Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 26

Программа Первого отделения начиналась с записи:

'Великий князь Александр Александрович.

«Ищу тебя», романс из «Повести о принцессе Милисенте»'.

Ну, ладно! Саша всё равно не помнил автора, к тому же до фильма «31 июня» всё равно никто не доживёт.

Второе отделение открывала фраза:

'Великий князь Александр Александрович.

«В одних садах цветёт миндаль…», романс на стихи Михаила Щербакова'.

Спасибо хоть за Щербакова. Надо дядю Костю с «Морским сборником» благодарить, ибо упомянули имя автора.

– Музыка тоже Щербакова, – заметил Саша. – Я только иногда исполняю под гитару.

– Хорошо, – кивнул «Иван Страус», – но в следующий раз.

– В этот раз, конечно, проехали, – согласился Саша.

А вот программа последнего третьего отделения оканчивалась так: «Великий князь Александр Александрович. „К Элизе“. Багатель в стиле Бетховена».

– Герр Штраус! – вздохнул Саша. – «К Элизе» – это действительно Бетховен. Просто пьеса не публиковалась при его жизни и потому мало известна. Но ведь опубликуют в конце концов, и я окажусь в неудобном положении. Давайте вы мне будете на согласование афиши высылать, если включаете в программу что-то из приписываемых мне вещей. Я ненавижу цензуру, но это вопрос авторского права, а не свободы слова.

– Приносим извинения, Ваше Императорское Высочество! – поклонился австриец. – Афишу составлял мой друг и издатель Август Лейброк, и у него даже сомнений не было в вашем авторстве. Все считают, что багатель ваша. В следующий раз исправим.

* * *

Когда великий князь ушёл, Иоганн Штраус открыл деревянную, инкрустированную эмалью, шкатулку и опустил туда его портрет рядом с бриллиантом от императрицы Александры Фёдоровны и сапфиром от великой княгини Александры Иосифовны.

А также скромными золотыми часами от австрийского кайзера.

С русской императрицей Штраус познакомился десять лет назад в Варшаве. «Ваши вальсы восхитительны», – сказала она и предрекла ему большое будущее. И подарила этот бриллиант. А он посвятил ей «Варшавскую польку».

Вальсы великой княгини он играл здесь, в Павловске, а потом посвятил ей «Александра-вальс».

И подумал, что Александру Александровичу тоже надо бы что-нибудь посвятить. Тем более, что так получилось.

Антон Григорьевич Рубинштейн с усмешкой наблюдал за коллегой. Он был тоже мог заполнить подобную шкатулку подарками от императора Николая Павловича, великой княгини Елены Павловны и европейских венценосных особ. Но всё приходилось относить в ломбард, где оно и пропадало, ибо выкупать было не на что.

Пятого июля, во вторник, с фельдъегерем прибыли письма из Либавы. В том числе от Никсы.

'Милый Саша! – писал Николай. – Уже неделю я здесь.

Генерал-губернатор Прибалтийского края князь Суворов устроил нам торжественный приём с почётным конвоем и триумфальной аркой с надписью: «Willkommen!»'.

«„Willkommen!“ – это „добро пожаловать“ по-немецки, – подумал Саша. – Но ведь Либава – это Лиепая. Латвия. А официальный язык – немецкий. О латышском ещё не слышал никто?»

«После обеда у Суворова нас пригласили на народный праздник в „Павильоне“, – продолжал Никса, – так они называют общественный сад. Там перед нами прошло факельное шествие, а местный любительский хор исполнил несколько музыкальных пьес, в том числе посвящённую нам кантату».

То есть Никсе, Алёшке и Николе. Понятно.

«Потом они пели гимн по-немецки и кричали 'ура».

Мне проехались с князем Суворовым в открытой коляске по ярко освещённым улицам. Все дома были украшены цветами и флагами.

В общем, нас встречали очень хорошо.

Я помню, как ты советовал не слишком верить проявлениям народной любви, но они кажутся искренними, так что трудно не обольщаться.

По пути в Либаву мы останавливались на один день в Ревеле, съехали на берег, посетили православный собор и лютеранскую церковь, гуляли по городу, потом поехали в Екатериненталь, где заходили во дворец и смотрели домик Петра Великого.

