Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 21

«Кто исполняет приговор худшему, что ещё живо в нашем общественном устройстве? – продолжил Саша. – Это тот, папа́, кого в будущем назовут отцом Эпохи Великих реформ, и кому я имею честь приходиться сыном».

Свой отзыв Саша передал папа на утренней прогулке примерно через неделю после рождения Дмитрия Константиновича и проекта высших женских курсов, набросанного на террасе дачи Ольденбургских.

За это время принц успел назначить Земмельвейса главным врачом Мариинской больницы, выделить ему прямо в больнице приличных размеров квартиру, набросать уставы двух вариантов курсов и даже подсунуть их Ковалевскому.

Саша понял, что не ошибся в выборе союзника.

– Ты действительно прочитал все 9000 страниц? – удивился царь. – За неделю?

– Я-то прочитал. А вот военно-судная комиссия – что-то я сомневаюсь, и генерал-аудиториат – тем более.

– Да?

– Думаю, что поленились. Хотя это не так много, учитывая всякие разные описи, которые годятся только как справочный материал. А показания очень интересные.

– И почему ты думаешь, что не прочитали?

– Потому что приговор опирается на совершенно пустой доклад Липранди, а не на материалы следствия, где море фактов.

– И что в твоём отчёте, если кратко?

– Увы, всё гораздо хуже, чем я думал. Не только Петрашевский совершенно прав во всём, что касается форм и обрядов судопроизводства, содержание ничуть не лучше формы.

И Саша кратко пересказал доклад.

– Так что человек сослан в Минусинск в основном за то, что ты делаешь или собираешься сделать.

– Не только за это.

– Возможно, я чего-то не знаю, – предположил Саша. – Но, если бы не было приговора к бессрочной каторге ровно за это, не было бы и Минусинска.

Папа́ заглянул в конец доклада и усмехнулся.

– Значит, «Эпоха Великих реформ»?

– Да, – кивнул Саша. – А я редко ошибаюсь.

– Пока ни разу, – признал царь.

– Дело харьковских студентов ровно такое же.

– Там был заговор, – заметил папа́.

– Был заговор в форме словоблудия, закрытый несколько лет назад.

– Ладно, – поморщился царь. – Оставим эту тему. Знаешь, я твою книгу дочитал.

Саша внутренне напрягся.

– И что ты думаешь?

– Она совершенно безумна, – сказал царь. – О широкой публикации даже речи быть не может.

– Насколько я помню, дядя Костя не счёл главу о флоте такой уж безумной…

– Да, и тут же попросил денег на железные корабли. Не всё безумно. То, что не безумно, то опасно. И не только потому, что твои идеи могут оказаться в руках наших врагов. Политически опасно. У тебя люди двадцать первого века почти равны богам. Летают на Луну, посылают железные конструкции на Марс, могут одной бомбой разрушить город, изобрели «Искусственный интеллект», который за них пишет, рисует и переводит.

– Ну, да уж! Равны они богам! Даже бессмертия физического не достигли. Хотя такие планы, конечно, есть. Я дальше, чем на 150 лет вперёд не вижу. Может быть, там и бессмертие не за горами.

– Вот именно, – сказал царь. – Про твою душевную болезнь давно уже слухов не было. И я не хочу, чтобы они возобновились!

Честно говоря, Саша мечтал немного заработать, ибо не сомневался, что книга станет мировым бестселлером.

– Ну, под псевдонимом же! – вздохнул Саша.

– Тебе уже бессмысленно брать псевдонимы, все поймут. Более того, твои политические прогнозы ещё хуже технических. У тебя целая глава о распаде империй!

– Но они распадутся!

– Даже, если так, не надо, чтобы все об этом знали. Про Европейский Союз у Бакунина вычитал?

– Мне не нужно вычитывать, – отчеканил Саша. – Я вижу.

– Может быть… – проговорил царь.

– Бакунин, видимо, тоже, – продолжил Саша, – но не так ясно, как я. Про «Евросоюз» – одна из немногих его реалистичных идей. ИИ, кстати, пишет паршиво и переводит так себе, а рисунки за ним надо редактировать. Но что там будет ещё через 50 лет, даже я не знаю. Может быть, если узнаю, буду так же шокирован, как ты сейчас.

