Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Узник улыбнулся.

Глаза он имел живые и умные. И бледное, широкое лицо.

Под подбородком росла небольшая бородка.

Заключенный был щупл и невысок ростом, так что Саша подумал, что справится с ним и без помощи солдат. Ослабленный крепостью арестант, хотя и взрослый, против спортивного, крупного для своих лет юноши, тренированного гимнастикой, фехтованием и верховой ездой пополам с велоспортом!

Саша взял стул и сел напротив Бекмана.

Вынул из кармана шоколадку и протянул ему по старой адвокатской традиции. Сколько он этих шоколадок своим подзащитным там в будущем перетаскал!

– Угощайтесь, – прокомментировал он.

– У меня ещё есть, – сказал арестант.

И разломил плитку пополам, половину вернув Саше.

– О! – улыбнулся Саша. – Этот символизм мне нравится.

– Может чаю принести, Ваше Императорское Высочество? – поинтересовался один из солдат.

– Буду благодарен, – сказал Саша по-русски, – нам обоим.

И вернулся к языку Вольтера и Гюго.

Бекман достал с полки лимон.

– Вы как с ними справляетесь? – поинтересовался Саша. – Я их вам передал и только потом сообразил, что у вас нет ножей.

– Ничего сложного, – улыбнулся Бекман.

И передал лимон солдату, который вызвался принести чай.

– Можно порезать, милейший? – спросил заключенный, перейдя на русский.

Солдат кивнул и ушёл за чаем.

– Вы знаете, а меня сфотографировали, – сказал Бекман. – Насколько я понимаю, нас всех. Говорят, это ваша идея.

Глава 3

– Да, моя, – признался Саша.

– То есть вы предложили фотографировать политических узников?

– Я предложил фотографировать каторжников, – сказал Саша.

И рассказал о разговоре с Достоевским и своих благих намерениях.

– Но я понимал, что первым использует Третье Отделение, – продолжил он. – Потому что наиболее прогрессивные идеи всегда первыми берут на вооружение спецслужбы.

Последние слово Саша произнёс на «нижегородском», поскольку французское словосочетание «services secrets» казалось не вполне адекватным.

– Спецслужбы? – переспросил Бекман.

– Разведка, контрразведка, службы охраны глав государств, – пояснил Саша тоже по-русски.

Собеседник слегка задумался над «контрразведкой», но, кажется, понял.

– Но это же не причина отказываться от прогресса! – резюмировал Саша на языке галлов. – Если у народа есть гражданские права и свободы – все эти фото – вообще ничто. Против оппозиции, если она легальна, их вообще никак не использовать. Против террористов – да. Но, надеюсь, это не входит в ваши планы.

– И никогда не входило, – насупился собеседник. – Между тем, у народа не столь прекрасно с правами и свободами.

– Увы, да! – кивнул Саша. – Но уже горазда лучше, чем при дедушке. И я дальше работаю в этом направлении.

Бекман улыбнулся скептически.

– Да, не всегда успешно, – покаялся Саша. – Но работаю. Я знаю про ночные допросы. Смотрится всё вот это вместе… я бы сказал… Под покровом ночи, с завязанными глазами, на ночной перекрёстный допрос, без защитников.

– Именно так, – беспощадно подтвердил собеседник.

– Это практика доживает последние годы, – сказал Саша. – Она навсегда уйдёт из нашей жизни и, надеюсь, никогда больше не вернётся.

Видимо, узник почувствовал неуверенность в последней фразе и бросил на Сашу насмешливый взгляд.

– Я читал ваше дело, Яков Николаевич, – продолжил Саша.

– И?

– Впечатляет. Рассказ про аэролит прекрасен. Правда, не вполне справедлив. Деятель греческой революции Катакази вряд ли этого заслуживает.

– Деятель греческой революции?

– Не знали?

– Не знал.

– Был «Апостолом» тайной организации Филики Этерия и участвовал в подготовке заговора, в результате которого короля Оттона заставили подписать Конституцию, – объяснил Саша.

