Текст книги "Царь нигилистов 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Фабулу дела Саша уже знал, так что быстро перешёл к резолютивной части. В основном, фигурантам засчитывали отсиженное и отправляли в Третье отделение для объявления им «строго внушения». А кое-кого вообще отдавали на поруки родственникам или под присмотр университетского начальства с учреждением за ними секретного надзора.

По-божески, конечно. Честно говоря, по головке погладили. Если конечно забыть о том, что это за трёп на дружеской вечеринке.

Но для пятерых «учредителей и главных деятелей» тайного общества значилась ссылка в уездные города: Бекману – в Вологодскую губернию, Муравскому – в Оренбургскую, Ефименко – в Пермскую, Завадского – в Олонецкую и Ивкова – в Вятскую.

В общем, в места не столь отдалённые, не Восточная Сибирь.

Вологду Саша помнил и вовсе как город весьма приятный. Доезжал до туда как-то в будущем на машине.

Но ссылка – это не то, чего он добивался.

Да, конечно средний интеллектуальный уровень чиновничества уездных городов это повысит. А России – понизит. Ибо допускать к университетскому образованию их никто не собирался.

Обсудить документ с папа́ получилось за ужином.

– Я прочитал, – сказал Саша.

– Доволен?

– Нет.

– Да-а?

– В Декларации независимости США записано право на стремление к счастью, – сказал Саша. – Это, конечно, не про нас. Мы как-то больше про страдание.

– Причём тут это?

– При том, что я не верю, что может быть счастлив человек, который вынужден следить за словами даже в компании друзей, – сказал Саша. – Он всегда напряжён, неспокоен, и у него крылья подрезаны, как у домашнего гуся. Да, конечно, шпаги у них над головами не сломают и на каторгу не сошлют. Прогресс, не спорю. Но и отлучение от высшего образования и высылка в глушь – достаточная причина для того, чтобы держать рот на замке. А значит, эти люди, умные, молодые, инициативные, образованные будут думать, как бы либо сбежать от нашей власти, либо сменить её на что-то другое, потому что без свободы и покоя им счастья нет.

– Это не была компания друзей, – возразил царь. – Это было тайное общество.

– А в чём принципиальное отличие?

– У тайного общества есть структура и цели.

– Структура и цели могут быть даже у общества любителей аквариумных рыбок.

– Противоправительственные цели, – пояснил царь.

– Как отличить противоправительственные цели от противоправительственной болтовни?

– Решение окончательное, – сказал царь. – И я не хочу больше обсуждать эту тему.

– Им хоть приговор выдали на руки? – спросил Саша.

– Выдадут.

– Надеюсь, не в день отправки в Вологду, Оренбург и Вятку?

– На днях, – пообещал папа́.

– А высылка когда? – поинтересовался Саша.

– Через пару недель. Или немного раньше.

– Ты не собираешься их перед этим расстрелять?

– Нет, – пообещал папа́, – это ушло в прошлое.

– Их жандармы повезут или сами поедут?

– Жандарм и фельдъегерь, – объяснил царь. – Каждого.

– Всё никак не привыкну к этой функции фельдъегерей, – заметил Саша. – Царская почта!

Вечером Саша написал записку коменданту Петропавловки Мандерштерну с просьбой передать письма Бекману и Муравскому.

'Любезнейший Яков Николаевич! – писал Саша. – Вам выдали на руки приговор? Папа́ обещал это сделать до его исполнения. Если не выдали, вы в праве требовать.

Я его читал.

К сожалению, не смог добиться для вас прощения.

Получилось хуже, чем я хотел, но лучше, чем ожидал.

Но это означает только то, что моя работа не окончена. Мне удалось вернуть Петрашевского. За два года.

У вас более высокий старт. Смертный приговор исключён, каторга – тоже.

Будут проблемы – пишите, это не очень далеко. Просто так – тоже пишите.

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

И тоже самое написал Муравскому.

Ответ пришёл на следующее утро. От Мандерштерна. Бекман просил о встрече.

Саша ответил телеграммой: «Конечно!»

Спросил разрешения у отца.

– Ладно, прощайтесь, – усмехнулся царь.

Встреча происходила в Комендантском доме. В той самой комнате, с красным сукном, где когда-то объявляли приговор декабристам.

