Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Попробуем, – кивнул Лабзин.

18 апреля императорская семья переехала в Царское село.

Саша с удовольствием обновил велосипед, Никса составил компанию, и они погоняли по ещё влажным дорожкам парка. Нигде не было признаков зелени, дул ветер, и было холодно, несмотря на солнце, но уже пахло освобождённой от снега землёй, и тонкие ветви деревьев наполнились соками и приобрели желтоватый и красноватый оттенки.

В среду двадцатого апреля они с Никсой катались с царем в отрытом экипаже по дорожкам Царского села.

– Я не хочу, чтобы ты отправлял Герцену твой ответ на «Письмо из провинции», – вынес вердикт царь.

Саша вздохнул.

– Там одно визионерство, – сказал папа́, – не думаю, что «Колокол» заинтересован в публикации пророчеств.

– Там не одни пророчества! – возразил Саша. – А в чём он заинтересован, а в чём нет, проверяется экспериментально.

– Всё, что не визионерство, – рассуждения о праве на восстание, – заметил царь. – Не вижу ничего хорошего в том, чтобы это прозвучало.

– Это уже прозвучало, – сказал Саша, – в предисловии Герцена к «Письму из провинции». Я только назвал вещи своими именами и обосновал по пунктам, почему у российских подданных сейчас этого права нет.

– И они поймут, что оно может быть и когда-нибудь будет. Есть вещи, которые не стоит называть своими именами. И только попробуй ему послать!

Саша пожал плечами и отвернулся. В лужах у дороги отражалось лазурное небо и весенний лес.

– Но у меня для тебя есть две хороших новости, – продолжил царь. – Во-первых, твой рассказ о Петропавловской крепости берёт «Морской сборник». Костя тоже считает, что это надо печатать.

– Поздно, – сказал Саша. – Это надо было печатать до Герцена. После заметки о казематах, которые готовят для несчастных студентов, будет выглядеть как оправдание.

– Как опровержение лжи, – возразил царь. – Но мы немного сократим, конечно. Без упоминания мышей и сырости в камерах.

– Будет лакировка действительности, – заметил Саша. – Такие статьи вызывают меньше доверия.

– Такое впечатление, что ты прочитал заметку Герцена до того, как она была написана…

– Это по поводу моего «визионерства», – усмехнулся Саша, – но, нет. Одна чистая логика. Было совершенно очевидно, что слухи об арестах до Лондона рано или поздно дойдут. Было совершенно очевидно, что Герцен на них отреагирует. И было совершенно очевидно, как отреагирует. А вторая хорошая новость?

– Строганов рекомендовал для тебя преподавателя права. Ты не передумал учить ещё один предмет?

– Не передумал. Спасибо! Не Чичерин?

– Пока нет. Не стоит начинать с конституционного права. А также сочинения конституций.

– Спасович?

– С криминального права тоже не стоит начинать.

– Возможно. Значит, цивилист?

– Да, молодой доктор права Московского университета, – кинул царь.

– Кто же?

Глава 5

– Победоносцев Константин Петрович.

«Мать!» – подумал Саша. Вышколенный за два года Зиновьевым и Гогелем, он не выругался вслух, но, видимо, это слово высветилось у него на лбу большими красными буквами.

– Тебе знакомо это имя? – поинтересовался царь.

– Да, – кивнул Саша. – Я его видел во сне. Это страшный человек.

– Что он натворит?

– Он перечеркнёт все твои начинания и подготовит революцию.

– Ты точно его ни с кем не путаешь? Чичерин его тоже рекомендует. Как тихого, скромного, благочестивого и глубоко верующего человека. Не похоже на будущего Вольтера.

– Он не Вольтер. Даже не могу сходу назвать исторический аналог. Он не будет желать революции, он будет пытаться её предотвратить. И настолько всё заморозит, заткнёт всем рты и закатает под… брусчатку, что будет взрыв. Может быть, Иван Грозный, после смерти которого была смута, но этот скорее иезуит, чем средневековый тиран. Его на пушечный выстрел нельзя допускать к власти!