И добавил подробностей от Строганова. В том числе историю несостоявшегося расстрела.

– За что вы его так?

– Пасквиль писал Николай Раевский, – сказал Бекман. – Это было до того, как мы объединились с «Пасквильным комитетом».

– И как это объяснял покойный?

– Катакази принимал участие в переговорах, которые закончились Восточной войной, – заметил Бекман.

– В качестве консультанта, видимо, – предположил Саша. – Решение точно принимал не он.

– Пасквиль был написан в марте 1856-го, тогда в Париже шли другие переговоры, которые окончились позорным миром.

– Теперь понятно, – кинул Саша. – Неважно кто, главное, что назначен властью, которая проиграла войну. Вы бы и на лорда Байрона сочинили пасквиль, если бы его назначили попечителем?

– Лорд Байрон несколько известнее Катакози, – заметил Бекман. – И с тех пор многое изменилось.

Принесли нарезанный ломтиками лимон на деревянной тарелке и чай, солдат разлил его по оловянным кружкам, и его аромат смешался с запахом лимона и шоколада.

– Это касается блестящей идеи придушить нас всех, когда соберёмся вместе? – поинтересовался Саша.

– Это был частный разговор, – возразил Бекман. – Общество никогда не принимало подобных решений.

– А все ваши соратники как один говорят, что поставили на голосование, проверили кворум, посчитали поднятые руки и получили большинство.

– Я никогда этого не поддерживал.

– У нас только частный разговор, – заметил Саша. – Я и ваше дело обсуждал с отцом в ходе частного разговора. Что касается повести об аэролите, пародии на Манифест, афиши спектакля, всю разрушительность которого, вы, думаю, не понимаете – это всё словоблудие, я с вами в этом совершенно согласен. И явно не тянет на пребывание в этом богоспасаемом месте. Меня вообще бесят все эти статьи об оскорблении власти. Власть на то и дана, чтобы вешать на нее всех собак. И, если ты идёшь во власть готовься к обвешиваю этими милыми животными, ибо ты монополизируешь ответственность.

– Приятно слышать, – улыбнулся собеседник и отпил чай.

– Что касается планов нас придушить, я цитировал папа́ то место из «Дигест», где про фальшивомонетчиков, которые отказались доводить дело до конца.

– Вы читали «Дигесты»?

– Не все и не полностью, но юриспруденция – одно из моих увлечений, наряду с физикой и медициной. К сожалению, позиция моего отца по вашему делу отличается от моей. Я обращал его внимание на то, что данная цитата относится к тем, кто начал чеканить монету, а не к тем, кто планировал её чеканить. Планы вообще неподсудны. А для него важнее упомянутое там раскаяние. Каяться в планах довольно странно, каяться надо в действиях.

– Планов тоже не было.

– Хорошо. Была болтовня о планах. Не ваша? Так в вашем присутствии. Невольно вспоминается чтение письма Белинского в клубе Петрашевского, которое, к сожалению, плохо кончилось. Сейчас времена не те, в том смысле, что расстрела не будет. Но папа́ не понимает, что вашего пребывания здесь довольно, чтобы дискредитировать династию и отвратить от нас людей, прогрессивных и сочувствующих изменениям, которые нам так нужны – и люди, и изменения.

– А ваша позиция по делу какова?

– Моя позиция очень проста: я считаю, что вам здесь делать нечего. Я просил отца вас простить, поскольку формальный состав преступления, в соответствии с «Уложением» деда в ваших действиях присутствует, поэтому оправдать вас будет не вполне по закону.

– И что государь?

– Я не нашёл у него понимания.

Бекман отвёл взгляд.

– Но мой отец не скала в пустыне, не каменный сфинкс и не стальная колонна, – продолжил Саша. – Он иногда передумывает. И довольно эмоционален. Далеко не такой упёртый логик, как я. Так что здесь важны не факты, а ваше к ним отношение. Мне не нравится идея призывать кого-то каяться, особенно делать вид, что кается. Да и не верю я в покаяние под сводами крепости. Но, с другой стороны, добавить к показаниям ваших товарищей уже нечего. А вам помочь может.