Лучше, чем равелин, но Саша предпочёл бы что-то менее официальное.

Когда ввели Бекмана, Саша перечитывал «Зерцало». Про то, что «всуе законы писать, когда их не хранить» и про «мины под фортецию правды».

Гость показался ему похудевшим и побледневшим.

Глава 23

За спиной у Саши висел портрет Александра Первого. Тот самый, с двууголкой в руке, непокрытой головой и под грозовым небом.

Комендант Мандерштерн встал рядом.

Личный телохранитель Егор Иванович – у двери.

Погода была паршивая: с утра шёл дождь. И в зале царили сумерки, хоть свечи зажигай.

Бекмана подвели к стулу для допросов по другую сторону стола.

– Нет, – сказал Саша. – Не туда.

И указал на место рядом с собой.

– Александр Павлович будет нам свидетелем, – улыбнулся Саша. – Не худший российский государь, по-моему. Вы что о нём думаете?

– «Он взял Париж, он основал лицей», – ответил цитатой Бекман.

– И не стал арестовывать декабристов, – добавил Саша.

Перевёл взгляд на портрет папа́ слева и процитировал оттуда же:

– «Простим ему неправое гоненье».

– Чаю, Ваше Императорское Высочество? – спросил комендант.

– Да, Карл Егорович, буду благодарен. И узнику что-нибудь.

– Недолго ему оставаться узником, – заметил Мандерштерн.

– Всё равно, – возразил Саша.

И выразительно посмотрел на генерала.

Тот с поклоном удалился. Только конвой остался у дверей в компании Сашиного гренадера.

Яков Николаевич уже был рядом, и Саша протягивал ему руку.

Бекман пожал её. Его ладонь была странно горяча.

– Чем обязан, Яков Николаевич?

– Я должен поблагодарить вас за исход дела.

– Я совсем не заслуживаю вашей благодарности, ибо не того добивался. Я поклялся не ездить в Павловск на концерты Штрауса, куда меня давно зовут, пока вас не выпустят. А сейчас не знаю, что делать. Половинчатое решение. Не поражение, вроде, но и не победа.

– Поезжайте, – улыбнулся Бекман. – Думаю, вы причастны.

– Положа руку на сердце, Вологда – очень хороший город.

– Были там?

– Видел во сне. Огромные избы государственных крестьян, высокие в шесть окон, с мезонинами, с резными воротами. Не дошло туда крепостное право.

– Место ссылки, к сожалению, не Вологда. Один из городов Вологодской губернии. Даже ещё не знаю, какой.

– Надеюсь, это будет правильный город, к северу от черты, отделявшей свободу от несвободы. Приговор вам выдали на руки?

– Да.

– Это, возможно, я. Только не сжигайте. Это будет неверное эмоциональное решение. Лучше препарировать, как Петрашевский для «Колокола». Вы застали эту публикацию?

– Да-а…

– По моему впечатлению, с формами и обрядами судопроизводства в вашем деле всё-таки немного приличнее, чем в деле петрашевцев. Не военный суд по военно-полевому уставу для гражданских в мирное время. Да и санкция помягче. Мне кажется, это вещи взаимосвязанные. Формы и обряды не зря придуманы.

– Я юрист, – улыбнулся Бекман, – правда, недоучившийся.

– Соблюдения юридических формальностей я иногда добиваюсь, – сказал Саша.

– Не только, – возразил Бекман. – А Петрашевский.

– Да. Признаться, это было трудно.

Слуга коменданта принёс начищенный самовар и целое блюдо пирожков с румяными боками.

– Здорово, – сказал Саша. – Угощайтесь!

– Благодарю! – улыбнулся Бекман.

Сашин пирожок оказался с капустой.

– Я придумаю что-нибудь с университетом, – пообещал Саша. – Вы доучиться хотите?

– Собираетесь открыть университет в Вологде? – поинтересовался Бекман.

– Идея отличная, но, боюсь, пока не получится. Здесь бы хоть в Иркутске университет открыть. Или в Екатеринбурге. Или в Красноярске. Или в Томске. В общем, изучу вопрос.

Первый пирожок неожиданно кончился, и Саша принялся за второй. Он оказался с яблочным повидлом.

