогуб'.

«Передайте мои поздравления маэстро!» – ответил Саша.

В тот же день вышли статьи в бульварных газетах. Саша обычно не опускался до подобного чтения, но на этот раз в порядке исключения не пренебрёг.

Писали, что праздник вышел уродливо-шутовским. Сначала публике надоел

концерт оркестра Штрауса, затем хор беарнских певцов. Когда же маэстро исчез со сцены, публика потребовали бенефицианта. И, не найдя, разломала пюпитры и инструменты и разогнала музыкантов. Скандал длился до 2-часового ночного поезда.

Газета «Иллюстрация» добавляла масла в огонь: 'Говорят, что Штраус сбежал с маскою и провел время у кого-то за бокалом шампанского: ему дела не было до тех, кто получает сбор!

Любопытно, позволили бы ему поступить так в его родной Германии! Безобразный поступок Штрауса заставил забыть все его достоверные музыкальные заслуги'.

Истинные патриоты, как водится, Германии от Австрии не отличали.

Ну, пусть!

Главное, никто не назвал ни истинной причины бегства Штрауса, ни имени маски. А значит, хранили тайну господа офицеры.

Саша был абсолютно уверен, что осенью, когда станет известна причина «безобразного поступка» добрая российская публика всё простит.

Она, впрочем, и так зла не держала. Уже вечером в воскресенье концерты продолжились, как ни в чём не бывало.

В первой половине дня стояла жара, которую после полудня сменили грозы.

К вечеру они отгремели, и стало тихо и тепло.

Гогель доложил, что папа́ зовёт Сашу в Большой дворец на чай. Оставалось ещё полчаса, так что Саша с удовольствием прогулялся пешком. Воздух был чист и наполнен озоном, смешанным с запахом цветущих лип.

В Большой дворец Сашу, конечно, периодически звали, но не так часто, чтобы тому не было причины.

Так что дорогой он размышлял на тему, насколько отец может быть осведомлён о его участии в решении сердечных проблем господина капельмейстера.

Ибо никакой другой версии на ум не приходило.

Чай мама́ и папа́ пили в голубой гостиной. Она считалась скорее семейной, чем парадной, но все равно содержала много барочных золотых завитушек, у стен стояли тяжёлые шкафы, украшенные бронзой, а с потолка свисала хрустальная люстра с многочисленными подвесками.

На стене висел парадный портрет Марии Фёдоровны в полный рост. На прабабке было белое платье с красной орденской лентой через плечо и широченной юбкой. На голове – маленькая корона, на заднем плане какие-то античные колонны, а рядом на столике толстенные фолианты, на которые супруга Павла Петровича изящно указывала пухлой ручкой вполне просвещенческим жестом.

Шёлковая обивка стен, шторы и мебель действительно были нежно голубого цвета, и в углу стояла большая печь, отделанная синими изразцами.

Окна выходили на север, на каскады фонтанов, так что в комнате было прохладно, несмотря на июль.

Папа́ указал на место за столом и не стал тянуть резину.

– Саша, сегодня пришла телеграмма от Горчакова из Варшавы.

– Восстание?

– Мятеж, – поправил папа. – Но нет ещё. Похороны вдовы полковника Совиньского, которого они называют бригадным генералом.

– Кто это?

– Один из вождей прошлого мятежа. Командир обороны Воли. Это пригород Варшавы. Бунтовщики его выбрали бригадным генералом. Там он и погиб.

– Понятно, – кивнул Саша, – национальный герой.

Папа́ метнул на него гневный взгляд.

– Просто пытаюсь посмотреть на ситуацию с их точки зрения, – объяснил Саша. – И что случилось на похоронах?

– Горчаков сообщает, что собралось несколько десятков тысяч человек.

– Не преувеличивает? – спросил Саша.

– Вряд ли Михаил Дмитриевич преувеличивает.

– Да, в таких случаях обычно преуменьшают. И насколько это было мирно и без оружия?

– Похороны – да. Но потом толпа двинулась к окопам Воли, чтобы почтить память мятежников, которые погибли там в 1831-м при обороне города от наших войск.

– Неприятно, но ещё не противоправно.

– Они этим не ограничились. Молодёжь пошла на православное кладбище, где плевали на могилы и рвали посаженные там цветы.

– А это уже криминал, – заметил Саша. – Что предпринял князь Горчаков?

– Пока ничего.

– Осквернителей могил надо было как минимум задержать, но только их.