Собеседник опустил глаза и отпил чаю.

– Насколько для вас принципиальна республика? – спросил Саша.

– Не принципиальна. Я был сторонником конституционной монархии, но сейчас думаю, что и в рамках самодержавия можно многое сделать. Если во главе государства стоит человек прогрессивных взглядов.

– Даже так? Вы мне Бакунина напоминаете. Я его письмо читал, где он ратовал за просвещённую диктатуру. И предлагал моему деду роль диктатора. Но дед не внял. А отец по характеру не диктатор. Яков Николаевич, я сейчас потихоньку собираю команду. Ничего хорошего предложить не могу. Только много муторной, тяжёлой и изматывающей работы. И не ради чинов, вилл и яхт, а, чтобы превратить эту страну в конфетку. И ищу людей, которые в ответ на это мерзкое предложение радостно и с горящими глазами скажут: «Дайте два!»

Юристы мне тоже будут нужны. Я бы вас был рад видеть в числе моих людей. Отбить вас постараюсь по максимуму. Что вы об этом думаете?

– Мне кажется, я уже был в вашей команде, когда организовывал воскресные школы и возглавил студенческий совет, так что «дайте два».

– Засчитываю как согласие?

– Да.

– Только сразу предупреждаю, что революция не входит в мои планы. Действовать будем в рамках системы, пока система позволит.

От зимней спячки Россия просыпается примерно к марту. В декабре-январе народ празднует и мёрзнет, а потом февральские метели, а потом Масленица, а потом – Великий пост. И вот примерно к Пасхе, самое ранее за месяц до неё, начинается движуха.

Так что март 1860 выдался переполненным событиями до отказа. И большая часть пришлась на конец, как раз на последние 10 дней перед Пасхой.

Во-первых, напечатали акции «Санкт-Петербургской телефонной компании» и открыли на них подписку. Две штуки Саша подарил Жуковской. Скорее из благодарности, чем питая некие надежды.

Во-вторых, начали ремонт в помещении будущей телефонной станции, ибо казна сразу выкупила десять процентов, несмотря на «банковый» кризис. Саша очень надеялся, что это не всё, и госпакет пополнится.

В-третьих, Путилов выдал партию печатных машинок, и дядя Костя сразу взял десять штук для морского ведомства, при котором возникли курсы быстрой печати для младших морских офицеров. Саша даже ездил к ним показывать класс и учить правильно ставить пальцы. Не прошло и года.

В-четвёртых, пришли ответы от московских купцов по поводу лаборатории анилиновых красителей. Больше всех обещали Морозовы: 10 тысяч рублей. Писал, правда, не Савва Васильевич, а Тимофей Саввич. Девяностолетний основатель династии совсем отошёл от дел.

С Гучковыми было ещё хуже. Оказывается, Ефим Фёдорович умер ещё осенью, и отвечал его сын Иван Ефимович. Писал, что в связи с обрушившимся на них горем, много не дадут, но пять тысяч вложат. И тысячу пообещал осторожный Солдатенков.

Саша ответил, поблагодарил, написал, что не пожалеют, посочувствовал Гучковым.

Ещё в начале марта обе Сашины лаборатории: и Питерская, и Московская, подтвердили антибактериальные свойства фуксина. А к двадцатому числу Энгельгард с Соколовым синтезировали первую партию для больниц и аптек. Сразу отправили несколько пузырьков Пирогову.

Бекман дополнительные показания дал, но не такие откровенные, как мечталось папа́. «Да, разговор об убийстве царской семьи был, он при этом, к сожалению, присутствовал, но никогда не разделял, а донести на товарищей никак не мог из соображений чести, и доносить было, в общем, не на что».

Да, отбить его будет непросто.

Зато Саша получил личную благодарность от Некрасова за подписку на «Современник». Ну, ещё один человек, которого, возможно, придётся отбивать.

В этом же марте были опубликованы статьи Склифосовского о туберкулёзной палочке, как в России, так и в не самых крутых европейских изданиях. Что говорило о том, что Европа просыпается примерно в то же время.