– Смута была после смерти Федора Иоанновича, – вмешался эрудированный Никса. – И началась при Борисе Годунове.

– Детали, – возразил Саша. – Победоносцев тоже до революции не доживёт.

– Думаю, ты всё-таки ошибаешься, – сказал царь. – В прошлом году в «Русском вестнике» вышла его статья «О реформах в гражданском судопроизводстве». Прочитай. Ты же любишь готовиться к встречам.

– Обязательно, – пообещал Саша. – Моё дело предупредить.

Прошлогодний «Русский вестник» нашёлся в библиотеке Александровского дворца. И был вручён Саше библиотекарем Флорианом Антоновичем Жиллем с правом на карандашные пометки.

Первые 20% текста по местному обычаю состояли исключительно из воды. Ладно, неотъемлемое свойство аборигенов, даже Чичерин так пишет.

Но, наконец, автор дошёл до сути, и Саша обалдел. Статья была написана в совершенно либеральном духе.

Победоносцев ратовал за независимость суда, гласность судопроизводства, состязательность процесса, а также ярко и логично обосновывал необходимость адвокатуры.

«Суд есть дело общественное, – писал будущий реакционер, – следовательно, общество вправе интересоваться тем, что на нем происходит».

Саша хмыкнул и поставил на полях «ППКС». Ладно Бакунин! Но Саша и в страшном сне не мог себе представить, что когда-нибудь подпишется под каждым словом Победоносцева.

«Правда не боится света, – утверждал будущий серый кардинал, – что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда».

И Саша наградил автора ещё одним «ППКС» на полях.

«Как в сфере нравственной, так и в сфере положительного закона излишняя заповедь, ненужное запрещение производят пагубное действие, – писал Победоносцев, – стесняя без нужды свободу лица, они побуждают ее искать в нарушении закона средства для удовлетворения естественной необходимости, они развивают и в гражданине, и в обществе лицемерие перед законом и неуважение к нему».

Когда же он сломался? С какого момента решил, что нет ничего лучше «ненужных запрещений» и стал лепить их одно на другое, совершенно забыв собственные слова.

Что поменяло его взгляды на прямо противоположные? Польское восстание? Эпоха прокламаций, злосчастное покушение Каракозова? Александр Николаевич дал нам впервые вздохнуть свободно, а они – гады – на нашего добрейшего государя…

Так что «гадов» к ногтю, а с ними и всех остальных.

«Учреждение, имеющее целью достижение и признание правды в обществе, должно быть само верно правде», – писал Константин Петрович о суде.

Нигде и никогда правду нельзя нарушать безнаказанно, рано или поздно она отомстит за себя.

И она отомстила в 1905-м. Потом в 1917-м. И не собрать её было из осколков.

Саша дочитал до последнего абзаца и закрыл журнал, из которого теперь густо торчали закладки.

Знакомство с новым преподавателем состоялось в понедельник 25 апреля в учебной комнате Зубовского флигеля Царскосельского дворца.

Погода была пасмурная, за окном ветер гнал рваные тучи и клонил к земле деревья парка.

Константин Петрович возник в этих утренник сумерках и низко поклонился.

Похож на свой портрет в учебнике и даже на карикатуры на себя. И худоба, и бледность, и тонкие губы, и роговые круглые очки с тоненькими дужками, и птичья шея, и лопоухость, и некоторая общая нескладность.

Но было что-то ещё. Саша не смог это сразу сформулировать.

В руке гость держал тонкий кожаный портфель, видимо, для бумаг.

– Садитесь, Константин Петрович, – сказал Саша. – Очень рад вас видеть. Я читал вашу статью в «Русском вестнике».

Гость слегка приподнял брови, сел напротив, поставил на пол портфель и улыбнулся настолько доброжелательно и уютно, что Саша подумал, что действительно что-то перепутал. «Мне симпатичен Победоносцев? – поразился он. – Надо себя за что-нибудь ущипнуть».