– Саша, когда я получил это известие, я тут же вспомнил твоё письмо, которое ты мне написал с гауптвахты в январе прошлого года. Ты там говоришь, что Польша восстанет в ближайшие пять-десять лет.

– Два-три, – сказал Саша. – Уже началось.

Он не помнил даты начала очередного польского восстания, но прикинул по аналогии. Первые едва заметные антикоммунистические демонстрации в Москве прошли в 1988-м. В 1990-м на улицы уже выходили сотни тысяч. А в 1991-м Союзу пришёл конец. С осени 1988-го как раз прошло три года.

– Сашка! Я простил их ссыльных, я вернул поместья шляхте, я разрешил печатать Мицкевича! Я послал к ним наместником милейшего князя Горчакова, который родился в Варшаве! Чего им ещё надо?

– Свободы как минимум. И Великой Польши от моря до моря – как максимум.

– Что ещё за моря? – спросил царь.

– Совершенно неважно. Можно от реки до моря. Не суть. Какие земли они считают своими? Литву? Украину?

– Не получат, – отрезал папа́.

– Не сомневаюсь, – сказал Саша.

И отпил чай.

– Бунта никак не избежать? – спросила мама́.

– Не знаю, – ответил Саша. – Но есть два противоположных метода решения вопроса, два конца спектра, между которыми есть много промежуточных решений. Причем оба крайних варианта не плохие, а очень плохие.

– Что ты предлагаешь?

– Я пока только строю гипотезы. Первый крайний вариант: отпустить Польшу совсем.

– Саша! – воскликнула мама́.

– Без Литвы и Украины, конечно, – уточнил Саша. – Мне продолжать?

– Говори! – сказал отец.

– Казалось бы, чего плохого? С глаз долой, из сердца вон. Они же не успокоятся. В моих снах

я видел Польшу независимой. Но будет ресентимент.

– Что? – спросил мама́.

– Я сейчас объясню. Для русского человека отдаленность границ – это такая священная корова. Ну, чтобы Батый не сразу до столицы дошёл. Поэтому так запала в души фраза деда о том, что там, где был поднят русский флаг, он никогда не должен опускаться. Поэтому потеря территорий воспринимается как личная трагедия. И большая часть народа этого не примет. А значит весь свой гнев обрушит на того, кто это допустил. То есть на тебя, папа́. Может быть даже найдут в чулане поеденный молью офицерский шарф и табакерку. Извини.

– Я это без тебя понимаю, – заметил царь.

– Это ужасно, но не только для нас. Это плохо для России, потому что приведёт к сворачиванию политики реформ. Потому что прогресс и свобода будут ассоциироваться с потерей территорий. И верны этим идеям останутся очень немногочисленные убеждённые либералы. В далёкой перспективе это приведёт к экономическому отставанию от Европы, поражениям в войнах и революциям.

– А второй выход? – поинтересовался папа́.

– Он ещё хуже. Хотя в той версии будущего, которая мне известна, ты выберешь именно его. Второй выход – это утопить Польшу в крови.

– Я этого не хочу.

– Не сомневаюсь. Но давай я всё-таки изложу, чем это плохо для России, вынося за скобки моральную сторону вопроса. Если мы утопим Польшу в крови, от нас отвернутся прогрессивные силы внутри России и проводить реформы будет не то, чтобы совсем не с кем, но сложно. И реформы вынужденно будут носить ограниченный характер. Потому что любая либерализация приведёт к тому, что нам припомнят Польшу. Прогрессивная часть общества, не получив желаемых гражданских прав и свобод, радикализуется и начнёт варить в чуланах взрывчатку для орсиниевских бомб. Извини.

– Надо что-то делать с чуланами, – усмехнулась мама́.

Папа́ только покачал головой.

– Это о тебе, папа́, – продолжил Саша. – Теперь о России. На близкой дистанции авторитарная модернизация может сработать и вызвать некоторый экономический рост, но талантливые и инициативные люди всё равно будут задыхаться в этой атмосфере и искать возможности либо сбежать, либо всё бросить. Так что в далёкой перспективе это приведёт к экономическому отставанию от Европы, поражениям в войнах и революциям. Это и есть проклятие империи.

– То есть выхода нет? – спросил папа́.

– Может быть и есть. Мне надо понять, существуют ли в Польше силы, готовые терпеть русский скипетр, если их больше ничего не будет раздражать. Например, если у них будет полный набор гражданских прав и свобод.