И статья Менделеева о выводе уравнения, связывающего давление газа и средний квадрат скорости молекул, с законом Авогадро, ссылкой на исследование гениального итальянца, экспериментальным доказательством сего закона и утверждением о том, что из выведенного уравнения все известные газовые законы (от Бойля-Мариотта до Клапейрона) прекрасно следуют.

И Саша понял, что до уравнения состояния идеального газа, которое в советской школе гордо именовали «Менделеева-Клапейрона», Дмитрию Ивановичу остался буквально один шаг.

Статья была напечатана ещё в феврале, но Менделеев дождался авторских и прислал Саше номер журнала « Annalen der Physik und Chemie»(То есть «Анналы физики и химии»), Лейпциг, 1860 год. На немецком языке.

Саша подумал, что от Гейдельберга до Лейпцига далековато, но Дмитрий Иванович объяснил всё в сопроводительном письме.

'Это самый старый и авторитетный немецкий журнал, посвящённый физике и химии, Ваше Императорское Высочество, – писал Менделеев, – они долго думали, прежде, чем решиться напечатать столь революционную статью. Спасла только рекомендация Бунзена и благожелательный отзыв Клаузиуса, которому послали на рецензию наш скромный труд.

Я упоминаю, что наша статья опирается на его идеи, но ведь это правда, хотя вы и утверждаете, что почти не знакомы с его работами'.

Реверанс в сторону Клаузиуса в статье присутствовал, как и ссылка на труд Авогадро.

Впервые о своих результатах и Сашином выводе основного уравнения МКТ Менделеев сделал доклад на кафедре Гейдельбергского университета ещё в мае прошлого 1859 года.

Во всём пуле статей Саша фигурировал как «А. А.» через запятую с другими соавторами. Но на первом месте. Саше это казалось не совсем справедливым, но что поделаешь – алфавит так устроен. Из скромности надо было подписаться, например: «Р. А.» Но не сообразил.

А в среду 23 марта пришло письмо от Склифосовского, где он сокрушался, что послал статьи в медицинские журналы раньше времени, поскольку подкрасил туберкулёзную палочку фуксином плюс ещё парой компонентов – и бинго! – её удалось сфотографировать. Так что он сразу будет готовить ещё одну статью.

А на следующий день пришли вести из Италии и Франции.

24 марта 1860 года был заключён Туринский мирный договор, по которому Савойя и Ницца перешли к Франции – всё, как и предсказывал Саша. Папа́ выглядел озадаченным.

И в том же месяце Модена, Парма, Тоскана и Романья присоединились к Сардинскому королевству. Ещё не единая Италия, но к тому шло.

До Пасхи Саша ещё успел прочитать «Современник», в том числе статью «Когда же придёт настоящий день?» Статья была прелюбопытная. Так что Саша не поленился прочитать и сам роман. Он не произвёл на него впечатления. Речь шла о тургеневской девушке Елене Стаховой, которая влюбилась в болгарского революционера Инсарова. Ничего революционного, правда, Инсаров сделать не успел, поскольку умер в Венеции от туберкулёза и до Болгарии так и не доехал.

В статье же говорилось, что наконец-то в русской литературе появился человек дела – Инсаров. Саша был бы готов подписаться под каждым словом, только «дело» для автора статьи было вовсе не построением бизнеса и даже не участием в реформах, а, похоже, той самой революцией.

После чего автор долго объяснял незадачливым читателям, почему Инсаров – болгарин и никак не может быть русским.

Ну, Россия же – государство благоустроенное с мудрыми законами, где царствует правосудие и процветает гласность, где церквей никто не отнимает и не стесняет веры решительно ничем.

Ага! Старообрядцев, особенно.

Саша, подумал, что автор писал это с горькой такой усмешкой. И надеялся вызвать такую же у читателя. Вызвал, да.