– Я наслышан о вашем удивительном уме, – сказал Константин Петрович. – И что вы запомнили из статьи?

Саша пересказал близко к тексту. Глядя в глаза визитёру и пытаясь высмотреть там «стеклянный взор колдуна». А также «совиные крыла» за его плечами.

Но взор был не «стеклянным», а тёплым и живым.

– Блестяще! – сказал Победоносцев.

– Это вы блестяще доказываете необходимость адвокатуры в гражданском процессе, – вернул комплимент Саша. – Когда спорите с тем, что всякий процесс с адвокатом есть процесс злонамеренный, потому что одна из сторон всегда неправа. Но ведь правда ещё неизвестна и не установлена, её должен открыть суд.

Собеседник вежливо склонил голову.

– Социальное неравенство не способствует установлению истины, – продолжил Саша. – Борьба слабого с сильным или бедного с богатым совершенно невозможна без участия адвоката. Я подумал, что в уголовном процессе тем более нельзя без адвоката, поскольку человек, как бы богат и знатен он ни был, бесконечно слаб перед государством, которое его обвиняет. Там тоже есть правая и неправая сторона, но мы не знаем, какая, потому что человек может оказаться невиновным, а государство – неправым.

– Я не специалист по уголовному праву, моя специальность – цивилистика, но с вами трудно не согласиться.

– Я недавно читал материалы одного дела, там нет адвокатов и множество злоупотреблений на следствии. Я считаю, что уже на стадии следствия нужен адвокат.

– Я знаю, какого. Читал ваш разбор.

– Папа́ дал?

– Да, государь.

– И что вы думаете?

– Я сначала не поверил, что это писал пятнадцатилетний юноша без юридического образования.

– А теперь?

– Теперь я знаю, что это так. Кстати, следствие окончено, и есть постановление следственной комиссии.

– Вы его видели?

– Нет. Государь сказал, что следствие завершено.

– Значит, теперь их будут судить. Письменно и заочно. Как вы считаете, уголовный процесс тоже должен быть устным и гласным?

– Разумеется. Иные возражают, что есть язвы общественные, которые не следует выставлять наружу. Но только в отсутствии гласности мёртвый обряд может вытеснить из судов дух живой правды. И как мы можем надеяться на исправление общества в отсутствие света и искренности в правосудии?

– А что вы думаете про суд присяжных?

– Что это безусловно драгоценное учреждение. Принцип вынесения приговора на основе внутреннего убеждения заменил теорию формальных доказательств, служившую основой для применения пыток.

– Для меня главное даже не это, а его независимость. Судье тоже можно приказать, написать письмо, позвонить по телефону, пригрозить, подкупить, надавить авторитетом. С присяжными сложнее. А по поводу пыток… Просто признание – это не царица доказательств, даже если пыток нет. Есть много других причин для самооговора.

– Но пока нет новых судебных уставов харьковских студентов невозможно судить иначе, чем по-старому: в канцелярско-приказном порядке, – заметил собеседник.

– Судить нельзя, а простить можно, – сказал Саша. – Всё равно последнее слово за папа́: «Quod principi placuit, legis habet vigōrem» («Что угодно повелителю, то имеет силу закона»).

– Я слышал о вашем интересе к Дигестам, – сказал Победоносцев. – В нашем праве тоже есть это положение.

– Нельзя сказать, что оно мне нравится, – заметил Саша.

Победоносцев не поддержал тему.

– Когда государь дал мне читать ваш разбор студенческого дела, он не назвал автора. Я отозвался о вашем отзыве очень сочувственно, и тогда только он сказал мне, кто это написал. Я был поражён.

– Будем надеяться на ваш авторитет, – улыбнулся Саша.

– Александр Александрович, – проговорил Победоносцев. – Я должен сделать одно признание. Государь не знает, но между учеником и учителем не должно быть подобных недоговорок. Могу я надеяться, что вы сохраните моё признание в тайне?

– Разумеется, – сказал Саша. – Вы убили кого-то на дуэли?

– Нет, – усмехнулся собеседник. – У нас с вами похожие грехи.