– Я хренову тучу энергии, сил и времени трачу на решение проблем, которые можно было не создавать, – пожаловался он. – Вытащить Склифосовского, вытащить Достоевского, Петрашевского, вас.

– Я не хотел создавать проблемы, – заметил Бекман.

– Причём тут вы! События четырехлетней давности на создание проблем не тянут. В то же время в стране шесть университетов на семьдесят с хвостиков миллионов населения. Шесть! По университету на десять с лишним миллионов. С учётом Дерптского и Гельсингфорского. В Пруссии девять университетов на 18 миллионов человек. По университету на два миллиона. В пять раз больше. В пять! Я уж молчу об Италии.

По числу прусских университетов Саша как-то консультировался у Якоби, чей брат-математик до своей кончины преподавал в Альбертине, то есть Кёнингсберском университете.

– Не хватает врачей, – продолжил Саша. – Ситуация по сравнению с Европой просто провальная. В налоговом законодательстве полный бардак и подушная подать. Полуторавековая. Я с Бабстом это уже обсуждал, но с места не сдвинулось. И крестьянская реформа, которая обещает быть кривой, как берёзка в тундре.

– Хорошо, что вообще будет, – заметил Бекман.

– Будет, не сомневайтесь, – сказал Саша. – И для всего вот этого из рычагов власти у меня только близость к государю. Простите, что жалуюсь.

– Не так уж мало, – заметил Бекман.

– Да, иногда работает. Со скоростью несмазанной телеги. Но надоело до смерти это неэффективное ручное управление. Я о всеобщем начальном образовании говорил ещё год назад. Ну, хоть воскресные школы. Вы слышали, что папа́ издал указ об учреждении воскресных школ в учебных заведениях военного ведомства?

– Читал, – сказал Яков Николаевич. – Нам разрешили газеты после приговора.

– Отлично! Хоть это. Думаю, в Вологодской губернии у вас не будет проблем с газетами.

– Но боюсь, я не смогу больше принимать участие в движении воскресных школ.

– Это почему? – удивился Саша. – В Вологодской губернии школы не нужны?

– Полиции, которая будет за мной надзирать, это может не понравится.

– Движение одобрено императорским указом. Можете его прямо из газеты литографировать и размахивать перед полицмейстером. Что? Мешаете вернуться на путь истинный старому заговорщику и исполнить долг верного подданного? Вот смотрите: государев указ.

Бекман усмехнулся.

А Саша утащил ещё один пирожок. Он оказался с мясом.

– В общем, будут проблемы – пишите мне.

Яков Николаевич чуть-чуть откусил от своего пирожка, кажется, всё того же, первого, отпил чая и закашлялся. Вынул платок, батистовый, вполне дворянский, и сплюнул туда мокроту.

– Извините, – тихо сказал он.

И тут в голове у Саши сложилась мозаика из отмеченных уже деталей: худоба, бледность, горячая рука и нехарактерное для арестанта отсутствие интереса к великолепной комендантской выпечке. Не зря слушал лекции Пирогова.

– А я вас хотел на работу припахать!

– Так я ещё не при смерти.

Бекман свернул платок и намеревался убрать в карман.

– Стойте! – приказал Саша.

И посмотрел на своего гренадера.

– Егор Иванович, можете на кухню сходить? Мне нужна небольшая баночка или коробка.

– Никак нет, – вздохнул солдат. – Глаз не спускать приказано!

– Это мой телохранитель, – объяснил Саша для Бекмана. – Папа́ зачем-то навязал, а я не смог отбояриться.

И перевёл взгляд на конвой Бекмана.

– Карла Егоровича позовите кто-нибудь.

Явился комендант, послал на кухню лакея, и проблема была решена.

Банка была вполне обычная, стеклянная, даже с закручивающейся металлической крышкой.

Саша открыл её и протянул Бекману.

– Кладите сюда ваш платок. Посмотрим, что за живность завелась в ваших лёгких.

Арестант опустил платок в банку, и Саша закрутил крышку.

– Яков Николаевич, если вам нужна помощь, вы так прямо и говорите об этом. В том, чтобы просить помощи, нет ничего позорного. Вы же поняли, что с вами. Если бы знал, я бы тут не разглагольствовал битый час.