– Саша! Я решил опубликовать твою книгу в 100 экземплярах только для царской фамилии.

Ну, конечно! А потом её перепишут от руки, литографируют, напечатают в Лондоне и переведут на десяток языков. И она станет мировым бестселлером. Только Саше с этого не достанется ни копейки.

Но лучше так, чем никак.

– Ага! Очень ценный для династии бред сумасшедшего!

– Не притворяйся, что не понял, – одёрнул царь. – У меня есть к тебе несколько вопросов.

– По книге?

– По книге, по книге. Саша, ты знаешь, как сделать бомбу, которая может уничтожить город?

– Даже не сомневался, что ты спросишь именно об этом, – усмехнулся Саша. – Я знаю принцип. Но уверен, что сделать её на современном уровне развития технологий практически невозможно.

И подумал про себя, что «грязную бомбу», наверняка сделать можно.

– Это как шариковая ручка, схему которой я нарисовал почти два года назад, – продолжил Саша. – Вроде бы очень простая вещь, а сделать так и не получилось, только толстый маркер для коробок.

– А что может помешать?

– Нужно «обогащение урана», – объяснил Саша. – А я совершенно не представляю, что с ним для этого делают.

– «Обогащение?» – переспросил царь.

– Уран бывает разных видов, которые отличаются весом атомов, – сказал Саша, – для оружия подходит только один вид. А я не знаю, как один отделить от другого. Хотя…

Если уран 235-й отличается от 238-го только по массе атомов, наверняка ведь можно какую-то центрифугу построить…

– Да? – заинтересовался царь. – Ты что-то придумал?

– Не ко времени, – сказал Саша. – У нас есть более приоритетные задачи.

– Сашка! Какие задачи приоритетные, здесь решаю я!

– Какой именно город ты хочешь сжечь, папа́? – поинтересовался Саша. – Лондон? Париж? Константинополь?

– То, что ты гений, ещё не даёт тебе право дерзить!

– Я просто поинтересовался, извини.

– Пока никакой, – сказал царь. – Но ты пишешь о мировых войнах, где погибнут миллионы. Твоя бомба нам бы не помешала.

– Понимаю, – кивнул Саша. – Но пока я пас. Технологий нет.

– Ладно, не сейчас, – смирился папа́. – У тебя есть глава «Тоталитарные общества»…

– Да, – улыбнулся Саша. – Моя любимая.

– Там очень нехорошо о социализме.

– Да, обобществление собственности, точнее превращение её в государственную, есть идеальный фундамент для построения тоталитарного общества. Хотя возможны тоталитарные общества и с частной собственностью, но они менее стабильны.

– Это те, которые будут в Италии и Германии?

– Да, в первой половине двадцатого века: итальянский фашизм и немецкий национал-социализм.

– Я там обратил внимание на одну деталь, – задумчиво проговорил царь. – Ты пишешь, что тоталитарные общества стали возможны после изобретения радиовещания.

– В средние века иногда возникало что-то подобное. Например, при Торквемаде и Савонароле. Но в больших масштабах – да. Радио очень способствует.

– Вы ведь с Якоби почти вплотную к этому подошли?

– Я надеюсь, ты не собираешься строить тоталитаризм в России?

– Нет, конечно, – быстро сказал папа́. – Всё, что я делал до сих пор, мне кажется, должно убедить тебя в моей искренности. Но для общественного спокойствия радиовещание нам не помешает.

– Ну, если только для общественного спокойствия, – усмехнулся Саша. – Нам с Якоби диоды нужны. Мы пытаемся их сделать, но пока то, что получается, недостаточно совершенно. С финансированием было бы быстрее.

– Будет вам финансирование, – пообещал папа́. – Дай пару лет. Знаешь, у меня твоя рукопись – настольная книга. Но даже не всем нашим родственникам стоит её давать.

Восьмого июня была среда. На этот день был назначен экзамен в школе Магницкого.

Ещё четвёртого, в субботу, папа́ утвердил положение о воскресных школах, по которому их разрешили учреждать при частях и зданиях военного ведомства.