Он совсем маленький, в один этаж и четыре окна по фасаду. Под красной черепичной крышей. И внутри – скромные интерьеры и низкие полотки.

А в стене дворца сохранились три кирпича, собственноручно заложенные Петром Великим, когда стены стали покрывать штукатуркой, их оставили неоштукатуренными, и до сих пор так'.

Саша никогда не был в Таллине и плохо представлял, что за «Екатериненталь». По контексту было понятно, что какая-то царская резиденция.

'Теперь мы на море, – продолжал Николай. – Купаюсь дважды в день, утром и вечером, повторяю зимние и весенние лекции, занимаюсь Законом Божиим с протоиереем Рождественским, историей с Гриммом и математикой с Эвальдом. Французским меня мучает Рихтер.

А после занятий читаю вслух лекции Буслаева, подражая ему безбожно.

Вышел бы из меня петербургский профессор?

После вечернего купания мы собираемся на берегу, садимся на скамейки, и кто-нибудь читает вслух.

Потом беседуем, потом спорим, иногда до хрипоты.

Читали «Семейную хронику» и «Воспоминания» Сергея Аксакова. Там есть, что обсудить. Автор далеко не радикал, но слишком честен, чтобы быть беззубым.

Очень тебя не хватает, Сашка!'

'Милый мой братец Лис! – отвечал Саша. – Я рад, что в тебя не стреляют. Но ты там поосторожнее. Не верю я в любовь покорённых народов.

Спорить до хрипоты – это нормально. Главное, чтобы до дуэли не дошло. А то пойдёте стенка на стенку во славу консерваторов против либералов. Или под знаменем Запада против Славянского мира.

Но верю в твою рассудительность. Свобода слова должна проявляться мирно и без оружия.

Жаль, конечно, что меня с вами нет.

Честно говоря, ужасно завидую. Тем более, что плохо знаю эти места. Только в одном из моих снов о будущем как-то видел Ригу и Рижское взморье. Помню, что там воды по колено, что она заполнена солнцем, как прозрачный кристалл, от поверхности до дна: лучи его играют на волнах и освещают жёлтый песок.

Смутно помню огромный готический храм из кирпича. И внутри – просто белая штукатурка, никаких росписей. И звуки органа под высокими сводами.

Может быть, росписи не сохранились, а сейчас есть, и ты их увидишь.

Молодец, что читаешь вслух Буслаева. Чтобы освоить предмет, нет ничего лучше, чем начать его преподавать. Только слушатели у тебя неподходящие: Рихтер со Строгановым и так всё знают, а Алёшке с Николой ещё не интересно.

Я бы послушал вместо них, тем более, что манкировал его лекциями. Может быть, зря.

Из тебя бы вышел отличный профессор. Только ты не отлынивай от той тяжёлой, скучной, неблагодарной и опасной работы, к которой предназначен судьбой. И за которую тебе авансом ставят триумфальные арки и дают почётный караул'.

Вечером того же дня к Саша зашла мама́. Он пододвинул ей кресло, и оно тут же потонуло под кремовыми складками кринолина.

Небо окрасилось жёлтым и вспыхнула золотом кромка облаков. Но окна выходили на север, так что в гостиной царили сумерки, и Митька зажег свечи.

– Спасибо за комнаты, – сказал Саша. – Не сомневаюсь, что папа́ только дал добро, а интерьерами занималась ты.

– Штакеншнейдер, – уточнила мама́.

– Да, есть что-то от неоготики.

– Завесишь стены твоими странными картинками?

– Иллюстрации Крамского к моей книге «Мир через 150 лет» ты имеешь в виду?

А ведь хорошая идея, если публикацию всё равно зарубили. Картинки ещё остались.

И можно его попросить проиллюстрировать «Милисенту».

– И их тоже, – согласилась мама́. – Но больше твоих импрессионистов.

– Это был фальстарт, – признал Саша. – Их надо начать покупать лет через 5–10. Я не всегда хорошо ориентируюсь в хронологии будущего.

Мама́ усмехнулась.

– Ещё не веришь? – удивился Саша. – После пленения Шамиля, передачи Ниццы французам, подвигов Гарибальди и золота Вачи?

– Верю. Но всё равно странно слышать.