– А тебе не кажется, что это только облегчит их отделение?

– Понимаешь, всякая революция происходит только тогда, когда революционеры готовы пожертвовать жизнью ради результата. Если и так сытно и свободно, мало кто решится жертвовать собой ради абстрактных идей, вроде национального самоопределения и «от моря до моря». Силовой метод у нас останется на крайней случай. Я не считаю, что им надо позволять иметь свою армию. Защита внешних границ – это имперское дело.

– То есть сохранить только династическую унию?

– Не уверен, что получиться. Они же во времена независимости избирали короля. Если им позволить это – могут не избрать королём польским российского императора. Если нет – обида останется. Может быть, дать им избирать премьер-министра? А у российского императора останутся примерно права английского короля в Канаде. И права верховного главнокомандующего. Не знаю, устроит ли их этот вариант.

– Это мало отличается от «отпустить совсем».

– Отличается. Хотя бы в плане народного восприятия. Это не будет восприниматься как утрата территорий.

– За Польшей могут последовать остальные.

– Могут. Не спорю. Это ещё одна причина того, почему я против «отпустить совсем». Вообще, хорошо бы попросить Горчакова сделать какой-нибудь доклад о польских делах. Мне не хватает информации. Например, мне бы не помешала подробная биография того же Совиньского. Что их в нём так цепляет? Детство, отрочество, юность. Где учился, где служил, где воевал.

– На стороне Наполеона он воевал, – поморщился папа́. – И потерял ногу в Бородинском сражении.

– Отлично! Ты одной фразой прояснил дело. Значит, не просто польский генерал, выбранный мятежниками, но и участник похода революционной Франции. Значит, можно надеяться, что французский уровень гражданских свобод их устроит. Даже, есть это диктатура Наполеона Третьего.

– Я поручу Горчакову подготовить доклад.

– Спасибо! Я ещё прошлой зимой об этом думал. Мой косяк. Отвлекли другие дела.

– «Косяк»! – усмехнулся папа́.

– Да, ещё мне нужен репетитор польского языка.

– С осени, – пообещал папа́.

– Время ещё есть, – согласился Саша.

– Ты в своей книге пишешь, что все империи рухнут.

– Есть нюансы. Через 150 лет останутся два вида государственных объединений, которые в некотором приближении можно считать империями. Во-первых, это США и Евросоюз. Они разные, но их роднит наличие полного набора гражданских прав и свобод. В США есть единый президент, единая армия, единые федеральные спецслужбы, вроде ФБР (я об этом писал). Но в остальном штаты относительно независимы от центра. У каждого даже есть своё законодательства. И, если ты набедокурил в одном штате, у тебя есть шанс остаться безнаказанным, если ты сбежишь в другой, где твои художества не криминализованы.

Евросоюз куда более вязкое объединение, где страны практически независимы друг от друга и кое-где даже сохраняются границы между ними, но есть некие общие органы управления, общий европейский парламент и общая валюта: евро.

– А второй вид? – спросил отец.

– Во странах второго вида мне бы крайне не хотелось жить. В первую очередь на ум приходят Китай и Иран. Они сохранят свои провинции, но ценой радикального отказа и от прав, и от свобод. В Китае будет бурное развитие технологий. Да, я это люблю, но не в такой обстановке. Я бы всё равно не стал туда переезжать ни за какие деньги. Не знаю, сколько продержатся. Через 150 лет ещё будут стоять. Но я бы не хотел подобной автократии с уклоном в тоталитаризм для России. Не думаю, что империя важнее свободы.

– Если бы не твой пророческий дар, ты бы уже сидел на гауптвахте, – заметил отец.

– Говорю, как есть. Извини.

– Я тебя за тем и позвал, – заметил царь.

– Меня одно поражает до глубины души, – признался Саша. – У нас под боком, в Польше, происходят события, которые могут определить нашу историю на ближайшие сто лет, а все газеты озабочены скандалом на концерте Иоганна Штрауса. Положительно, мы не знаем, куда смотреть.

– Я бы тоже не придал этому значения, если бы не твоё письмо, – сказал папа́. – Толпа на похоронах и осквернение могил. Не Бог весть какие события!

Утром во вторник 12 июля пришла телеграмма из Москвы.

'В. И. Выс-во!

Приезжаю Петербург завтра утренним поездом.

Ваш Петрашевский М. В.'