Можно было задействовать все кадетские корпуса и военные училища, в том числе артиллерийское, инженерное и топографическое. И даже академии, вплоть до Академии Генерального Штаба. И Пажеский корпус, кстати, тоже.

Ещё в понедельник Саша написал Ростовцеву, который оказался вполне «за» и обещал, что школы будут открыты при всех военных учебных заведениях.

Движение воскресных школ обретало необходимую системность.

Когда Саша, позавтракав, собирался выезжать в Михайловский дворец Елены Павловны, чтобы присутствовать на годовых экзаменах, его ждал неприятный сюрприз.

– Ваше Императорское Высочество! Вас просит принять полковник Александр Горчаков, – доложил Митька.

Саша, может и слышал это имя, но совершенно не помнил, кто это. Однако вежливо кивнул.

– Да, конечно.

В комнату вошёл подтянутый старик. Он обладал седыми волосами, седыми усами и совершенно седыми пышными бакенбардами. Простое крестьянское лицо с курносым носом совершенно не соответствовало княжеской фамилии.

Форму Саша узнал сразу. Тёмный мундир с красной шитой золотом вставкой спереди и высокая медвежья шапка на сгибе руки. Рота дворцовым гренадер, она же Золотая рота, та самая, что караулила его на гауптвахте полтора года назад.

И Саша стал лихорадочно вспоминать, что же он натворил за последний, скажем, месяц.

Визитёр резко, по-военному, поклонился.

– Ваше Императорское Высочество! По приказу Его Императорского Величества вам велено обеспечить охрану.

Ах! Вот оно что! Не поверил, значит, папа́, что на современном уровне развития технологий атомную бомбу сделать невозможно.

– Командиром вашей охраны будет Егор Иванович Лаврентьев, – сказал полковник. – Разрешите представить?

– Кажется мы знакомы, – предположил Саша. – Но всё равно представляйте.

Да, Егор Иванович оказался тем самым унтер-офицером, что сторожил его на гауптвахте.

Он был немного моложе своего командира, и усы сохраняли оригинальный чёрный цвет, хотя и густо облагороженный проседью.

На груди поверх красного сукна – два солдатских георгиевских креста: первой и третьей степени. Это значит, что всего их четыре.

Саша выучил назубок, какие ордена как носят.

В Михайловский дворец его сопровождали Егор Иванович и седой георгиевского кавалер Илья Терентьевич, который когда-то угощал его борщом на дворцовой гауптвахте.

Саша подумал, что папа́ мог бы и больше щадить его чувства.

Этим меры безопасности не ограничились: по бокам от кареты ехал Его Императорского Величества Конвой из десятка терских казаков.

Ребята были колоритные: в чёрных черкесках, папахах, с кавказскими кинжалами и шашками.

Однако Саша слабо верил в компетентность в качестве телохранителей и Золотой роты, и Конвоя.

Во дворе дворца унтер приказал Илье Терентьевичу остаться у входа, а сам решительно зашагал вслед за подопечным.

– Его Иванович! – не выдержал Саша. – Ну, зачем! Это дворец моей тёти!

– Ну, мы же не к Её Императорскому Высочеству, – резонно возразил унтер, – а в вашу школу, где кто только не учится.

– Отличные ребята учатся! – заметил Саша.

– Приказ государя-императора, – важно заявил телохранитель, – сказано, чтобы следовать неотступно и ни один волос с головы не упал.

В классе Егор Иванович порадовал тем, что всё-таки не сел с Сашей за один стол, а встал у двери.

Формат экзамена был таким же, как в родной 179-й школе. Тогда несчастный экзаменуемый садился за парту, а рядом с ним студент с мехмата МГУ, которому надо было объяснять решение задачи.

Таковыми студентами были выпускники знаменитой школы, так теперь пришлось отложить на год, до появления студентов среди выпускников.

Ну, ничего. Всего-то восемь человек, сами справимся.

Зимой он присутствовал на экзамене по математике. На этот раз пришёл на физику. И ему быстро надоело просто присутствовать.