– Вас было не безынтересно послушать, – заметил собеседник.

Из Петропавловки Саша поехал в свою медицинскую лабораторию. Передал банку с платком Андрееву.

– Нужно проверить на туберкулёз.

Сел ждать у окна. Гренадер встал рядом.

Саша вздохнул и представил солдата Андрееву.

– Это Его Иванович, мой телохранитель. Зачем только он нужен, не знаю.

– Простите меня, Ваше Императорское Высочество! – сказал солдат, когда врач ушёл. – Но это же приказ государев. Не могу я вас оставить.

– Да, я всё понимаю, – согласился Саша. – Это вы меня простите. Вас не в чем упрекнуть.

И открыл майский номер «Современника», который не успел дочитать до конца. А июньского пока не было. Застрял у цензора.

Дождь всё также шуршал по листьям деревьев и барабанил по крыше.

В «Современнике» был Козьма Прутков. «Черепослов, сиречь Френолог». Оперетта в трёх картинах. Саша даже не слышал о такой. И у него не было никакого настроения читать оперетту.

А третью часть статьи Михайлова о женщинах он уже прочитал.

В конце концов, иногда можно просто послушать дождь.

Там в будущем должно быть тоже июнь, только 2023 года. Что там происходит? Время-то идёт или остановилось вместе с его исчезновением. И исчез ли он? Или валяется в коме где-нибудь в больнице, и Маша с Анютой пытаются до него докричаться, уловить движение век, ощутить едва заметное рукопожатие, а он остаётся безучастен.

Иногда ему казалось, что тоненькая едва заметная связь с будущем у него осталась, и время там идёт. Иначе откуда этот странный сон полуторагодовой давности про танки, мчащиеся по заснеженной степи? Там, наверное, что-то случилось.

Или Маша с Анютой сейчас сидят на даче за большим столом и слушают дождь. Роскошный белый пион, что у теплицы, роняет на землю лепестки. И зацветают Машины розы под окном.

Если бы они были вместе в такие летние дождливые сумерки, он бы взял гитару и спел что-нибудь из Щербакова. Например: «В одних садах цветёт миндаль, в других метёт метель…»

Луше не скажешь! Бекман в крепости, Бекман осуждён, видимо, болен. А прогрессивный «Современник» ничего об этом не знает и печатает оперетту.

– Ваше Императорское Высочество!

Саша открыл глаза.

Андреев вернулся и стоял у двери.

– Извините, – сказал он.

– Ничего страшного, Николай Агапиевич, просто задумался, вы меня не разбудили. Есть результат?

– Да. К сожалению, вы правы. Туберкулёз.

В среду 15 июня с утра было ветрено, и утренняя прогулка не состоялась, так что папа́ удалось выцепить только после семейного обеда. Зато к вечеру потеплело, и вернулась июньская жара.

Саша попросил пять минут наедине.

– Хорошо, – кивнул царь.

И они отошли от стола к колоннаде Камероновой галереи.

– Бекман сказал что-то новое? – поинтересовался папа́.

– У Бекмана туберкулёз.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Андреев проводил анализ, это врач, который спасал Николу.

– Никсе тоже делали твой анализ, – заметил царь. – Жив пока. И завтра едет в Либаву.

«Либава – это Лиепая», – отметил про себя Саша.

– Не идеальный для него вариант, Балтика холодная. Лучше бы Крым.

– Возможно, на следующий год, – пообещал царь. – Мы собираемся покупать там имение.

– Где?

– Недалеко от Ореанды, которой владеет твоя бабушка. Называется: «Ливадия».

– Ливадия – отличное место! – одобрил Саша. – Только высоко над морем. Лифт надо строить на пляж.

– Ты видел это место во сне?

– Конечно. Там большой дворец из белого камня.

– Дворца нет, – усмехнулся царь. – Только дом графа Потоцкого.

– Значит, ещё не построили. Почему бы Никсу не отправить в Ореанду?

– Потому что ему необходимо знать страну, которой ему предстоит управлять. А народу надо знать наследника.

– Крым – тоже часть страны. Пока. Там, конечно, не столько населения, сколько в Либаве, зато море тёплое. В конце концов, можно на неделю съездить в Либаву, а потом – в Ореанду. Совершенно не обязательно купаться в холодном море.

