Текст книги "Царь нигилистов 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14

Папа́ пробежал телеграмму глазами, просветлел, приподнял брови, потом поморщился. И отдал листок жене.

Мама́ прочитала, с сомнением наклонила голову и отдала послание Никсе.

Наконец, депеша довалилась до Саши.

Она была от князя Барятинского.

«Имею счастье поздравить Ваше Императорское Величество с Августейшим тезоименитством, – писал с Кавказа главнокомандующий. – От моря Каспийского до Военно-Грузинской дороги Кавказ покорен державе Вашей. Сорок восемь пушек, все крепости и укрепления неприятельские в руках наших. Я лично был в Карате, Тлохке, Игали, Ахульго, Гимрах, Унцукуле, Цатаных, Хунзахе, Тилитли, Ругдже и Чохе. Теперь осаждаю Гуниб, где заперся Шамиль с 400 мюридами».

Смыл и причина сего послания были всем понятны и никого не обманули.

Князь Барятинский очевидно досадовал на то, что пришлось отказаться от заветной мечты – поднести Государю к именинам радостную весть об окончании Кавказской войны. Осада Гуниба могла затянуться надолго. Поэтому главнокомандующий и решился отчитаться в том, что есть.

* * *

1 сентября 1859 года великий князь Константин Николаевич вернулся из Англии, с острова Уайт, где он купался в море, навещал королеву Викторию в её дворце Осборн-хаус и ездил в Портсмут и Лондон.

Во втором часу ночи пароходо-фрегат «Генерал-адмирал» бросил якорь на большом Кронштадском рейде.

А утром великий князь уже сходил на причал в родной Стрельне, где его встречал Никола. Константин Николаевич раздарил родственникам, купленные в Англии безделушки, отстоял службу в приходской церкви и после завтрака поехал с женой в Царское село к старшему брату.

Он застал государя в его кабинете в Зубовском флигеле. На столе у Саши-старшего лежала телеграмма.

– Не знаешь ещё новость? – спросил царь. – Читай.

«Гуниб взят, – гласила депеша, – Шамиль в плену и отправлен в Петербург».

– Слава Богу! – сказал Константин Николаевич. – Сколько жизней и миллионов рублей поглощала эта война! Наконец-то! И надеяться было нельзя на такой блистательный результат!

– Я тоже не надеялся, – признался царь. – Но знаешь, Саша предсказал это больше года назад.

– Нашу победу?

– Пленение Шамиля. Он многое предсказал.

– У тебя записаны его пророчества? – спросил Константин Николаевич.

Император покосился на присутствующую Санни.

– Да, записаны, – кивнул он, – но исключительно плохим почерком.

– Письма понять можно, – возразил великий князь.

– Лагузен за последний год несколько улучшил ситуацию, а было совсем ужасно, так что давай я тебе сам расскажу. Как-нибудь потом…

И отвернулся к окну.

Константин Николаевич понял, что продолжать не стоит.

Визит был окончен.

Император с императрицей поехали кататься по Царскому селу, а Константин Николаевич с женой вернулся в Стрельну.

Однако разговор продолжился пятого сентября, когда великий князь приехал в Царское с докладом о моряках, представленных к орденам к совершеннолетию цесаревича.

Царь с малыми исключениями на всё согласился.

– Саша предсказал, что нас ждут четыре революции, – тихо сказал государь, словно разговор этот и не прерывался на три дня.

– Когда? – спросил Константин Николаевич.

– Примерно через полвека.

– Говорят, он ещё предсказал твою смерть?

– Да-а, протянул царь. Он много что предсказал. Например, наше поражение в войне с Японией.

– Это уж совсем бред, – заметил великий князь.

– Я все его предсказания считал бредом, – заметил царь. – И спрятал подальше. И запер на ключ. И попытался выкинуть из головы и забыть навсегда. Хорошо, что не выбросил. Они начинают исполняться.

Ещё в Гапсале Никсу начали готовить к присяге, ибо восьмого сентября ему исполнялось 16 лет, и он становился совершеннолетним. Это была особая привилегия цесаревича. Совершеннолетие Саши, как и других великих князей, по закону наступало в 20 лет.

С одной стороны, было завидно, ибо Никсу сразу включали в Государственный Совет, по крайней мере, он имел право присутствовать на заседаниях, а с другой, ещё шесть лет можно фрондёрствовать, самовольничать и резать правду-матку без радикальных последствий.