За стол рядом с Соболевским как раз сел Марк Гинцбург со своими задачками. Пятнадцатилетний подросток, ровесник местного Сашиного тела, обладал довольно типичной внешностью: чёрные слегка вьющиеся волосы, печальные карие глаза и пухлые губы. Ему бы очень пошла кипа и пейсы, но ни того ни другого Марк не носил, предпочитая светский стиль.

Саша встал со своего места, взял стул и подсел к Марку с противоположной стороны относительно Владимира Петровича Соболевского.

Решения у Марка были совершенно идеальные, Саше одного взгляда в его листочки хватило, чтобы это понять.

Владимир Петрович, кажется, тоже решил не тратить время и сказал:

– Ну, здесь всё отлично!

– А дополнительные вопросы? – возразил Саша. – Можно я задам?

– Хорошо, Александр Александрович, – смирился Соболевский.

Саша нарисовал на листочке кружочек и стрелку, направленную вверх.

– Смотрите, Марк. Вот тело брошено вверх. Чему равна скорость в верхней точке?

– Нулю.

– А ускорение?

– Ускорению свободного падения, – улыбнулся Марк.

Соболевский хмыкнул.

– Да, – вздохнул Саша. – Вас, видно, на мякине не проведёшь.

И Саша вспомнил, как друзья-евреи рассказывали ему про особые задачи для абитуриентов упомянутой национальности, которые им давали на экзаменах на Мехмат. Задачи назывались «гробы», и ведущие математики мира потом тратили на них по полтора дня в спокойной обстановке.

При этом евреев-абитуриентов собирали в отдельные классы, называемые в просторечии «газовыми камерами».

В результате этой политики Мехмат МГУ постепенно утратил позиции в мировой науке и к концу Совка превратился в провинциальный заштатный факультет, а заваленные на экзаменах тем временем выводили на передний край американскую науку, получив профессорские кафедры в Гарварде и Стэнфорде.

«Задач-гробов» Саша не помнил, ибо не настолько блестяще знал математику. С физикой было чуть более лайтово, но свои фишки имелись и тут.

И некоторые он мог воспроизвести.

– Марк, у вас сила Архимеда была?

И поклялся, что никак не воспользуется ответом, в отличие от Конторы Глубокого Бурения, которая насаждала антисемитизм в советском МГУ и сгубила отечественную математику.

Контору он всю жизнь ненавидел.

Но просто ради эксперимента.

– Да, – кивнул Марк. – Была сила Архимеда.

– И вы знаете, что такое давление?

– Конечно, Ваше Императорское Высочество.

– Представим себе тело, полностью погружённое в жидкость. Марк, скажите пожалуйста, куда направлено давление на его нижнюю грань.

– Извините, Ваше Императорское Высочество, – улыбнулся Гринцбург, – мне кажется вы что-то путаете. Давление – это скалярная величина, которая не имеет направления, направлением обладает только сила давления, и она направлена вверх.

– Чёрт! – сказал Саша. – Уели! Тогда последний вопрос: сколько колонн на фронтоне Большого театра в Москве?

– Александр Александрович! – одёрнул Соболевский. – Это не по программе!

– Восемь, – сказал Гринцбург.

– Ну, вы даёте! – восхитился Саша.

– Что тут сложного до восьми посчитать? – улыбнулся Марк.

– Ну, да! – хмыкнул Саша. – Если иметь фотографическую память.

– Мы два года назад были в Москве с отцом и ходили на «Жизнь за царя», – объяснил Марк. – И я сейчас просто вспомнил фасад.

– Хорошая патриотическая опера, – сказал Саша. – Теперь я не сомневаюсь, что и наша физико-математическая школа будет лучшей в мире.

Соболевский покачал головой.

– Марк, как вас по батюшке? – спросил Саша.

– Давидович.

В 179-й школе среди старшеклассников существовал обычай называть друг друга по имени-отчеству, так что и годы спустя Сашины одноклассники помнили, у кого какое отчество.

Он подумывал, а не ввести ли такой же обычай и школе Магницкого.

– Отлично! Марк Давидович, у меня к вам предложение. Вы не хотите поработать в лаборатории Якоби? Ему помощники нужны. Это пока волонтёрство, зато на самом переднем плане науки. Деньги, может быть, будут позже. Теоретически папа́ финансирование обещал.