Но обстоятельства изменились, признавал автор, современный порядок в России уже не кажется столь совершенным и везде ждут реформ и исправлений. Молодое поколение верит в лучшее будущее и когда возьмётся за дело, способно вложить в него всю энергию – вот тогда и явится русский Инсаров, которого так ждёт русское общество.

Можно ли направить эту энергию в созидательное русло? Саше казалось, что ещё можно. Главное, не давить со страху. Чтобы не перелилось это в «Народную волю», боевую организацию социалистов-революционеров и, как следствие, – в русский бунт.

Под впечатлением Саша написал Кропоткину о романе и статье и поинтересовался его и пажей мнением о разборе «Письма из провинции» (того, где он рисовал жуткие картины будущей революции и обильно цитировал дневники Гиппиус). Передал записку с лакеем. И с лакеем получил ответ.

'Дорогой мой друг Саша! – начиналось письмо. – Я давно уже написал то, что изложено ниже, но всё не решался послать это обычной почтой. Я не называю имён, но излагаю мнения, которые могут опечалить правительство.

Всех нас учили в детстве, что революция – это смерть, скачущая на коне. С красным флагом в одной руке и косой – в другой, чтобы косить людей.

Но мы повзрослели, и революция больше не представляется чудовищем. Напротив, многие думают, что свобода стоит пролитой крови.

Мы прочитали твоё письмо, но не все поверили в нарисованную тобой мрачную картину.

Про проекты конституций никто ничего не понял. Мы никогда о них не слышали'.

Черновик Сашиного разбора Кропоткин вернул вместе с ответом.

'Дело не в том, князь, стоит ли свобода крови, – ответил Саша, – а в том, ведёт ли кровь к свободе. К сожалению, не всегда. По трупам можно прийти совсем не туда, куда хочешь.

А имена мне совсем не нужны.

Конституции всплывут рано или поздно. У меня их тоже нет на руках. Они все менее радикальны чем моя'.

И Саша рассказал про конституционные проекты примерно тоже самое, что когда-то рассказывал Никсе. И отправил послание со слугой.

Внёс в ответ на «Письмо из провинции» небольшую правку и отправил папа́.

Глава 4

«Я протестировал этот текст на нескольких молодых людях, имён которых не буду называть, – писал Саша царю. – Новости для нас плохие. Мы уже отстаём от общества, а власть воспринимается как препятствие. Это значит, что 'Билль о правах» надо принимать уже сейчас, иначе народ сметёт всё на своём пути.

И в первую очередь освободить харьковских студентов. Никакой защитной функции от радикализма это дело не несёт, зато отвращает от нас людей, которые могли бы быть нашими союзниками.

Мой текст вряд ли станет настолько действенным, как я надеялся, но всё же считаю, что от его публикации может быть некоторая польза. По крайней мере, это сможет оттолкнуть от революции людей колеблющихся и мирных, для которых реформы гораздо ближе к сердцу, чем бунт с его разрушениями и смертями'.

Папа́ не отреагировал. Саша предполагал, что его ответ просто лег в ящик письменного стола и похоронен среди других бумаг.

В начале апреля пришло письмо от Менделеева.

«Мне написал молодой британский физик по имени Джеймс Максвелл, – писал Дмитрий Иванович. – Он прочитал нашу работу в 'Анналах физики и химии» и обнаружил в ней то же уравнение, вывод которого он опубликовал в январе этого года, за месяц до нас. И прислал свою статью: « Illustrations of the Dynamical Theory of Gases» («Пояснения к динамической теории газов»).

Статья на английском языке, так что мне немного помогли с переводом, который я оставил у себя. Высылаю вам оригинал на английском, Ваше Императорское Высочество.

Вывод уравнения там можно понять и без перевода.

Единственное отличие его уравнения в том, что Максвелл использует число частиц, не вводя понятия концентрации. Но это ничего не меняет. Уравнения равносильны.

И вывод очень похож. Только наш британец не знает закона Авогадро и выводит его теоретически. А вы на него опираетесь в своём выводе, как на известный факт.

И Максвелл не выводит из своего уравнения газовые законы, а отвлекается на исследование теплопроводности. И не связывает своё уравнение с плотностью газа.