И это означало, что телеграмма до Красноярска дошла.

– Я должен его встретить, – сказал Саша Гогелю.

– Это совершенно невозможно, Александр Александрович! – опешил гувернёр. – Вы собираетесь встречать политического преступника?

– Он прощён. И папа́ лично разрешил ему вернуться.

– Он не принял прощения и хочет пересмотра приговора!

– Не суть, – возразил Саша. – Отец не возражает.

– Это не соответствует вашему статусу!

– К чёрту статус! Я пригласил человека на работу!

– Вы его или он вас? Кто кого должен встречать?

Саша вздохнул.

– Я могу встретить, – предложил Гогель с видом человека, бросающегося на амбразуру.

– Думаю, что Михаилу Васильевичу и в Сибири надоели люди в погонах, – возразил Саша.

– Я не в голубом мундире, – заметил гувернёр.

– Я и так не знаю, как перед ним оправдываться за то, что его жалоба в Третьем отделении, а не в Сенате.

– Это не ваша вина, – возразил Гогель.

– Господа революционеры обычно не разбираются в таких тонкостях.

– Александр Александрович! Вы, оказывается, прекрасно понимаете, с кем имеете дело.

– Это не отменяет моей обязанности хоть как-то компенсировать совершенную в отношении него несправедливость.

– Я полностью возьму вину на себя, – пообещал Гогель.

Наступило утро среды.

Глава 29

Гогель отчитался, что Петрашевского встретил.

Покачал головой, вздохнул и поморщился.

– Не понравился вам Михаил Васильевич? – поинтересовался Саша.

– Вы сами увидите, – сказал Гогель. – Он приедет сегодня вечером, если вы готовы его принять.

– Готов, конечно, – кивнул Саша.

– Я так и сказал.

– Надеюсь, ничем его не обидели?

– Даже довёз до дома.

– Где он остановился?

– У литератора Достоевского.

Понятно, подельники.

– Адрес записали, Григорий Фёдорович?

– Да, конечно.

И гувернёр протянул ему листок бумаги:

«3-я рота Измайловского полка, дом 5. Доходный дом действительного статского советника Никифора Алексеевича Палибина, кв. 10».

С января адрес не изменился.

Вечером Петрашевский приехал в Петергоф.

И Саша понял, что так возмутило Гогеля.

Михаил Васильевич был среднего роста и весьма полный. Глаза имел большие, чёрные, немного навыкате. И был почти лыс, зато сзади опускались на воротник длинные чёрные пряди. А подбородок украшала огромная борода с проседью. Воистину, как у Карла Маркса. Ассоциация эта Саше решительно не нравилась, но борода выдавала здесь либо старообрядца, либо оппозиционера, ибо и в армии, и на государственной службе до сих пор была запрещена.

Ну, да! Для раскольника свидетельство веры, для революционера – пощёчина общественному вкусу и личный мятеж.

Саша прикинул, что лет Петрашевскому примерно столько же, сколько папа́, но выглядел Михаил Васильевич значительно старше. Каторга, конечно.

Одет гость был в чёрное. Не самое новое. И сюртук, и жилет, и брюки – всё весьма потёрто. Петрашевский, может, и хотел бы одеваться франтом, но не умел. Даже модный галстук-хорват предательски съехал в сторону.

Аккуратный и подтянутый генерал Гогель смотрел на вот это всё с нескрываемым презрением.

Саша ожидал увидеть старого интеллигента, но лицо казалось простоватым, хотя черты мягкими и приятными, даже довольно правильными.

Он встал и подал гостю руку.

– Очень рад знакомству!

Гувернёр только вздохнул.

Саша обернулся к нему.

– Григорий Фёдорович, мне кажется, вам вряд ли будет интересен наш разговор.

– Ничего страшного, – сказал Гогель.

– Юридические дебри, – пригрозил Саша.

– Потерплю, – пообещал Гогель.

Ну, конечно! Это же не родственник камергера граф Соллогуб. Это страшный политический преступник. Даже не литератор Достоевский, а прямо глава заговора.

Петрашевский понимающе улыбнулся.

– У меня для вас подарок, Ваше Императорское Высочество, – сказал он, садясь за стол.

И протянул Саше две маленьких книжки.

«Карманный словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка», – гласило название. А на первой странице стояло посвящение покойному мужу Елены Павловны великому князю Михаилу Павловичу.

Две книжечки представляли собой два выпуска словаря.