– Сюда импрессионисты по стилю не подойдут, – заметил Саша. – В Англии сейчас на подъёме ещё одно антиакадемическое направление: прерафаэлиты. Но они подороже. Ранних импрессионистов бабинька брала для меня за две с половиной копейки. А они скоро станут золотой жилой круче Вачи. Цены вырастут в сотни тысяч раз.

– Прерафаэлиты тоже?

– Не в такой степени. Но тоже. И здесь у меня не денежный интерес, они мне просто нравятся.

– Видел во сне?

– Конечно. Основные картины. И часть из них, думаю, уже написана.

– А почему они «прерафаэлиты»?

– Отрицают всё искусство позже Рафаэля и призывают вернуться к истокам, то есть благому средневековью. К неоготике очень по стилю подойдут. Так и хочется написать Герцену и попросить его поработать для меня Вольтером.

– Он и так работает Вольтером, – усмехнулась мама́.

– Я имею в виду закупку картин.

– Тогда скорее Потёмкиным.

– Ну, да! Накупил леонардесков. Вольтер советовал Екатерине Алексеевне, что покупать из западного искусства. Мне советчик не нужен, а вот торговый агент – да. Честно говоря, давно бы уже написал, если бы не запрет папа́.

– Бруннову можно написать, – заметила мама́.

– А! Давай! Вы знакомы?

– Со времён моей свадьбы. Он тогда был посланником в Гессен-Дармштадте.

– Честно говоря, слабо верю в его способность разбираться в авангардном искусстве, – заметил Саша. – Он человек прошлой эпохи.

– «Авангардное искусство»?

– Ну, да, передовое.

– Я поняла. Просто не слышала от тебя раньше этого слова. Какая разница Бруннов или Герцен? Тебе же не нужен советчик.

– И то верно. Да и прогрессист в политике может быть сущим ретроградом в искусстве. И наоборот. Рембрант, которого советовал покупать Вольтер, уже тогда был старьём: 17 век. Не говоря о Леонардо.

Саша достал из ящика письменного стола листок бумаги и написал: «Россетти, Милле, Хант, Уотерхаус». Сверху дописал: прерафаэлиты. И отдал мама́.

– Это не все, – заметил Саша. – Всех я не помню. И возможно кто-то ещё не родился. Но точно кто-то уже известен. Может быть, и тебе понравится. У них есть картины на религиозные сюжеты, и иллюстрации к Шекспиру, Данте, Томасу Мэлори.

– Может быть, – задумчиво говорила мама́.

– В Соборе святого Павла в Лондоне я видел… во сне картину «Светоч мира». На ней Христос в терновом венце стучится в закрытую дверь. А в руке у него фонарь. Не помню автора, но точно кто-то из прерафаэлитов. Может быть, уже написана. Может быть, уже там. Бруннов сможет зайти посмотреть?

– Я ему напишу.

– Я понимаю, что англиканская церковь мне её не продаст. Но можно попросить художника сделать авторскую копию. Я не гордый.

И мама́ собственноручно написала под списком художников название картины.

– Только пусть мне фотографии пришлёт, – сказал Саша. – Прежде, чем что-то покупать или заказывать. А то накупит однофамильцев.

– Хорошо, – кивнула мама́. – Я пришла с тобой посоветоваться.

– Да? – удивился Саша. – Чем могу помочь?

– Я на днях получила письмо от Зиновьева. Вот оно.

И она протянула Саше конверт.

– Я могу прочитать? – спросил он.

– Я хочу, чтобы ты прочитал.

– Николай Васильевич общается с тобой по переписке? – спросил Саша, раскрывая конверт и разворачивая густо исписанный лист бумаги. – А ножками дойти никак?

– Он объясняет, почему, – сказала мама́.

«Государыня, – писал Зиновьев, – я намеревался испросить у Вашего Императорского Величества аудиенцию перед Вашим отъездом в Петергоф, но я сознаю свою неспособность говорить с Вами спокойно и умеренно о предмете меня тревожащем, а потому предпочитаю изложить его на письме, покорнейше прося дочитать письмо мое до конца».

– Понятно, – прокомментировал Саша. – Я тоже иногда пишу папа́ письма в надежде не поругаться. Так что не мне его судить.