– О! Вы сочинили конституцию?

– Не совсем. Я печатался у Герцена.

– В «Колоколе»?

– В «Голосах из России».

– А можно почитать?

Победоносцев кивнул.

– Там довольно критически о покойном государе, – признался он.

«Деда пнуть – это современная обязанность, – усмехнулся про себя Саша. – Без пинков нечитабельно».

А вслух сказал:

– Да и я сам к нему довольно критичен.

Гость поднял с пола портфель и достал оттуда небольшую книжку, обёрнутую в газету. Саша открыл первую страницу: «Голоса из России», издательство «Вольная русская типография», 1859 год, Лондон.

– «Граф Панин, министр юстиции», – подсказал Победоносцев, – памфлет.

Произведение занимало весь маленький номер и было анонимным. Саша усмехнулся. Меньше всего он ожидал от Победоносцева памфлета, напечатанного у Герцена.

– Обязательно прочитаю, – пообещал Саша. – Я был попросил автора подписать, но понимаю, что не подпишите.

– Нет, – кивнул собеседник. – Извините.

«Памфлет» Константина Петровича был несомненно произведением обличительным, но не сатирическим. Улыбнуло буквально в паре мест, где Саша увидел очередное доказательство известного тезиса, что в России за 200 лет не меняется ничего.

Как ни странно, памфлет не начинался с моря разливанного чистой воды, а переходил к сути буквально со второго абзаца.

И Саша предположил, что традиционное длинное вступление – это вовсе не вода, а дымовая завеса: ленивый цензор много букв не осилит, а прикорнёт за письменным столом, так и не добравшись до смысла, плюнет и пропустит в печать, не дочитав.

В «Вольной русской типографии» цензоров нет, поэтому и лить воду нет ни малейшей необходимости.

Первым делом автор пинал мёртвого льва: то есть покойного Николая Первого. Его царствование – «скорбная эпоха», которая отбросила Россию вглубь минувших веков, а правительство стало для народа чуждым и враждебным: на всем лежала гнетущая и обирающая рука власти, безусловной и безответственной.

И Николай Павлович, ослеплённый своим величием, не терпящий никакой самостоятельности, во всем поддерживал это суровое отдаление от народа, преследование всякой идеи, отречение от науки и просвещения, и культ военной дисциплины.

И вот в тяжкий год смерти императора возле трона не оказалось ни одного человека, на которого «смятённое отечество» могло бы смотреть с надеждой, ибо только рабы и ласкатели окружали престол.

Ну, да! Всех зачистили.

Покойный государь стремился превратить идею патриотизма в понятие о службе правительству. Управленцы думали не о пользе общественной, а о том, как бы попасть в милость к начальнику, как бы награбить и обогатиться.

Так что, когда правительство сменилось, испарился куда-то и патриотизм.

Власть в России захватили временщики – несколько любимцев, которые под личиной преданности престолу запирали дорогу всякой здравой мысли, всякой правде, а всё управление превратили в мёртвый механизм.

«Тьма все гуще и безотраднее ложилась на Россию, – писал Константин Петрович, – и движение мысли, обнаружение истины, сделалось почти невозможно».

'В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла',

– вспомнил Саша из несколько другой эпохи.

И только «человек с сердцем», продолжал Победоносцев, добрейший Александр Николаевич, сделавшись русским царём, «отворил нам дверь для света и воздуха».

Но сразу ситуацию не исправил. Власть в России щедро рассыпана повсюду: от министра до будочника – этакая «организованная анархия». И ни на каком уровне эта власть не стесняется законом.

Решение проблемы автор предлагал в чисто либеральном духе: нужен независимый орган, куда можно пожаловаться на любую власть, вплоть до министра, и который мог бы любого (за исключением монарха, естественно) привлечь к ответственности.

В общем, система сдержек и противовесов.

Ничего нового Победоносцев создавать не хотел, а надеялся восстановить престиж Сената, который и был задуман Петром Великим, как такой орган, который мог сказать министру: «Нет!», но был испорчен последователями, составлен из людей неспособных и робких и превращён в «военную богадельню».