– Подумаю, – сказал отец.

– Папа́, Бекману Вологда противопоказана. Как, впрочем, и Питер.

– Предлагаешь отправить его в Крым?

– «Римской ссылки область», – процитировал Саша. – Вариант, конечно. Но, поскольку у нас считается курортом, будет не вполне педагогично. Лучше Киев или Харьков.

– Харьков – нет, Киев – тем более.

– У Бекмана лёгочная форма туберкулёза, – продолжил Саша. – Это гораздо опаснее золотухи. И мы явно причастны к его болезни. Точнее Алексеевский равелин.

Папа́ поморщился.

– Ну, и ты же должен продемонстрировать монаршее милосердие! – добавил Саша. – Вологодская губерния – это по приговору суда.

– Ладно. Возможно, Харьковская губерния. Но это будет очень маленький город. Посоветуюсь с губернатором.

На следующее утро провожали цесаревича. От отплывал из Стрельны, как и год назад.

В карете ехали все вместе: папа́, мама́, Саша, Володя и Никса.

– Купянск, – сказал царь. – Устраивает?

В Харькове уже год был телеграф.

– А сколько вёрст до Харькова? – поинтересовался Саша.

– Больше ста.

Саша вздохнул.

Мама́ и братья посмотрели вопросительно.

Саша рассказал про Бекмана, его болезнь и свои хлопоты.

– Я просил поюжнее, – объяснил он.

На пристани обнялся с Никсой. Он уезжал примерно на полтора месяца, до начала августа. Пока ничего не стали менять.

С цесаревичем уплывали младший брат Алексей и кузен Никола, которого провожали дядя Костя с тётей Санни.

Саша обнял Алёшку и тот чуть не прослезился, а Никола сам повис у него на шее.

Володька оставался и тоже прощался с братьями.

И Саша подумал о том, что за два года успел спасти от смерти двоих из этой троицы мелких разбойников.

И что, пожалуй, немного к ним привязался. Не так, как к Никсе, конечно, но тем не менее.

Сашу с Володей в очередной раз ссылали в кадетский лагерь. Уже в третий. На следующее утро был назначен отъезд.

Было бы неплохо встретить старых знакомых, побегать по лесу, поиграть в войнушку, пострелять, помучить гитару и пожить в палатке, но он боялся пропустить что-нибудь важное.

– Бекману уже передали об изменении места ссылки? – спросил Саша царя на обратном пути в Царское село.

– Завтра у него будет бумага о смягчении приговора, – заверил папа́.

И вечером Саша сел на ещё одну телеграмму.

Она предназначалась харьковскому профессору Каченовскому.

'Любезнейший Дмитрий Иванович!

Я читал ваши показания на следствии по делу Киевско-Харьковского студенческого общества. Вы очень лестно отзывались о Якове Николаевиче Бекмане, как о самом даровитом и образованном среди харьковских студентов.

Мы с ним встречались в Петропавловкой крепости, и он и на меня произвёл хорошее впечатление.

Очень жаль, что он не смог окончить курс и держать экзамен на магистра, как вы ему советовали.

К сожалению, он болен. Чахотка. И я думаю, что к этому причастно его заключение в крепости.

Мы сейчас ищем лекарство. Не знаю, успеем ли, но надеюсь, что Харьковская губерния вместо Вологодской даст нам некоторую фору во времени.

Мне удалось выхлопотать для него ссылку в Купянск, что примерно в 125 верстах от Харькова.

Не то, чтобы совсем рядом, но за 2–3 дня почта дойдёт.

У меня есть идея. Это называется «заочное образование». Я слышал о вас, что вы много путешествовали по Европе, возможно, там уже есть. Или в Североамериканских штатах.

Суть в следующем.

Профессора литографируют свои лекции и высылают студентам, которые учатся заочно. Возможно, вместе с заданиями. Студенты высылают ответы к заданиям или свои эссе (это уж как решат профессора), а потом приезжают на экзамены. Вроде экстерната, но с большей вовлечённостью в учебный процесс.

Разрешение для Бекмана приехать в Харьков на экзамены и защиту магистерской диссертации я попытаюсь выхлопотать.

Уверен, что он не единственный, кому подойдёт такой формат учёбы. Но мы будем первыми.