«На днях граф Строганов дружески упрекнул меня за то, что я не сумел удержать за собою власть в деле воспитания Ваших детей», – продолжал Зиновьев.

И углублялся в историю:

«Вашему Величеству некогда угодно было, чтобы инспектор классов Великих Князей носил русское имя; мое желание, разделяемое и общественным мнением, вполне отвечало Вашей воле. Основываясь на этом, я предложил Вам несколько лиц, достойных и сведущих в деле воспитания, которым как избранным мною никогда бы не пришло на мысль оспаривать мои права на главенство…»

– Борьба за власть в стакане воды, – прокомментировал Саша. – Честно говоря, это письмо его не красит. Как ты это терпишь? Я бы давно выгнал всех скопом при первой попытке подсидеть друг друга.

– Ты мужчина, – сказала мама́. – Я не могу так.

– Да, ладно! Думаю, Екатерина Великая поступила бы точно также. Она, конечно, меняла фаворитов, но до меня не доходили слухи, что они были к этому причастны.

– Я не Екатерина Вторая, – вздохнула мама́. – О великой императрице как-то хорошо сказала Тютчева: «Екатерина Вторая была не столько женщиной на троне, сколько гениальным мужчиной».

«Вы отвергли всех этих лиц, – упрекал Зиновьев, – Соболевского, человека ученого, прошлое которого, посвященное с успехом образованию юношества, являлось ручательством за будущее; Милютина, человека с несомненным умом, достойного профессора Военной Академии, самолюбиво желавшего тогда назначения на эту должность при Ваших детях».

– Соболевского? – удивился Саша. – Моего учителя физики?

– Нет, – сказала мама́. – Зиновьев имеет в виду другого Соболевского. Он преподавал вам русскую словесность до Грота. Совсем его не помнишь?

– Совсем. Что за человек?

– Сергей Александрович Соболевский, – объяснила императрица, – библиофил, собиратель книг, друг Пушкина.

– Звучит неплохо. Чем он не подошёл?

– Эпикуреец, автор эпиграмм и шутливых стихов (не всегда приличных), незаконнорожденный.

– Думаю, мне бы было с ним интересно, – заметил Саша. – Давай я напишу ему, чтобы он впредь тщательнее выбирал себе родителей?

– Саша! – одёрнула мама́.

– Извини. Просто меня бесят такие вещи. Зато поднимают в моих глазах Зиновьева. Смог, несмотря ни на что, порекомендовать человека далеко не чопорного.

– Это вопрос приличий, – отрезала мама́.

– Хорошо, хорошо, – сказал Саша. – Милютин? Дмитрий?

– Да. Тебе знакомо это имя?

– Ещё бы! Он уже военный министр?

– Не-ет.

– Будет. С характеристикой от Зиновьева я совершенно согласен, но призвание Милютина – управлять военным министерством и проводить в жизнь военную реформу, так что не стоит его тратить на наше с Володей воспитание.

– Просто я сочла, что инспектор классов должен быть гражданским человеком, – заметил императрица.

– Тоже верно, – кивнул Саша, – совершенно с тобой согласен, и так с муштрой перебор. Но тот факт, что Николай Васильевич рекомендовал Дмитрия Милютина – это для него большой жирный плюс. Мне давно кажется, что Зиновьев преувеличивает свой консерватизм. Крестьян освободил, Милютина рекомендовал… Такое впечатление, что он до сих пор ведёт себя так, чтобы понравится деду. И всё никак не перестроится.

Дальше Зиновьев переходил к истории назначения инспектором классов дипломата Титова и приглашению Титовым Гримма, который, собственно, Титова и выдавил с должности.

Это было не совсем так. Скорее, Титов пострадал из-за покровительства либералу Кавелину, которого Зиновьев вовсе не упоминал в своём письме, зато цитировал лестный отзыв императрицы о Гримме: «Ах, если бы я могла заполучить этого человека, то не колебалась бы».

– Оказывается, Гримм – твой протеже? – спросил Саша.

– Что ты о нём думаешь? – спросила мама́.