А в особенности испорчен министром юстиции Паниным, который до сих пор почему-то министр юстиции.

Саша подумал, что Константин Петрович лоббирует отставку Панина. Себя прочит? Вряд ли. Слишком молод, едва за тридцать, и чином пока не вышел. Впрочем, эпоха реформ – всегда время молодых.

«В лице графа Панина николаевская система доведена до крайней точки, до нелепости, до сумасшествия», – писал Победоносцев.

Это система сознательного насилия, личного произвола, официальной лжи и лицемерия, возведённого в догмат.

Все решения Панина лишены логики, до крайности дики и напоминают притчу о ребёнке, который хотел чашкой вычерпать море. То он переводит чиновников с должности на должность и с одного края империи на другой без учёта и их желаний, и знаний, и необходимости. То приказывает закупать бумагу в Петербурге из-за дороговизны её в Москве, хотя дорожные расходы полностью перекрывают всю выгоду, то издаёт невыполнимые циркуляры и разводит лишнюю переписку. Так что бюрократические колёса вращаются в холостую, создавая только видимость деятельности.

Тысячи формальностей, которые невозможно исполнить, позволяют обвинить кого угодно в чём угодно, так что в России никто не отвечает за свою вину, зато всякого можно осудить за вину другого.

Зато в степень догмата возведена безответственность полиции, а слово «полиция» в мнении народа стало синонимом отъявленного грабежа, взяточничества, насилия и произвола.

Всякое справедливое дело в России может быть проиграно, а беззаконное – выиграно.

Нет в России человека более ненавистного, чем граф Панин: половина страны почитает его врагом отечества, половина – признаёт за сумасшедшего.

Саша подумал, что пройдёт три-четыре десятка лет, и сам автор заслужит от россиян точно такое же отношение.

«Систематически обманывая государя и обеспечив себя личными отношениями к тем людям, которые близки к престолу, – Панин не боится правды, потому что официальная правда в руках его», – заключал Победоносцев.

Словно о себе пророчествовал!

Кроме обличительного пафоса и предложения вернуть Сенату полномочия надзорного органа, памфлет содержал ещё одно вполне разумное предложение в либеральном духе: разделись должности министра юстиции и генерал-прокурора – главы Сената, как, собственно, и было до реформы Александра Первого.

Разумеется, если Сенат и министерство юстиции возглавляет один и тот же человек, смешно оживать от Сената привлечения к ответственности министра юстиции.

Саша дочитал «Голоса из России», отложил книжку и задумался. Стоит ли вообще в это ввязываться? Так ли плох Панин, чтобы срочно лоббировать его отставку? Или с принятием новых судебных уставов он всё равно потеряет должность?

Победоносцев уехал в Москву, поскольку его лекции планировались только с осени, так что Саша сел за письмо.

'Любезнейший Константин Петрович!

Я прочитал ваш текст в известном вам издании.

Вы прекрасно пишите. Я верю в вашу искренность, однако не могу считать информацию достоверной, если она не подтверждена несколькими независимыми источниками.

Наведу справки.

Я из той категории людей, которых вы критикуете: хочу системных реформ и верю в институты. Но это не значит, что я не буду ничего делать, пока нет возможности перестроить всё сверху донизу.

У меня весьма ограниченное влияние на принятие решений, но, если всё действительно настолько плохо, попытаюсь исправить ситуацию.

Ваши идеи о роли Сената и разделении должностей министра юстиции и генерал-прокурора показались мне разумными.

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Саша задумался о независимых источниках. По большому счёту их всего четыре: «Колокол», «Голоса из России», «Полярная звезда» и «Под суд!» (приложение к «Колоколу»). А так как у всех один издатель, то и источник можно считать единственным.

Подцензурные издания несколько разнообразнее, но они о Панине не напишут.

Остаются опросы населения.