Я сначала испугался за наше право на приоритет, но, обдумав, несколько успокоился.

Наши работы не дублируют, а скорее дополняют друг друга.

Доклад о своей работе Максвелл сделал в сентябре прошлого года в своём университете в Шотландском городе Абердин, где он заведует кафедрой.

Я сделал доклад в Гейдельберге в мае прошлого года, за несколько месяцев до него. И наша статья лежала на рецензии у Каузиуса уже зимой, до публикации статьи Максвелла.

И статья британца до сих пор не опубликована на немецком.

Так что о приоритете можно поспорить, тем более, что выводы формулы несколько отличаются.

Я ему ответил и рассказал о вас, естественно, не называя имени. Сказал только, что вывод написал четырнадцатилетний ученик одного из моих знакомых и озаглавил «Никакого теплорода не существует», потому что в учебнике было про теплород. И о том, что этот вывод я увидел впервые ещё в феврале 1859-го. И что автор вывода фигурирует у нас под псевдонимом'.

«Максвелл, значит», – подумал Саша. Основное уравнение МКТ во всех советских учебниках фигурировало именно как «Основное уравнение МКТ», без имени автора.

И остро почувствовал себя самозванцем.

Он открыл статью Максвелла. Ну да, то самое уравнение, та самая неберучка, только ещё сложнее, через длину свободного пробега молекул, поскольку без закона Авогадро.

Да, отличается в деталях. Ну, усовершенствовали вывод за сотню прошедших после Максвелла лет.

Замолчать теперь? Не говорить о том, что знаешь, потому что можно перебежать кому-то дорогу и отнять законный приоритет?

'Любезнейший Дмитрий Иванович! – напечатал на машинке Саша. – Я не буду с ним судиться. Если господин Максвелл готов признать, что мы пришли к тому же результату независимо от него, то отлично. Если нет – я придумаю что-нибудь ещё.

Ваш вклад в экспериментальную проверку гипотезы Авогадро всё равно неоспорим.

Главное, что мы правы, и это уже очевидно.

А никакого теплорода не существует!'

Третьего апреля была Пасха, за ней отгуляли Светлую неделю. И, наконец, в понедельник, одиннадцатого у Саши продолжились занятия.

Была лекция по химии, и Ходнев сиял и смотрелся пророком.

– Александр Александрович, помните, вы в декабре спрашивали меня про вещество кокаин?

– Конечно, – кивнул Саша.

– Оно получено. Недавно в немецком журнале '

Archiv der Pharmazie»была опубликована диссертация Альберта Ниманна «О новой органической основе в листьях коки». Там полное описание метода очистки.

Саша чуть было не воскликнул «Вау!»

– Отлично! – сказал он. – Мне нужна и диссертация, и листья коки.

– Журнал выпишу из Германии. Листья у них должны были остаться. Ниманну, говорят, целый сундук привезли из кругосветного путешествия.

Саша подумал, что сундука может не хватить. С другой стороны, листья коки сейчас должны стоить как три копейки.

– А из какой страны сундук? – поинтересовался Саша.

– Из Перу.

Интересно, есть с Перу дипломатические отношения?

Уже вечером Саша писал Энгельгардту о возможном новом направлении исследований и спрашивал, смогут ли они выделить чистый алкалоид по описанию в диссертации. И сколько нужно листьев коки, чтобы получить хотя бы пузырек чистого вещества.

Утром во время прогулки в открытом экипаже по великолепному апрельскому Петербургу Саша задал царю так волновавший его вопрос.

– Папа́, а у нас есть дипломатические отношения с Перу?

– Господи! – воскликнул царь, – Сашка! А Перу тебе зачем?

– Мне нужны листья коки.

Пришлось доходчиво объяснять. И про американских индейцев, которые любят оные листья жевать, и про немецкую диссертацию, и про то, что вещество из этих листьев почти наверняка можно будет использовать для местной анестезии, что совершенно необходимо на войне. И лаборатория Энгельгардта берётся выделить чистое вещество и послать его Пирогову.