– Думаю, я согласен, – сказал Марк.

Экзамен закончился, стоял жаркий июньский день. На клумбе перед флигелем цвели левкои, петунии и вербена. Воздух был раскалён и наполнен их ароматом.

Императорский Конвой седлал коней.

Соболевский провожал Сашу до кареты.

– Здорово, что никого не пришлось выгонять, – сказал Саша. – Я очень этого не хотел.

Но учитель был мрачен.

– Александр Александрович, зачем вы задали это неуместный вопрос? Даже я не помню, сколько колонн у Большого театра, хотя бывал. Это просто нечестно!

– Я проверял одну гипотезу, – объяснил Саша.

– Какую?

– Это тест на эйдетизм. Вспомнить число колонн может только эйдетик, если школьника не готовили к этому вопросу.

Саша надеялся, что за полтора года после первого употребления слово вошло в обиход.

Да, Соболевский понял.

– Зачем? – спросил он. – Математику логика нужна, а не фотографическая память.

– Согласен, – кивнул Саша. – Просто было любопытно эйдетик или нет. Что о Марке преподаватели иностранных языков говорят?

– Очень довольны.

– Вот именно.

– В эйдетике есть что-то плохое?

– Нет. Правда пропасть может к совершеннолетию. Но хорошая память останется.

– Надеюсь, что мой упрёк вас не обидел.

– Вы меня воспитываете в настолько правильном направлении, что это совершенно не причина для обид.

Вечером Саша высказал отцу всё, что думает по поводу охраны.

– Ну, зачем? Я бежать не собираюсь.

– Причём тут это? – возмутился царь. – Они тебя должны защищать, а не караулить.

– А не покажется странным, скажем, иностранным наблюдателям, что меня защищают больше, чем цесаревича?

– Никсе, возможно, я тоже дам охрану. С 56-го года ходят слухи о покушениях.

– Не будет сейчас никаких покушений, – возразил Саша. – Ещё несколько лет.

Он точно помнил, что все покушения были после освобождения крестьян и восстания Польши, а не до. И были связаны с недовольством реформой и подавлением оного восстания.

– Липранди тоже никаких подтверждений не нашёл.

– Ну, уж если Липранди не нашёл!

– Но твоя голова слишком ценна для России, чтобы верить Липранди, который, по твоим словам, полностью исказил дело Петрашевского.

– С охраной я чувствую себя несвободным, – возразил Саша.

– Ради Отечества можно и потерпеть, – заметил царь.

– Они только привлекают внимание! – возразил Саша. – От террористов слабая защита. Солдат – не телохранитель. Помнишь я подавал тебе «Записку об учреждении Императорской Службы Охраны»? Её создали? Во Францию кого-то послали учиться? Наполеон ведь уже сталкивался с террором.

– Пошлём. Немного позже. Когда поправим финансы.

– Тогда может быть подождём результат? Это всё равно не охрана, это почётный эскорт.

– Почётный эскорт вполне может отпугнуть злоумышленников.

И папа́ резко перевёл разговор на другую тему.

– Я утвердил льготы для твоей школы Магницкого.

– Супер! – сказал Саша. – То есть всем выпускникам без экзаменов на любой математический или естественно-научный факультет любого российского университета или инженерного училища без экзаменов?

– Да.

– Спасибо!

– С высшими женскими курсами твоя идея?

– Не совсем. Моя идея была принимать девушек в училище правоведения. Но Пётр Георгиевич считает, что отдельные курсы лучше.

– Я тоже так считаю, – сказал царь. – И не возражаю.

– То есть курсам быть?

– Да.

И внимательно посмотрел на сына, видимо, пытаясь понять, закрыт ли вопрос с охраной.

– Это не всё… – сказал папа́.

Глава 22

– Я отправил телеграмму Корсакову, – сказал царь. – Вернёт он твоего Петрашевского.

– Боже мой! Когда?

– Месяц примерно на дорогу.

– До Петербурга?

– Да.

И Саша обнял папа́.

– Михаил Васильевич поедет через Иркутск? Кажется, это немного назад…

Саша представил себе карту.