Что вы об этом думаете?

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Саша разложил на столе карту. Злосчастного прелюбодея Завадского, сосланного в Олонецкую губернию, надо было прикреплять к Санкт-Петербургскому университету. Ну, это просто. И Саша написал похожее письмо Кавелину о Завадском. И попросил порекомендовать кого-то в Казанском университете, кто может поддержать идею.

Ибо остальные были сосланы в Вятку, Оренбург и Пермь. Подальше, конечно, чем от Купянска до Харькова, но заочка вообще штука тормозная. Ну, будут письма идти не неделю, а месяц.

Казанский университет обещал стать лидером заочного образования в Российской империи.

Саша взял обе телеграммы и отправился в Александровский дворец.

Телеграфист пробежал объёмистые послания глазами.

– А государь знает? – спросил он.

Глава 24

– Конечно, – с показным равнодушием ответил Саша. – Кто ещё мог заменить политическому преступнику Бекману Вологодскую губернию на Купянск?

Утром, когда все вещи были уже собраны, и Саша в сопровождении Гогеля собирался ехать в кадетский лагерь, к нему зашёл папа́.

Саша до сих пор делил одну комнату с Володькой, который отправлялся туда же со своим гувернёром Казнаковым.

Царь едва заметно кивнул Саше и обнял на прощание Володю.

– В добрый путь! Поезжайте!

Саша подхватил гитару и направился вслед за братом.

– А ты постой! – сказал царь.

И Саша вспомнил тот эпизод из «Семнадцати мгновений весны», где Мюллер говорит: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться».

– Что это ещё за «заочное образование»? – поинтересовался папа́, когда Володька с Казнаковым вышли.

Быстро! Может быть стоило обычной почтой посылать? Хотя и письма перлюстрировались и перлюстрируются, и никто этого не отменял.

Саша объяснил про обучение по переписке.

– То есть я их наказал, а ты собираешься дать им возможность учиться в университетах? – спросил царь.

– У нас в России совершенно неадекватное отношение к высшему образованию, – заметил Саша. – Образование – не привилегия, а государственная необходимость. Осуждённым я бы не то что не перекрывал к нему доступ, а амнистировал за успешную сдачу экзаменов.

– Это совершенно ни в какие ворота!

– Почему? У нас лишние образованные люди? Настолько, что мы можем ими разбрасываться? У нас шесть университетов на семьдесят миллионов человек, а в Пруссии, например, девять на восемнадцать. И всеобщее начальное образование.

– Мы не Пруссия, – заметил царь.

– Так надо тянуться, – возразил Саша. – Я же не предлагаю французскую революционную систему перенимать. Пруссия – тоже неплохой образец. По крайней мере, в области образования.

– Я никогда не слышал, чтобы в Пруссии кто-то учился заочно, – возразил папа́.

– Ну, должны же мы быть хоть в чём-то впереди! Кстати, не только осуждённым может понадобиться. И для провинциальных чиновников – социальный лифт. Сдал университетский экзамен – плюс одна ступень в Табели о рангах. А, может, и не одна.

– Давай, ты свои проекты будешь сначала мне подавать…

– Ну, какой это проект, папа́? Одна голая идея! Что мне тебя дёргать на полуфабрикат? А если университеты этого не примут? Я решил сначала прозондировать почву. Но, если нужно написать проект, я напишу. Только в лагере у меня не будет печатной машинки.

– После напишешь, – смирился царь. – Когда вернёшься.

– Хорошо, – кивнул Саша. – Обязательно. По поводу Бекмана…

– Что ещё?

– У него в приговоре ссылка с употреблением на службу в уездных городах с бдительным надзором…

– Надзор не сниму! – отрезал папа́.

– Совершенно не в этом дело, – сказал Саша. – Честно говоря, мне тяжело это тебе говорить. Дело в том, что служба мелким чиновником предполагает общение с людьми, а он может быть заразен.

– Вы это не доказали.

– Доказали на морских свинках. А когда на людях подтвердится, будет поздно что-то делать.

– Экзамены в университете тоже предполагают общение с профессорами.

– Это не скоро. Я что-нибудь придумаю. А на службу он выйдет сразу по приезде в Купянск.

– Хорошо. Будет на дому документы переписывать.