– Герцен несправедлив к нему, – сказал Саша. – За окончание курса в Йене и Берлине можно только уважать. И в уме ему не откажешь. Взгляд на Россию у него жёсткий, но трезвый. Иногда полезно иметь под рукой человека, который регулярно снимает с тебя розовые очки. Однако лекарства для нашей родины он предлагает негодные – твёрдую руку да жёсткую власть, как при дедушке. Высоко его ценит. Думаю, искренно. Но мы видели, чем кончилась Восточная война.

– А как учитель?

– В высокой оценке математики и естественных наук он прав, за ними будущее. Относительно методики… Немецкому он учил меня методом бросания в воду. Бросим туда младенца и будем надеяться, что выплывет. Я выплыл. Но во многом благодаря помощи Гогеля и Жуковской. Это было трудно. Но надо признать, что язык, который я полностью забыл, я смог восстановить за два года. Это быстро. Даже очень. Так что не жалуюсь на то, что чуть не утонул.

– Август Фёдорович очень хорошо отзывался о твоих способностях. Но Зиновьев пишет, что он полностью забросил ваше с Володей воспитание и занимается только с Никсой.

– Это понятно, что Никса интереснее для карьерных возможностей, но я не чувствую себя обделённым, поскольку сам знаю, что мне нужно. Он позволил мне пригласить Пирогова и прослушать курс химии и высшей математики с Остроградским. Спасибо, что не мешает.

И Саша вернулся к изучению письма.

«В видах исправления существующего зла, – писал Зиновьев, – я решился намедни предложить Вашему Величеству взять Винклера, который хотя и носит иностранное имя, но сам православный, инспектором классов, а также другого молодого человека, который, подобно Рихтеру, состоя постоянно при Великом Князе Александре, помогал бы ему в приготовлении уроков и, проводя все ночи при Великих Князьях, облегчал бы службу Гогеля и Казнакова».

– Кто такой Винклер не знаю, – прокомментировал Саша. – Я не видел его в будущем. Преподаватель, как преподаватель. Мне кажется, руководить нашим образованием всё-таки должен человек уровня Жуковского.

– Ещё одного Жуковского будет трудно найти.

– Может быть мы просто не видим его у себя под носом. Я предлагал Алексею Константиновичу Толстому поучить нас истории, но он, к сожалению, не видит себя преподавателем. Но, может, оно и к лучшему: он большой писатель.

– Что ты думаешь о молодом наставнике вроде Рихтера?

– Отличная идея! Давай Петю Кропоткина возьмём? Отличник, первый ученик, князь. И мы с ним совершенно на одной волне.

– «На одной волне»? – переспросила мама́.

– Это из принципов работы воздушного телеграфа. Приёмник, чтобы получить радиограмму, должен быть настроен на волну передатчика.

– Кропоткин почти твой ровесник, – возразила императрица. – Нужен человек постарше: окончивший образование и с опытом военной службы. Лет тридцати.

– Жаль, – вздохнул Саша. – Лев Толстой? Ему ведь как раз чуть за тридцать.

Честно говоря, Саша недолюбливал Толстого как писателя. Не оказать ли эту услугу школьникам будущего? Ну, чтобы «Войну и мир» не приходилось читать?

Мама́ глубоко задумалась.

Глава 27

Гримму Зиновьев отводил место учителя немецкого при младших великих князьях и полезного и приятного собеседника.

С сохранением жалованья.

«Прежде чем кончить, – писал Зиновьев, – осмелюсь снова представить Вашему Величеству, что ни система Титова, построенная сверху вниз, как говорит Гримм, ни система самого Гримма, построенная снизу вверх, не имели никаких обязательных или видимых последствий и рассеялись в воздухе, будучи не чем иным, как пустыми словами».

– По поводу систем Титова и Гримма Николай Васильевич совершенно прав, – прокомментировал Саша. – Взятый с потолка симулякр в духе эпохи Просвещения.

– «Симулякр»? – переспросила мама́.

Саша задумался, как объяснить этот постмодернистским термин, который сам понимал скорее интуитивно.

– Симуляция, – сказал он, – изображение того, чего нет и никогда не было, копия несуществующего, форма без содержания, тень тени, знак, за которым ничего нет. Ну, почему, собственно, Гримм так выделяет музыку? Чем это лучше живописи и литературы? Я лучше играю на рояле, Никса лучше рисует. И что? Чем одно лучше другого? По-моему, исключительно дело вкуса.