– Через Красноярск, – сказал царь. – Незачем в Иркутск возвращаться.

– В Красноярске есть воздушный телеграф?

– Да, открыли даже немного раньше, чем в Иркутске.

– Я хочу ему написать. Точнее телеграфировать. Найдёт его телеграмма, если будет ждать в Красноярске?

– Я не снимал с него полицейский надзор, так что найдёт.

– Отлично! И от полиции есть польза.

'Любезнейший Михаил Васильевич! – писал Саша. – Я их дожал! Сегодня отец сказал мне, что позволяет вам вернуться в Петербург. У меня на это ушло два года. Наверное, это не только моя заслуга, но и ложная скромность есть форма лицемерия.

У меня для вас есть работа.

Вы, конечно, вольны отказаться. Но, судя по тому, что я читал в материалах вашего дискуссионного клуба, заседания которого столь жестоко, несправедливо и неуместно прервал мой дед, она должна прийтись вам по вкусу.

Ваш…'

Саше очень хотелось продолжить «Сен-Жюст» или хотя бы «Александр Эгалите». Интересно, телеграфисты Царского села знают, кто это такие. Особенно менее известный Филипп Эгалите – французский принц, поддержавший революцию и кончивший жизнь на гильотине?

Папа́ точно донесут.

Так что Саша решил не выпендриваться и скучно подписался: «Ваш вел. кн. Александр Александрович».

И набросал ещё одну записку:

'Любезнейший Фёдор Михайлович!

Мне удалось вернуть Петрашевского. Папа́ сказал, что уже телеграфировал Корсакову. Я знаю (из ваших показаний, вы, кстати, хорошо держались), что вы не были близки. И не могу судить о том, что вы думаете о человеке, который втянул вас в дело, которое привело на каторгу.

Но, возможно, вам будет интересно встретить старого знакомого и товарища по несчастью.

Михаил Васильевич приедет в Петербург примерно через месяц.

Ваш преданный почитатель вел. кн. Александр Александрович'.

Телеграмму Саша сам отправил из Александровского дворца, а записку отправил с лакеем.

В четверг пришёл ответ от Достоевского:

'Ваше Императорское Высочество!

Я очень рад и благодарен вам за ваши усилия.

Мы действительно не были близки, но Михаил Васильевич был человеком слишком несерьёзным, чудаковатым и экстравагантным, чтобы заслужить вечную ссылку. Да вы читали.

И я ни на кого не собираюсь перекладывать собственную вину.

Вечно преданный вам Достоевский Ф. М.'

Читал да. Но делил на десять. Показания на следствии не есть дружеская характеристика. Разбор Петрашевским собственного дела не производил впечатления написанного городским сумасшедшим. Ну, разве что сам факт его составления.

Не успел Саша позавтракать, как камердинер Кошев передал ему ещё одну записку. На этот раз от Некрасова.

'Ваше Императорское Высочество!

Говорят, что вы написали для принца Ольденбургского стихотворение «Вчерашний день, часу в шестом…». До меня уже дошёл список.

Да, это мои стихи, я не буду от них отрекаться.

Но откуда они вам известны?

Несколько лет назад я написал их в альбом моей знакомой особе и больше никак не распространял. Даже в списках не видел вплоть до начала июня сего года.

Я написал упомянутой особе, но она ответила, что никому не давала читать эту запись, тем более, переписывать.

Кстати, как ваша повесть о принцессе Милисенте?

Закончили?'

'Любезнейший Николай Алексеевич! – отвечал Саша. – Вы, конечно, не верите в то, что для меня открыто будущее?

«Причём здесь будущее?» – спросите вы. Ведь стихотворению уже лет десять.

Но я видел себя во сне школьником конца двадцатого века. Это стихотворение нас заставляли учить, ибо оно входило в школьную программу.

И я, как видите, выучил.

Заставляли, да. А я ничего в нём тогда не понимал. Крепостную девушку секут на какой-то непонятной «Сенной». Мне снилось, что я живу в Москве, и учителя не объяснили нам, что это за «Сенная». Крепостное право мы проходили на уроках истории, но плохо понимали, что это, ведь оно было отменено более сотни лет назад.