Саша сразу понял, что это за «издание», ибо оно упоминалось в материалах дела.

«Словарь» вышел в 1846-м, первый выпуск проскочил цензуру и молниеносно разошёлся, а второй был изъят и три четверти тиража уничтожено. Но Михаил Васильевич как-то смог достать. Не хранил же у себя в Сибири!

– Спасибо! – искренне поблагодарил Саша.

– Что за книга? – спросил Гогель.

– Словарь иностранных слов, – признался Саша, – ничего особенного.

И протянул гувернёру первый выпуск, про который он помнил, что он менее радикален. И смутно надеясь, что не самый продвинутый Гогель не в курсе, что это. Со Страгоновым номер бы точно не прошёл. Даже с Зиновьевым – не факт.

– Дяде Михайло посвящён, – добавил Саша.

Гогель покрутил книжку в руках, прочитал штамп «допущено цензурой», открыл в паре произвольных мест. И ничего не понял.

– Что вас так развеселило, Александр Александрович? – прямо спросил он.

– Обрадовало, – уточнил Саша. – Это жуткий раритет, Григорий Фёдорович. Мечта библиофила.

И протянул Петрашевскому второй выпуск, которому, согласно материалам дела, гость приходился основным автором.

– Подпишите!

Тот подписал и вернул обратно.

Саша вежливо открыл издание и отпил чаю.

Второй выпуск начинался с буквы «м».

Саша полистал сначала из вежливости, но наткнулся на здоровую статью под названием «Национальное собрание», где автор пел дифирамбы французской дуалистической монархии, что продержалась около года с сентября 1791-го, где король оставался главой исполнительной власти. И обильно цитировал принятую тогда конституцию, прямо по статьям: права человека, выборы, парламент, независимый суд присяжных, равноправие и весь набор гражданских свобод.

И это было настолько бальзам на душу, что Саша залип. Вернулся к началу и перечитал ещё раз.

– Господи! – воскликнул он. – Михаил Васильевич! Вы действительно придерживаетесь сейчас тех взглядов на события во Франции конца прошлого века, которые здесь изложены в статье на букву «Н»?

Петрашевский вежливо кивнул.

– Признаться, думал, что вы гораздо радикальнее, – заметил Саша. – И морально готовился к жёсткой дискуссии. Монархия в том виде, который вы описываете, для вас действительно приемлемый вариант?

– Конечно, – сказал гость. – И в том виде, который вы описываете, – тоже.

– Речь о так называемой «конституции» Александра Александровича? – поинтересовался Гогель.

– Почему «так называемой»? – запальчиво спросил Саша. – Она может не нравиться, но всеми признаками конституции обладает.

– Мы возвращаемся к теме вашего выступления перед студентами в Москве в прошлом году? – поинтересовался гувернёр.

– Почему нет? – спросил Саша. – Это очень интересная тема. Я не могу свободно говорить даже у себя дома? В этих комнатах, подаренных мне государем, и отнюдь не за то, что я его сын?

Гогель не нашёлся, что ответить.

– Мне цесаревич пишет из Любавы, как он там дискутирует о политике, любуясь волнами балтийского моря, – добавил Саша. – Ему можно, а мне нет?

– Не думаю, что они обсуждают конституцию, – заметил Гогель.

– Почему? Крестьянскую эмансипацию они точно обсуждают.

– И цесаревичу дозволено больше, чем вам.

– Он ещё не император. А на днях мы с папа́ обсуждали польский вопрос. Вам бы плохо стало, если бы вы это послушали, Григорий Фёдорович. Примерно, как в операционной Пирогова. Ибо препарирование острой политической ситуации – тоже не самое приятное зрелище. А государь сказал мне «спасибо». Ибо ещё способен выслушивать правду, в чём его несомненное достоинство.

Гогель вздохнул и открыл первый выпуск «словаря».

– Григорий Фёдорович, вы бы сходили покурить, – примирительно сказал Саша. – Мне больно вам предлагать столь вредное для вашего здоровья занятие, но и мне свободнее, и вам спокойнее. И не придётся потом решать моральную дилемму: донести или не донести. Заговоров обещаю не плести. Государь, между прочим, давно понял мои цели, в отличие от вас с Зиновьевым. И предоставляет мне некоторую свободу.

Гогель, казалось, заколебался.

Тут вошёл Митька и с поклоном объявил:

– Ваше Превосходительство! Его Превосходительство генерал Зиновьев просит вас зайти!