'Единственный след, оставленный, к несчастью, системой Гримма, – продолжал Зиновьев, – тот, что пятнадцатилетний юноша не знает истории своего отечества.

Александр Александрович при его необыкновенном уме, необычайной для его возраста зрелости и самостоятельности, прекрасно понял, что так не должно быть. И сам нашёл преподавателя истории, но, к сожалению, им оказался бывший политический преступник Костомаров, что неудивительно, учитывая юношеский радикализм вашего сына.

Я не стал это пресекать, поскольку профессор Костомаров пользуется заслуженной славой блестящего лектора, получил прощение Его Императорского Величества и допущен до преподавания в Санкт-Петербургском университете. А главное потому, что лучше такая история России, чем никакой'.

– Костомарова я не политическим взглядам выбирал, – заметил Саша. – Тем более, что идея всеславянской федерации мне совсем не близка. Но это один из выдающихся русских историков. Я видел его книги в будущем. Так что ближайшие 150 лет они переживут. И что мне особенно нравится – это история людей, а не закономерностей и процессов. Я понимаю важность последних, но начинать, мне кажется, нужно именно с такой, человеческой, истории.

– А Соловьёв? – спросила мама́. – Ты видел его книги в твоих снах?

– Да, конечно. Многотомное собрание сочинений. Я вовсе не оспариваю выбор Строганова. Просто Костомаров увлекательнее. Но, может быть, я и до Соловьёва со временем дорасту. Можно мне пока ходить на лекции Костомарова?

– Да-а, я не возражаю.

– А пригласить его ко мне учителем истории?

– Для этого нужно посоветоваться с твоим отцом.

– Ты ему скажи, что это поднимет престиж династии. Не один я понимаю, кто такой Костомаров.

– Хорошо, – улыбнулась мама́. – А что ты думаешь о Зиновьеве?

– В нём нет того интеллектуального блеска, который есть в Строганове, – сказал Саша. – Хотя со Строгановым мы тоже не единомышленники, он для меня слишком консервативен.

– Для тебя все слишком консервативны, кроме Герцена, – заметила мама́.

– Герцен – социалист, – возразил Саша, – Более того, сторонник общины! Так что тоже не вполне то, что мне нужно, хотя назначить его инспектором наших с Володей учебных классов – очень интересная идея.

– Не надейся! – усмехнулась мама́.

– Мне Чичерин ближе по взглядам. Почему не он?

– Его ещё никто не предлагал.

– Так я предлагаю.

– Ты не говорил про Зиновьева, – заметила мама́.

– Для меня он слишком военный, слишком формалист, слишком человек деда. Он меньше принадлежит прошлой эпохе, чем хочет казаться, но больше, чем мне бы хотелось. Я не считаю, что застёгиваться на все пуговицы так уж важно для любви к Отечеству. Любовь к Отечеству вообще не в этом. В общем, мне с ним душно. Так что я не расстроюсь, если его отстранят от нашего с Володей воспитания.

– А кем его заменить? Кроме Чичерина и Герцена?

– Есть, конечно, Достоевский, но я не хочу отвлекать его от литературного творчества.

– Хорошо, что не Петрашевский, – заметила мама́.

– Петрашевского я не предлагаю по двум причинам, – объяснил Саша. – Во-первых, малореалистично. Во-вторых, мы пока лично не знакомы. Может быть, при личной встрече выяснится, что мы не подходим друг другу по характеру.

– А не политических преступников ты не рассматриваешь? Ну, кроме Чичерина?

– Политический преступник в России – это некоторая гарантия того, что человек честный, искренний и отважный. Мне такие люди нравятся. Хотя, конечно, всякое бывает. Вот с полковником Пестелем мы бы вряд ли сошлись.

Саша на минуту задумался.

– Мама́, а почему не Строганов? Программу для Никсы он уже составил, преподавателей пригласил, так что вполне может заняться нами. Только я бы хотел иметь голос при составлении программы. Я боюсь даже не излишнего консерватизма, а излишний гуманитарщины. Хотя какой-нибудь курс по истории искусства мне бы был интересен.