И телесные наказания давно ушли в прошлое, так что я очень смутно представлял, что такое кнут и почему девушка не кричит. Я думал, что просто очень стойкая девушка, партизанка.

Теперь знаю, что человек просто не в состоянии кричать под кнутом. И она не героиня, а безмолвная жертва.

Всё описанные в вашем шедевре события казались настолько чуждыми и далёкими, что совсем не находили отклика в моей душе.

Так, иногда читая о кострах инквизиции, мы не видим костров за своим окном.

Пётр Георгиевич объяснил мне смысл стихотворения.

И оно тут же стало близким и понятным.

У меня за последние несколько месяцев зарубили две статьи и книгу. Причём лично государь, так что оставь надежду всяк сюда входящий.

Я не сомневаюсь, что мои тексты с удовольствием бы взял «Колокол», хотя мы с Александром Ивановичем далеко не единомышленники. Но я не хочу настолько жёстко конфликтовать с отцом из-за вещей не принципиальных.

Ну, будут ходить в списках.

Ваши вещи я тоже предпочёл бы видеть в «Современнике» с подписью, чем в «Колоколе» без подписи'.

Собственно, в январском номере «Колокола» Саша видел ненавидимое со школы стихотворение «У парадного подъезда». Без подписи.

В школе его тоже надо было учить, а запоминалось оно гораздо хуже стихотворения про крестьянку.

'Цензура в России переживёт крепостное право, – продолжил Саша. – Пару раз за ближайшие полтора столетия она будет при смерти, но найдутся доброжелатели, готовые воскресить этот смердящий труп и вдохнуть в него смертоносное подобие жизни, как в напившегося крови вампира.

И она будет воскресать вновь и вновь и убивать свободное слово, вольную мысль, независимое суждение, юность и дерзновение, и заодно науку и культуру.

Одна надежда на то, что мою статью о женщинах в 21-м веке не расчеркают цензоры, словно спину казнимого кнутом.

Про Милисенту.

Здесь я должен извиниться. Когда первого июня я собирался ехать поздравлять дядю Константина Николаевича с рождением сына, на моём столе лежало начало моей фантастической повести, о котором вы отозвались столь лестно и благожелательно, и 18 томов следственного дела петрашевцев.

Мне сложно было выбрать, с чего начать. Однако я решил, что спасти человека важнее, чем отпраздновать субботу. И посвятил всю прошлую неделю изучению дела и составления отчёта для папа́.

И мне кажется, я не ошибся. Михаил Васильевич Петрашевский возвращается из ссылки и примерно через месяц будет в Петербурге. Может быть, даже напишет что-нибудь для «Современника», если только цензура пропустит.

За «Повесть о принцессе Милисенте» сажусь прямо сейчас.

Ещё раз простите великодушно!

Постараюсь не срывать сроки.

Ваш неизменный почитатель вел. кн. Александр Александрович'.

Как и обещал Некрасову, тем же вечером Саша сел за повесть о Милисенте.

Начал с того самого момента, когда герой стоит в очереди на такси в дождливом, пугающим ценами, Лондоне.

'Наконец, подъехал чёрный Мерседес, – продолжил Саша. – Лиловый негр легко подхватил чемодан и погрузил в багажник.

Сергей Нестеров сел рядом с водителем, на переднее сиденье, которое называют «местом смертника», потому что пассажиры, которые едут на этом месте чаще всего гибнут в автокатастрофах.

Но Сергей любил при движении смотреть вперёд, на дорогу.

Показал шофёру телефон с картой и координатами гостиницы. Негр кивнул и включил зажигание.

Машина плавно тронулась с места. Заработали «дворники», расчищая лобовое стекло от капель дождя.

Злёный сигнал светофора был едва виден сквозь туман'.

Саша задумался, сколько делать сносок. Скрепя сердце объяснил, что такое «Мерседес», мобильный телефон, «дворники» и «светофор».

'Доехали быстро, – писал Саша. – Меньше, чем за час.

– Девяносто фунтов, – объявил таксист по-английски.

– Фунтов? – переспросил Сергей.