Гувернёр покосился на Сашу, потом на Петрашевского, потом на Митьку.

Но встал, положил «Словарь» на стол и сказал:

– Я ненадолго вас оставлю.

Когда он вышел, Саша возвёл глаза к потолку и широко перекрестился.

– Простите, Михаил Васильевич, если оскорбляю ваши антирелигиозные чувства! Насколько я понял из ваших показаний на следствии, вы атеист.

– Из «материалов дискуссионного клуба»? – усмехнулся гость.

– Следственное дело несколько шире записок вашего клуба, там же не только показания агента Антонелли.

– Да, иногда хочется возблагодарить небо, даже если там никого нет, – заметил Петрашевский. – Вы подкупили лакея?

– Хорошая идея, – усмехнулся Саша, – возьму на вооружение. Но нет, совпало. Возможно, я даже знаю, о чём будет разговор.

Гость посмотрел с любопытством.

– У нас тут грядёт смена власти в учебных комнатах, – объяснил Саша. – Думаю, господа генералы будут обсуждать стратегию борьбы с партией Августа Гримма.

– Жаль, что не я ваш гувернёр, – заметил Петрашевский.

– Мне тоже. Но мама́ ни в какую!

– Вы что меня предлагали?

– Конечно. Я и Герцена предлагал. Тем более, что Александр Иванович высказывал некоторые мысли по поводу нашего с братьями воспитания в одном из номеров «Колокола». Но, у меня матушка не обладает для этого достаточной широтой взглядов.

Петрашевский усмехался в бороду.

– Я бы и Достоевского предложил, если бы счёл возможным, отвлекать его от литературной деятельности, – сказал Саша. – Передавайте, кстати, ему привет.

Гость кивнул.

– А что там в Польше? – тихо спросил он.

– Хоронили вдову революционного генерала, собралось несколько тысяч человек, как на ваших иркутских похоронах Неклюдова. Но закончилось куда менее мирно. Толпа пошла на православное кладбище и осквернила могилы.

– Отношение поляков к русским можно понять, – заметил Петрашевский. – Как к поработителям. Это ненависть угнетённых.

– Понять можно, – согласился Саша. – Но вы как законник должны понимать, что такие вещи наказуемы в любом кодексе. Есть такая статья в Кодексе Наполеона?

– Уголовном кодексе 1810 года? – попросил уточнить гость.

– Разумеется, не в Гражданском же!

– Есть: «violation de tombeaux ou de sépultures». Нарушение захоронений. Кратковременное тюремное заключение или штраф. Но в данном случае, думаю, что любой суд присяжных их бы оправдал.

– Почему, Михаил Васильевич? Разве все те, кто там лежат, участвовали в подавлении прошлого восстания?

– Ноябрьского восстания, – уточнил Петрашевский. – Это совершенно неважно. Они имеют право на ненависть.

– Не самое лучшее чувство, – заметил Саша.

– Естественное, – возразил гость.

– Вы считаете, что Польшу надо отпустить?

– Безусловно, – сказал Петрашевский. – Каждый народ имеет право решать свою судьбу.

– Принцип национального самоопределения прекрасен, но есть нюансы. Во-первых, это дискредитирует политику реформ. Во-вторых, может привести к войне с нашими коллегами-угнетателями: Австрией и Пруссией. Нам только войны сейчас не хватало!

– Делай что должно и будь, что будет, – сказал Петрашевский.

– Так хорошо говорить в дискуссионном клубе у себя в гостиной, под бутылочку шабли. Но человек, от которого реально что-то зависит, не может не думать о последствиях.

– Последствия не отменяют морали.

– Логики они тоже не отменяют. Речь идёт о совершенно реальных человеческих жизнях. Принцип национального самоопределения хорош, когда его соблюдают все.

– С другой стороны, весь этот национализм придуман либералами, – заметил Петрашевский.

– Ага! – усмехнулся Саша. – И здесь либералы виноваты!

– Социализм противоположен либерализму, поскольку является доктриной космополитической, стоящей выше национальностей. Для социалиста нет наций, есть только люди.

– Вы недооцениваете изворотливость человеческого ума, – заметил Саша. – Мы, наверное, не доживём, но будет и национал-социализм.

– Что за ерунда! Движение национальностей вредно успеху социализма, поскольку отвлекает силы общества от увеличения массы общественного благосостояния и заставляет прибегать к войне.