Саша не был уверен, что туберкулёз не передаётся через документы, но пока решил, что добился всего, что мог.

По дороге в лагерь он думал о том, что такому активному человеку, как Бекман, вряд ли понравится сидеть дома и переписывать документы. Но приходилось выбирать. Жизни уездных чиновников и их просителей явно были важнее душевного состояния Якова Николаевича.

В карете с Сашей ехал неизменный Гогель и телохранитель Егор Иванович Лаврентьев.

Саша не чувствовал себя особенным интровертом, но иногда и ему хотелось остаться одному.

– Ну, что вас дёрнули, Егор Иванович! – занудствовал он дорогой. – Сидели бы дома, пили бы чай. А то и водочку с огурчиком. Там пост будет кадетский у моей палатки.

– Кадетам вашим годков-то по скольку? – поинтересовался унтер.

– Есть и по восемнадцать, – заметил Саша.

– Всё равно ребятня необстрелянная, – возразил Лаврентьев. – Даром, что господа.

– Совершенно верно, – согласился Гогель. – Никакого боевого опыта.

– Между прочим, будущие офицеры, – сказал Саша.

– Будущие! – повторил Гогель.

На посту у палатки обнаружился прошлогодний знакомый кадет Фаленберг, который исполнял «Трубача» на финальной пирушке.

Он вытянулся во фрунт и салютовал ружьём.

– Господи! Федя! – воскликнул Саша. – Как же я рад!

Федя просиял.

– Дай обнять-то тебя! – попросил Саша. – Вырос-то как!

Сын декабриста отставил оружие и обнял Сашу свободной рукой.

– Господин кадет! – возмутился Гогель. – Вы на посту!

– Григорий Фёдорович! – вздохнул Саша. – Ну, ей богу! У меня теперь Лаврентьев есть. Это Федя Фаленберг.

– Первый ученик? – спросил Гогель.

– Так точно! – отрапортовал Федя. – Первый ученик второго общего класса.

И для Саши шёпотом прибавил:

– Мы с Лёшей Куропаткиным чуть не подрались, чтобы тут постоять.

– Я вам подерусь! – неопределённо пригрозил Саша.

– Ну, как подрались… – поправился Фаленберг. – Я его по математике обошёл.

– По математике – это можно, – признал Саша. – Ну, удачной службы!

И пожал Фаленбергу руку.

Лавреньев занял пост у входа по другую сторону от кадета.

– Вы их не расхолаживайте, – посоветовал Гогель, когда они вошли в палатку.

– Если они готовы подраться за пост у моей палатки, я тут, как у Христа за пазухой, – заметил Саша. – А Федя – исключительно отважный парень, в случае чего собой закроет, я его с прошлого года знаю.

В палатке уже расположились Володька с Казнаковым.

Строевой подготовкой мучили дважды в день. Но можно было и поохотиться на мишени (Сашу расстраивало только отсутствие жестяных баночек, на которые охотиться интереснее), и пофехтовать на эспадронах, и посидеть у костра, и пошляться по ночному лесу.

Кажется, два года военных наук пошли впрок. В том смысле, что ружейные приёмы он уже знал и даже мог с горем пополам снять топографическую карту.

28 июня Константин Николаевич уплывал в Финляндию, так что Саша с Володей поехали с ним прощаться, и в лагерной службе образовался небольшой перерыв.

– Твои студенты уже в пути туда, куда предписано, – сказал по дороге папа́. – Бекман в – Купянск.

– Когда их увезли?

– Двадцать четвёртого. Так что в равелине пусто. Можешь идти слушать Штрауса.

– Прямо сегодня?

– Нет, после возвращения из лагеря.

Прощаясь, дядя Костя сказал:

– Ты знаешь, я попросил моего секретаря Головнина проверить твой рассказ о Резанове.

– И?

– Всё подтвердилось. Даже Кончита существовала. И замуж так и не вышла, а стала монахиней.

– О чём речь? – спросил царь?

– О Резанове, основателе Российско-Американской компании, – объяснил Константин Николаевич. – Сашка знал про него всё, что мы с трудом нашли в архивах: детали путешествия, обстоятельства смерти и даже планы жениться на дочке коменданта Сан-Франциско.