Глава 6

Первым делом Саша спросил о Панине, понятно, у Строганова. Хотя этот источник тоже нельзя было считать независимым: именно он Победоносцева и рекомендовал. Зато у Сергея Григорьевича была репутация умеренного консерватора.

Строганова он застал у Никсы и был приглашён на чаепитие.

– Сергей Григорьевич, а что за человек Панин? – спросил Саша, практически без предисловия.

– Виктор Никитич? – уточнил Строганов.

– Тот, который министр юстиции.

– Виктор Никитич, – улыбнулся Никса.

– Он не родственник тому Панину, который участвовал в убийстве Павла Петровича? – поинтересовался Саша.

– Никита Петрович – его отец, но он не участвовал в убийстве, – заметил Строганов. – Поскольку был выслан из Петербурга.

– А в заговоре?

– Да, – вздохнул Строганов. – Был одним из основных заговорщиков.

– Значит, сын, – заключил Саша. – Очень интересно. Каков он министр?

– Формалист, противник реформ, сторонник тайного, письменного судопроизводства, – сказал Строганов.

– Взятки берёт? – поинтересовался Саша.

– Нет, – усмехнулся Строганов. – Ему незачем. Он весьма богат.

– Странно, – протянул Саша, отпивая чай, – система очень коррупционная.

Самое интересное, что Победоносцев в своем памфлете писал примерно тоже самое: незачем Панину брать взятки.

– Почему коррупционная, Александр Александрович? – спросил Строганов.

– Потому что тайная. Во тьме очень удобно подмазывать и давать на лапу. Панин любит власть?

– Пожалуй, – кивнул Сергей Григорьевич.

– Тогда понятно. Видимо, там взятки берут все остальные. А Панин получает удовольствие от сознания того факта, что любого всегда можно прищучить.

– Тяжбы иногда тянутся годами, – признался Строганов, – дело могут по три-четыре раза возвращать в Сенат.

– Угу! – усмехнулся Саша. – А если вдруг не вернули, значит, подмазали. Как там качество принятия решений? Имеют они отношение к справедливости?

– Не всегда, – вздохнул Строганов. – Вы где-то в «Колоколе» об этом читали?

– Нет, не в «Колоколе». Но премного наслышан. Чем ещё Виктор Никитич знаменит?

– Принципиальный противник адвокатуры, считает, что опасно распространять знание законов вне круга лиц служащих.

Саша вспомнил, как на закате Совка покупал с рук Уголовный кодекс РСФСР, ибо в магазинах он не водился.

Конечно, зачем народу знать закон? Он же тогда сможет понять, как защищаться.

– Противник крестьянской эмансипации, – продолжил Строганов, – противник отмены телесных наказаний, противник гласности, сторонник того, чтобы крестьяне могли распоряжаться своим недвижимым имуществом только с согласия помещиков.

– Понятно, – усмехнулся Саша. – В общем, пробы негде ставить.

– Ну, зачем вы так! Виктор Никитич во многом прав: русский народ ещё слишком тёмен и не образован, не готов ни к свободе, ни к самостоятельности.

– Народ, Сергей Григорьевич, никогда к свободе не готов, зато потом неожиданно оказывается, что готов к революции.

– Не один Панин виноват, – сказал Строганов. – У нас весьма запутанное законодательство. Свод законов насчитывает 15 томов.

– Что надо менять систему и так понятно, – сказал Саша. – Вопрос в том, может ли отставка Панина прямо сейчас немного улучшить ситуацию.

Строганов покачал головой.

– Думаю, его некем заменить.

– Почему не Чичерин?

– Я думал вы скажете: Победоносцев, – улыбнулся Строганов.

– Константин Петрович, конечно, не дурак, – сказал Саша. – Но мы виделись один раз. И читал я его немного.

– Чичерин – кабинетный учёный, – сказал Строганов. – У него нет опыта работы в министерстве.

– Так может оно и к лучшему? – предположил Саша. – Чтобы разрушить бюрократический механизм, нужен человек, не заражённый этой болезнью. Можно сначала товарищем министра. Пусть изучает сии авгиевы конюшни.