– Я с ним посоветуюсь, – пообещала мама́.

– Кстати Жуковский руководил образованием не только папа́, но и его младших братьев, – заметил Саша.

В среду Саша получил письмо от Некрасова, к коему прилагалась корректура «Милисенты».

Оперативно, однако!

'Ваше Императорское Высочество! – писал классик. – Сможете поторопиться с корректурой?

Мы хотим успеть до конца сезона в Павловске, пока публика ещё носит на руках маэстро, цветочницы дают букетам имена его вальсов, а барышни переписывает от руки ваш романс «Ищу тебя» и под аплодисменты гостей исполняют его на каждой Павловской даче. А госпожа цензура ещё не опомнилась и не ворвалась с ножницами прямо на воксал.

Попробуем втиснуть вашу повесть в сентябрьскую книжку «Современника».

Преданный Вам Некрасов Н. А.

p.s. Извините за дерзость, не хотите ли вы публиковать ваши произведения только у нас, в «Современнике»? Я понимаю, что размер гонорара для вас не столь важен, но это журнал, где печатался Пушкин, а теперь ваше имя будет стоять рядом с именем Тургенева'.

'Любезнейший Николай Алексеевич! – отвечал Саша.

Понимаю вашу спешку. Воспользоваться рекламным эффектом от «музыки» очень разумно с точки зрения бизнеса. Это должно поднять подписку. Корректуру постараюсь вычитать за пару дней.

Главное, чтобы очередной номер журнала успел пройти цензуру. Никуда ведь не деться от неё! Даст Бог хоть к октябрю прорвёмся. В крайнем случае попытаюсь отбить «Милисенту» при помощи папа́, но я тоже не всесилен.

У меня остались иллюстрации будущего великого русского художника Ивана Николаевича Крамского, которые он делал для моей запрещённой книги «Мир через 150 лет».

Они замечательные! Можно их будет вставить в журнал?

Для будущего академика живописи гонорар как раз очень важен, поскольку сейчас он вынужден подрабатывать ретушёром.

Зато лет через 10–15, когда он прославится, вы сможете переиздать книжку «Современника» и продать с большой выгодой. Или издать мою повесть отдельно с его иллюстрациями, если «Современник» будет под запретом.

По поводу эксклюзива. Это не дерзость, это лесть. И я всегда рад помочь прогрессивному «Современнику». Однако, как в народе говорят: «Не клади все яйца в одну корзину». Да и «Морской сборник», который меня начал печатать первым, обижать нехорошо.

И наша с Чичериным совместная статья об истории крестьянской общины скоро выйдет в «Экономическом указателе». Я был бы не против отдать её в «Современник», но вряд ли она вам подойдёт.

Всегда ваш преданный почитатель Вел. кн. Александр Александрович'.

И сел за корректуру. Но закончить к вечеру не успел, ибо получил прелюбопытную записку.

Передал её лично Митька.

О встрече просил знакомый по переписке граф Леон Соллогуб. Саша о нём почти ничего не знал, кроме того, что он друг Иоганна Штрауса.

– Да, конечно, – сказал Саша. – Он где-то недалеко?

– У ворот парка, – отчитался Митька.

– Может зайти прямо сейчас?

И посмотрел на присутствовавшего при разговоре неизменного Гогеля.

– Могу я пригласить графа Соллогуба?

– Камергера двора Его Величества? – спросил Гогель.

Саша не знал, что он камергер.

– Видимо, да… – проговорил Саша. – Если только это тот Соллогуб…

– У него был брат – секретарь посольства в Вене, но он умер несколько лет назад. А он сам стал автором описания коронации государя, вашего отца.

– Вы знакомы?

– Да, конечно. Буду рад его видеть.

Примерно полчаса спустя в комнату вошёл офицер лет сорока, то есть чуть старше своего австрийского друга.

– Соллогуб Лев Иванович, – представился офицер.

А Саша краем глаза заметил замешательство Гогеля. Значит, всё-таки не тот Соллогуб.

Гость был в форме Лейб-гвардии Преображенского полка. То есть тёмном мундире с красным лацканом впереди, шитом золотом воротником-стойкой, золотыми пуговицами и эполетами.

Саша встал и пожал ему руку.