Водитель улыбнулся и вежливо кивнул.

Нет, Сергей бы ещё понял, если бы 90 евро. Но фунтов! Абсолютный грабёж!

Делать нечего. Он достал банковскую карту и приложил к терминалу водителя. Деньги списались.

Гостиница была так себе. Старое пятиэтажное здание, стиль «Модерн», постройка начала двадцатого века, скрипучий лифт и аварийный балкон. Держали какие-то азиаты, вроде из Малайзии. И в ресторане – китайская кухня, которую Сергей недолюбливал.

Зато рядом Кенсингтонские сады.

После обеда погода разгулялась, и он сходил туда прогуляться и сфотографировался на фоне мраморного памятника королеве Виктории, сидящей на постаменте в короне и со скипетром.

Вечером включил телевизор, что вообще-то делал редко. По одной программе американский президент спорил с миллиардером Илоном Маском, куда вначале отправлять космические корабли. Президент был за Луну, потому что там полезные ископаемые, которые могут сделать Североамериканские штаты снова великими.

А миллиардер – за Марс. Потому что Луна – это вообще под боком, банально, там уже были, ничего интересного, а Марс – действительно новый этап в развитии человечества.

Сергей подумал, что причина разногласий в том, что космические корабли – часть бизнеса Илона Маска, а корабли до Марса дороже.

Нестеров нажал кнопочку на телевизионном пульте и переключил программу. На экране возникла элегантная и светловолосая председатель Евросоюза и начала рассуждать о европейской экономике. По третьей программе рассказывали о саванне и африканских слонах.

Совершенно ничего интересного.

Да и работать надо. И Сергей выключил телевизор и открыл ноутбук.

У него висел заказ на декорации для спектакля по мотивам «Смерти Артура» Томаса Мэлори. Понятно, что оригинальный роман современному человеку читать совершенно невозможно, это всё равно, что исландские саги штудировать. Но нашёлся современный русский автор грузинского происхождения, который смог сделать из текста что-то приличное.

Сначала Сергей решил попытать искусственный интеллект, а потом уже делать свои наброски. Он зашёл на сайт нейросети и написал промпт: «Нарисуй интерьер в стиле Боттичелли». Поздновато, конечно, для короля Артура, но что там раньше-то было?

Да. И получилось, что-то очень возрожденческое.

«Нарисуй интерьер в стиле Джотто», – исправился Нестеров.

Ну, какие у Джотто интерьеры?

Наконец смирился и написал: «Сказочный интерьер в средневековом стиле».

И вот тогда…'

Повесть Саша закончил за три дня. От классического сюжета, кроме детальных описаний быта двадцать первого века, она отличалась тем, что Милисенту нарисовала и оживила нейросеть как раз в тот момент, когда реальная принцесса в средневековой Англии уговаривала местного мага показать ей достойного жениха, которым и оказался Сергей Нестеров.

И принцессу закинуло в будущее.

Окружающая обстановка ею не особенно удивила: ну, магия, как магия. Хотя она и признала, что придворные волшебники послабее будут.

«Сэр Магнитофон» превратился у Саши в «Сэр Ноутбук». И принцесса включала его в своём двенадцатом веке, потому что батарейка держала заряд три часа.

В этом месте Саша вставил текст песни «Всегда быть рядом не могут люди».

Разрядиться Сэр Ноутбук не успел, потому что папенька главной героини, который запрещал примерно всё как не соответствующее королевской чести, запретил ноутбук на два часа раньше.

Принцесса загадала единственное возможное желание, и с помощью броши Мерлина перенеслась в будущее.

В общем, все поженились.

Саша подумывал не дописать ли в финал историю о том, как молодожёны возвращаются в Россию, и там оказывается, что ноутбуки тоже запрещены, но решил, что тогда повесть точно не пропустят в печать.

Снабдил сносками и отослал Некрасову.

12 июня в воскресенье, вернувшись после литургии, Саша обнаружил у себя на столе увесистый пакет от папа́.

При нём была сопроводительная записка: «Я утвердил приговор по делу Киевско-харьковского студенческого тайного противоправительственного общества и приказал переписать для тебя, потому что ты всё равно попросишь».