Как человека из Московского университета Чичерина можно было считать человеком Строганова, так что Саша рассчитывал на некоторое сочувствие.

– Вряд ли государь согласится, – сказал Сергей Григорьевич.

– Почему? Папа́ не Александр Павлович, он к убийству Павла Первого отношения не имеет, так что Паниным ничем не обязан и ни на каком крючке не висит. И они с Паниным явно не единомышленники. Зачем папа́ его держит?

– Панин готов беспрекословно исполнять волю государя, даже если с ней не согласен, – объяснил Строганов.

– Человек-машина, – усмехнулся Саша.

– Он весьма образован и изысканно вежлив, – заметил Строганов. – Правда, несколько высокомерен.

– Даже по отношению к вам, Сергей Григорьевич?

– Строгановы из купцов.

– А Панины из убийц, – заметил Саша.

– Панины служили воеводами, стольниками и думными дворянами ещё при Иоанне Грозном, – вмешался Никса.

– Это не делает Виктора Никитича больше соответствующим занимаемой должности, – возразил Саша. – Папа́ в курсе того, что творится в министерстве юстиции?

– Ну, конечно! – ответил Строганов.

Может, и памфлет Победоносцева царь читал. Но видимо не знал, кто автор.

Вечером Саша написал в дневнике об идее разделить должности генерал-прокурора и министра юстиции, вернуть Сенату надзорные функции и высказал предположение, что Панина надо на кого-то заменить. И Чичерин – это совсем не плохой вариант.

И не забыл припомнить Паниным участие в заговоре против Павла Первого.

Судя по всему, про дневниковую запись папа́ доложили уже в четверг 28 апреля. Потому что в пятницу это всплыло на утренней прогулке.

– Сашка! – сказал царь. – Рано тебе смещать и назначать министров. Не лезь не в своё дело!

Звучало как упрёк, но в голосе императора был оттенок восхищения.

– Я не просил читать мой журнал, – возразил Саша.

– Не ври! Ты специально туда такое пишешь. И уже не первый раз.

– Я не имею права высказывать мнение даже в дневнике?

Царь вздохнул.

– Я уже знаю, кто сменит Панина, и это не Чичерин.

– Могу я полюбопытствовать?

– Если не будешь болтать.

– Нет, конечно.

– Товарищем министра юстиции уже два году служит Дмитрий Замятин.

Это имя было Саше смутно знакомо, ну, учил же историю Великих реформ.

– Окончил с серебряной медалью Царскосельский лицей, – продолжил папа́, – работал в комиссии Сперанского по составлению свода законов. Устраивает?

– Пожалуй, да, – задумчиво проговорил Саша. – Он ведь сторонник судебной реформы?

– Да, он сторонник судебной реформы, – раздражённо подтвердил царь.

– Мне кажется, двух лет должно быть достаточно для того, чтобы войти в курс дела, – заметил Саша. – Что мешает назначить Замятина прямо сейчас? Это порадует общественность и привлечёт к нам сердца.

– Я подумаю, – поморщился царь.

– А постановление следственной комиссии по харьковским студентам готово?

– Да.

– Можно почитать?

– Хорошо.

Следствие разбило обвиняемых на три категории по тяжести вины. В первую, самую тяжёлую, попали страшные политический преступники Бекман, Муравский и Завадский. А также Ефименко и Ивков.

Ефименко, видимо, пострадал за то, что стоял у истоков, предоставлял для собраний свою квартиру, распространял по Харькову пародию на манифест о мире, жертвовал для библиотеки запрещённую литературу, собирался стать священником у старообрядцев с целью революционной агитации и подписывался «Царедавенко».

А Ивков предлагал истребить царскую фамилию и заняться революционной агитацией в среде офицеров в Киеве.

Страшных преступников решено было отправить в ссылку и определить на службу в уездные города отдалённых губерний. Бекмана – в Вологодскую губернию, Муравского– в Оренбургскую, Ефименко—в Пермскую, Завадского—в Олонецкую и Ивкова– в Вятскую. Под бдительный полицейский надзор.