– Безмерно рад, наконец, познакомиться лично, Лев Иванович!

– Не сочтите за дерзость, но я прошу о разговоре наедине.

Саша вопросительно посмотрел на Гогеля.

– Вы не родственник писателя, камергера графа Владимира Александровича Соллогуба? – поинтересовался гувернёр.

– Это мой кузен, – сказал гость.

– Хорошо, – согласился Гогель, – говорите!

И вышел из комнаты.

Саша уже догадывался о чём будет разговор.

– Чаю? – спросил он гостя.

– Если можно.

– Решились значит Иван Иванович с Ольгой Васильевной? – поинтересовался Саша, когда Гогель ушёл.

– Вы просто мысли читаете!

– Что тут ваши мысли читать! – усмехнулся Саша. – Друг герра Иоганна приходит ко мне и просит о разговоре наедине. Причём оказывается офицером Преображенского полка. А невест у нас крадут обычно в сговоре с друзьями-офицерами.

– Маэстро ещё не вполне решился…

– Это в его характере, – тихо сказал Саша. – В разведку я бы с ним не пошёл, а на концерт – легко. Рождественского я вам сейчас не дам, он в Либаве с моим братом.

– У нас уже есть поп, – улыбнулся офицер.

– Ну, и слава Богу. Согласился бы он вряд ли, а спалиться бы мы могли.

– Спалиться?

– Выдать себя.

– Вы на нашей стороне?

– Ну, разумеется. Это, конечно, не вполне законно, но есть закон и есть право. И последнее важнее. Мне кажется у совершеннолетних граждан должно быть право решать свою судьбу без вмешательства родителей. Вы хотите понять, какие будут санкции?

– Сейчас середина сезона…

– Конечно. Что касается папа́, его позицию по вашему делу можно кратко выразить фразой: «Не до вас». У него действительно есть дела посерьёзнее. Мы с Никсой за наше сватовство отделались выговором, даже не очень строгим. Евдокия Акимовна больше месяца молчит, что уже невежливо с её стороны, но совершенно понятно: отказать не может, а соглашаться не хочет. Для папа́ – это не очень приятная ситуация, поскольку выглядит неуважением к императорской фамилии, так что думаю, он будет скорее доволен, если ваше предприятие закончится успешно, но публично, для вида, какое-нибудь символическое наказание наложит.

– Для маэстро оно может оказаться не символическим, – заметил граф.

– Я понял. Да, высылка в Вену на вторую половину сезона весьма вероятна. Деньги, потеряет, конечно. Но, наверняка, его и где-нибудь в Шёнбрунне с руками оторвут. А Рождественскими балами уже будет дирижировать в Петербурге. У него в контракте с Царскосельской железной дорогой какая-то неустойка прописана?

– Я точно не знаю, но думаю, да. Маэстро считает, что лучше отложить на осень.

– Не стоит, – сказал Саша. – Я не знаю, что будет осенью. Им могут вообще перекрыть переписку.

– Я тоже так думаю. Тем более, что всё готово.

– Отлично! Не спрашиваю, сколько вас там в заговоре. Относительно санкций для вас. Отвечаю на вопрос, который вы не задали. Здесь надо смотреть по прецеденту. Вспоминается история графа Ферзена и девицы Строгановой. Виновника сослали служить под Гельсингфорс, а сообщников разжаловали из гвардии в армию. Через два года всех простили. Но то был дед. Папа́ значительно мягче. Переживёте полгода в армии вместо гвардии?

– Конечно, – усмехнулся гость.

Митька, наконец принёс самовар и гору пирожков.

Саша сам налил гостю чаю. Запахло дымком и вареньем.

– И когда папа́ будет решать, что с вами делать, я бы напирал на то, что вы защищали честь императорской семьи от непатриотичных Смирнитских, проигнорировавших сватовство великих князей. Я точно буду на это напирать. В результате папа́ просто обязан растрогаться и прослезиться.

Граф улыбнулся одними глазами и отпил чаю.

– Я серьёзно, – сказал Саша. – У папа́ до сих пор в кабинете бюст Жуковского стоит. А Василий Андреевич был романтик. Ольга Васильевна согласна отправиться в ссылку с любимым в дикие Венские леса на пару месяцев?