– Дипломатических отношений нет, – проинформировал папа́, – но мы начали переговоры о заключении торгового договора.

– Супер! – сказал Саша. – Значит, связи есть. Можно попросить перуанцев прислать нам пару сундуков листьев этого ценного растения в знак будущей дружбы?

– Думаю, дипломатичнее поинтересоваться, нельзя ли купить, – заметил папа́. – Не думаю, что они слишком дороги.

А вечером того же дня Энгельгардт ответил, что они в общем возьмутся.

«Колокол» был от 1 апреля. Саша предположил, что он шёл так медленно из-за Пасхи и Светлой недели.

Львиная доля номера была посвящена рассуждениям о реформах Петра Первого и критике положений крестьянской эмансипации, и только в разделе «Смесь» на последней странице, после рассказала о сечении розгами крестьян за погромы кабаков, имелся заголовок:

«Начало новых гонений в России».

'В Петропавловской крепости велено приготовить казематы – говорилось в заметке. – На днях ждут двенадцать студентов Харьковского и Киевского университетов, обвинённых в революционном образе мыслей и в революционных замыслах!

«Times» от 24 Марта подтверждает страшную весть об арестациях в Киеве и Харькове, прибавляя: что такие же арестации были в Казани. Между арестованными находится профессор Качановский. Корреспондент Теймса замечает, что вероятно по обычному усердию русской полиции, какое-нибудь литературное общество принято за заговор''.

Не прошло и двух месяцев! Студентов давно перевели в Петропавловку, а Герцен пишет, что готовят казематы. И не знает, что в Казани ничего подобного не было, и что среди арестованных нет профессоров. И вообще пересказывает «Таймс». Ну, кому же ещё знать о наших новостях? Как говорится: «Очень любят на Руси ночью слушать BBC».

Саша обвёл заметку красным маркером и бросил перед собой на стол.

Ну, что говорить по двадцатому разу! «Папа́, ну я же говорил… я предупреждал, что у Герцена будет истерика». И услышать в очередной раз, что Герцен предатель.

А как молчать? Молчунов и так как собак нерезаных!

Ну, как убедить царя, что каждое такое дело – это шаг к революции? Что каждый заговор, состряпанный из литературного клуба, только расширяет разлом между правительством и образованной частью общества?

Что на подобные вещи правительству разумнее не реагировать, чем отвечать репрессиями.

Саша не был уверен, что его дневниковые записи до сих пор читают, но и вёл их формально. На этот раз написал подробно: и о заметке Герцена и о своих мыслях по поводу. Прямо и без обиняков.

Разговор с царём состоялся уже на следующий день, после семейного ужина.

Папа́ подозвал на пару слов.

– Я знаю, что ты последний «Колокол» читал, – сказал царь. – Твой «Александр Иванович» там врёт через каждое слово.

– Он не врёт, он добросовестно заблуждается, – возразил Саша. – Потому что питается легендами из-за плохого доступа к информации. Если бы у нас была свобода печати, рассказ о Харьковском обществе был бы гораздо ближе к истине и исходил из России, а не лондонской «Таймс».

– Следствие подходит к концу, – сказал царь. – Скоро будет заключение следственной комиссии. Посмотрим, что там.

– Боюсь, что ничего нового, – заметил Саша.

– Я помню о твоих пожеланиях.

14 апреля в четверг Саше пришло письмо от Мамонтова из Баку. Он писал о нефтепроводе, который пытался провести по территории завода, меньше, чем на полверсты. Для труб использовали всё: от дерева до керамики. И всё текло. Даже сталь. Нефть находила себе путь между заклёпками металла, и резина в качестве герметика мало помогала делу.

'Получается довольно дорого, Ваше Императорское Высочество, – писал промышленник, – но всё равно потерь и затрат меньше, чем при перевозке бюрдюками на телегах. Мы подключили насос к небольшой паровой машине. Получается быстро и с меньшими потерями. Полагаю, что если устроить нефтепровод на несколько вёрст от нефтяных колодцев Балаханского месторождения до нашего завода – затея окупится.