Надо признать, что решение выглядело относительно милостивым. Если конечно забыть о том, что преступление заключалось исключительно в разговорах.

Во вторую категорию включили менее активных харьковчан, например, например, Португалова. Ребятам дали за отсиженным и постановили выпустить, сделав строгое внушение. Именно этот вариант и казался Саше самым разумным.

К третьему разряду отнесли тех, чьё участие вообще не было доказано. Их возвращали на службу под тайный надзор, на учёбу для окончания курса под наблюдение университетского начальства или вообще отправляли к родителям, тоже под секретный надзор.

В двадцатые годы двадцать первого века их бы всех законопатили за пропаганду терроризма лет на десять, не разбираясь в причастности и забыв о свободе слова, зачем-то записанной в полузабытой брошюрке под названием «Конституция».

Под документом уже стояла подпись папа́. Если заключение следственной комиссии подписано царём, зачем тогда суд? Будет вообще?

И какой смысл в суде тайном и канцелярском, на который не зовут даже подсудимых?

В приговор полностью перепишут заключение следственной комиссии? Любят у нас бумагу переводить!

Саша открыл «журнал» и задумался. Что он может сделать?

'Прочитал постановление следственной комиссии по делу харьковских студентов, – написал он. – Положа руку на сердце, могло быть и хуже.

Но для пиара всё равно ужасно. Всё равно равелины Петропавловки и ссылка, как будто казематов мало. Всё равно кара за слова.

Если у нас революция сверху, всё, что было до неё, должно быть прощено и забыто'.

Папа́ на дневниковую запись не отреагировал, хотя Саша не сомневался, что прочитал.

Зато явился радостный Лабзин с кратким отчётом по двс (работаю, сделаю) и с целым планом экскурсий на заводы. Видимо, так папа́ решил отвлечь дитё от неуместных размышлений и надоевшей правозащитной деятельности.

План был очень кстати, чего уж!

На конец апреля был назначен визит на завод «Товарищества Российско-Американской Резиновой Мануфактуры».

Экипаж остановился на берегу Обводного канала, возле двухэтажного кирпичного здания. По сравнению с фабрикой Гучкова смотрелось более чем скромно. Правда, рядом строились ещё два корпуса.

– До сих пор Россия закупала все резиновые изделия за границей, – рассказывал Лабзин, – но три года назад был принят новый таможенный тариф, ввозить товары стало невыгодно, и заводы стали появляться у нас.

Саша порадовался за защищённого папа́ отечественного производителя. Это было неожиданно. Правление Александра Второго ассоциировалось скорее с отменой пошлин.

Но название завода говорило о том, что производитель не совсем отечественный.

– Американцы владеют? – поинтересовался Саша.

– Нет! – возразил учитель. – Владеет Фёдор Иванович Краузкопф из Гамбурга.

– Фердинанд Краузкопф, – перевёл Саша. – Понятно.

Он бы, конечно, предпочёл какого-нибудь Солдатенкова или Морозова, но что ж поделаешь, можно попробовать и Фёдора Ивановича в российское подданство сманить. Правда, хрен они сманиваются в российское подданство. Подзаработает Фёдор Иванович деньжат да и свалит на историческую родину к бретцелям, шорле и братвурстам.

– А почему тогда «Российско-Американская Мануфактура»?

– Краузкопф начинал с импорта американских галош в Германию, – объяснил Лабзин. – Потом он внёс некоторые улучшения в конструкцию и запатентовал их в Америке. Улучшения не очень значительные – утолщение задника и шпора, точнее надшпорник – резиновое утолщение на пятке – но они позволяют снимать и надевать галоши без помощи рук.

– И в результате выросли продажи, – заключил Саша.

Немецкий промышленник принимал в своём кабинете на втором этаже того самого единственного кирпичного здания. Он имел длинный и тонкий нос, лысину, обрамлённую аккуратно уложенными волосами, гладко выбритый подбородок и верхнюю губу, и короткие бакенбарды по сторонам подбородка.