– Я не удивлён, – хмыкнул царь. – Устал удивляться.

Финальная кадетская пирушка была с вином. Володька участвовал. Судя по отсутствию энтузиазма по отношению к напитку Диониса, Саша сделал вывод, что питейный опыт у братика отсутствует или пренебрежимо мал.

– Вам не скажешь, так вы и не послушаетесь, – заметил Саша, усаживаясь на бревно и принимая бокал. – Как я вас отмажу?

– Здесь болтунов нет, – заверил Фаленберг.

– Болтунов нет, не сомневаюсь. А запах?

– К утру выветрится.

– Ну, ок. Соперника-то твоего представишь, Лёшу Куропаткина?

– Мал ещё, – солидно возразил Федя. – Ему двенадцать только исполнилось. Нечего ему здесь делать.

– И он тебя едва не обошёл? Молодец! Представь на следующий год.

– «Трубач»? – попросил Фаленберг, когда с мясом, картошкой в мундире и Фетяской было покончено.

– Дорогие мои! – сказал Саша. – На мне висит несколько человек. Мне-то пофиг: на гауптвахте, наконец, пророков дочитаю. А для них может плохо кончится.

– А что за люди? – поинтересовался другой прошлогодний знакомый Лёня Соболев.

И Саша рассказал о деле Харьковских студентов, и про то, как он навещал в Петропавловке Муравского и Бекмана.

Кадеты затаили дыхание.

– Наслышаны, – сказал Фаленберг.

И тихо добавил:

– «Колокол» писал.

– Угу! – усмехнулся Саша. – Перепечатал из «Таймс», что русские опять приняли за заговор какой-нибудь литературный клуб.

– Разве не так? – насупился Федя.

– Именно так, – согласился Саша. – Более того, принимать за заговоры литературные клубы – наша давняя традиция.

И он рассказал о деле Петрашевцев. И о возвращении Петрашевского.

Федя определённо знал это имя.

– А письмо Белинского к Гоголю действительно такое преступное? – поинтересовался Лёня.

– Ядовитое, конечно, – согласился Саша. – Но я не буду его цитировать. По причине, указанной выше. Наверняка в списках ходит.

– Оно было опубликовано, – сказал Федя. – В «Полярной звезде» пять лет назад.

Саша прикинул, что пять лет назад Фаленбергу было лет девять, и он никак не мог интересоваться такими вещами. Значит папа, бывший мятежник, просветил. И конечно показал пять профилей повешенных на обложке. И объяснил, кто это.

– Во-от, – кивнул Саша. – Федя знает, где искать.

Фаленберг усмехнулся.

– Так что «Трубача» Федя споёт, – сказал Саша. – У него очень хорошо получается. А я выхлопотал для Бекмана Купянск вместо Вологодской области. У него открылась чахотка, так что нельзя ему на Север. И я добился возвращения Петрашевского в Петербург, и не хочу, чтобы папа́ вернул его с полдороги. Но у меня есть кое-что новое.

– Тогда, может быть, вы и начнёте, Ваше Императорское Высочество? – спросил Фаленберг.

– Хорошо.

И Саша взял гитару.

Ему всегда нравилась «Баллада» Щербакова.

И он подстроил гитару и начал петь:

'Известно стало, что вблизи от города, в лесах,

бунтовщики, мятежники

имеют наглость жечь костры, валяться на траве

и замышлять недоброе…'

Он допел до конца, про то, как «бунтовщиков» окружили и заставили сдаться. И как все с готовностью сдались:

'Кто плачет, кто кричит, что рад правительству служить

хоть палачом, хоть пытчиком.

Кто выкуп выплатить сулит, кто – выдать вожаков.

Ну, ни стыда, ни гордости.

И лишь один сдаётся так, что всем бы перенять,

сдаётся так, как следует.

Лежит, мерзавец, на траве и, глядя в небеса,

свистит мотив бессмысленный…'

И Саша спел о том, как последнего «смутьяна» закалывает копьём лично лирический герой. А потом не может вспомнить тот мотив.

Саша сомневался в том, что местной публике зайдёт столь авангардный текст со столь ломаным стихотворным размером.

Но перед ним жарко горел костёр, и из леса пахло травами, в которых можно при желании поваляться и посвистеть какой-нибудь мотив.