Всё-таки будем делать из железа. Мои инженеры предложили использовать муфтовые соединения со свинцовым уплотнением. Это не спасает, но немного уменьшает потери.

Нет ли у вас идей, как уменьшить протечки?

Я помню про ваши 4 процента'.

«Конечно есть!» – усмехнулся про себя Саша.

И сел за письмо к Якоби.

'Любезнейший Борис Семёнович!

Можете проверить ещё одну мою идею? Нужно соединить под давлением две железные делали и пропустить через это соединение ток большой силы. Думаю, что из-за огромного электрического сопротивления в месте контакта металл оплавится и склеит детали.

Что вы об этом думаете?'

Якоби ответил быстро.

«Идею контактной сварки впервые проверил Уильям Томсон четыре года назад. Да, разумеется работает».

Саша вздохнул с облегчением. Хоть здесь не надо оспаривать приоритет!

Уже в выходные в лаборатории Якоби собрались трое: собственно, Борис Семёнович Якоби, учитель механики инженер-технолог Николай Филиппович Лабзин и Саша.

– Варить будем трубы, – сказал Саша. – Качать будем нефть. Возможно, керосин. Проверять герметичность всё равно придётся керосином. Я где-то читал, что он протекает буквально через всё. Уж, если керосин держится, то и с нефтью будет всё в порядке.

Лабзин что-то набросал у себя в блокноте.

– Борис Семёнович, как у нас с электростанцией? – спросил Саша.

– К лету, – сказал Якоби. – Пока только экспериментальные модели. Но уже понятно, как это должно выглядеть.

– Николай Филиппович, а можно сделать какую-то небольшую установку? Им нужно будет строить нефтепровод в чистом поле. В идеале надо, чтобы генератор можно было подвести к нужному месту, например, на телеге, и создать ток.

– Можно сделать небольшую паровую машину, – предложил Лабзин.

– А она будет работать от нефти? Ну, или керосина? Или бензина? Когда есть столько горючего, мне кажется, неразумно уголь закупать.

– На всём, что горит, – усмехнулся Лабзин, – хоть на дровах.

– Но это же всё равно громоздкая штука, – задумчиво проговорил Саша. Там же ещё котёл. И нужен резервуар с топливом…

Он тоже достал блокнот и карандаш. Вырвал листок.

– У меня вот какая идея, – сказал он.

Конструкцию двс из школьного учебника физики он помнил довольно хорошо. К тому же в своё время ходил в автошколу при МИФИ, где работал совершенно железный препод, на каждом занятии подробно объяснявший, как что устроено: от дросселя до свечей.

Тогда Саше казалось, что это всё совершенно лишне для обучения вождению, и в общем оказался прав, благополучно завалив «город». Так что на права он смог успешно сдать только десять лет спустя, дав на лапу гаишникам.

И только теперь до него дошло, насколько это был полезный курс. Правда, картинку в учебнике он помнил всё-таки лучше, чем свои тетрадки из автошколы.

Он нарисовал все четыре такта двигателя с четырьмя цилиндрами, подписал процессы и объяснил, что происходит.

– Вот на этом этапе открывается клапан, и мы запускаем в цилиндр пары бензина, после чего воздушно-топливная смесь сжимается, потом мы поджигаем топливо, происходит расширение, и поршень приходит заставляет вращаться кривошипно-шатунный механизм.

– Вы запомнили! – восхищённо отреагировал Лабзин.

Про этот тип передачи учитель действительно недавно рассказывал.

– Конечно, – улыбнулся Саша. – Известен со времён Римской империи. Потом открывается выпускной клапан, и отработанные газы вытесняются из цилиндра.

– Я видел нечто подобное, – сказал Лабзин. – Полвека назад похожий двигатель сконструировал Филипп Лебон – первооткрыватель светильного газа. Но там не было четырёх тактов, и двигатель работал на смеси светильного газа с воздухом.

– Ну, зачем! – поморщился Саша. – На бензине. Его в аптеке можно купить.