Сначала с Николаем беседовал протопресвитер Бажанов, разъясняя духовный смысл присяги, а потом автор книги о декабристах барон Корф, чтобы объяснить значение присяги государственное и гражданское.

За пару дней до события братья устроили репетицию в кабинете Никсы.

– И что говорит Бажанов? – поинтересовался Саша.

– Что мне предстоит управлять в будущем целым народом, а для этого надо сначала научиться управлять самим собой, покоряя свои желания Господу, – заученно ответил Никса. – И нужно изучить народные нужды и понять его чаяния и отыскивать средства для удовлетворения их. Что от меня будут ожидать правосудия миллионы людей, и надо судить по справедливости и милосердно, но так, чтобы не умалить уважения к законам и не повредить всеобщему благу. И что для этого нужна огромная мудрость.

– Всё очень просто, Никса, – сказал Саша. – Милосердие выше.

– Вам надо утроить диспут с Бажановым, – предложил брат.

– Рано, – возразил Саша. – Я в каноне плаваю.

– Ещё Бажанов говорил, что нужно поддерживать науки и искусства, – продолжил Никса, – поощрять всякое полезное предприятие и постоянно стремиться возвести свой народ на высшую степень могущества и благоденствия. Не назначать новых налогов ради роскоши и тщеславия и по возможности избегать войны, всегда разорительной для государства. Ограждать безопасность своего государства мирными сношениями с другими народами, ибо необходимость защищать страну силой оружия самая жестокая для сердца Царя – Христианина.

– Блаженны миротворцы, – процитировал Саша.

– И что нужно издавать мудрые и ясные законы, – продолжил Никса, – по которым каждый легко мог бы знать и свои, права и свои обязанности.

– Не буду я с Бажановым дискутировать, – сказал Саша, – ибо подписываюсь под каждым словом. Особенно по поводу ясных законов, чтобы невозможно было их произвольно трактовать в свою пользу, придавая им совершенно неожиданный смысл. Или царь всё равно над законом?

– Нет, Государь сам должен служить примером уважения к законам и не допускать произвола и несправедливости.

– Совершенно прекрасно! – восхитился Саша. – А вот, чтобы государь соответствовал идеалу Бажанова, и существует право на восстание.

– Сашка! Ты договоришься когда-нибудь!

– Если будешь соответствовать идеалу – неа, не договорюсь.

– Бог есть, – сказал Никса. – Мне перед Богом отвечать.

– Ну, это когда ещё!

– И держать ответ в равном бессилии со своими подданными, но за всех.

– Ладно, пять с минусом, – оценил Саша. – Давай присягу! Евангелие нужно?

– Вообще, да. Но мы же репетируем. Может быть, пока какую-нибудь другую книгу?

– И то верно, – поддержал Саша. – А то будет не совсем правильно, я же не папа́.

Он окинул взглядом комнату. На письменном столе лежали «Два трактата о правлении» Локка, которые Саша недавно дал брату почитать.

– О! – сказал он. – Как тебе Локк?

Воистину! Именно нам этой книге и должен присягать истинный либерал.

– Сойдёт для репетиции, – согласился Никса.

Книгу положили на край стола, и Николай поднял правую руку.

– Именем Бога Всемогущего, пред святым Его Евангелием клянусь и обещаюсь Его Императорскому Величеству, моему Всемилойстивейшему Государю, Родителю, верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови…

Этот текст Саша помнил и даже в немного изменённом виде произносил, преклонив колено перед Никсой на гауптвахте Зимнего дворца. Брат пока ни разу не напомнил и не воспользовался, что делало ему честь.

И теперь Никса во всем обещал повиноваться царю. А если папа́ заставит его приказать Саше что-нибудь противное его убеждениям? Утешает только то, что император, кажется, не знает об этой тайной присяге.

Дальше Никса клялся защищать права и преимущества самодержавия.

И Саша думал о том, как это соотносится с необходимостью конституции, ограничивающей оные права и преимущества. Чтобы принять конституцию, присягу придётся нарушить. Впрочем, витиеватый текст, наверняка, быстро выветривается из головы.

Брат обещал верно служить Его Императорскому Величеству, заботится о пользе государству и соблюдать все постановления о наследии Престола. Ну, если перевести на понятный язык.

Присяга оканчивалась короткой молитвой:

– Господи, Боже Отцев и Царю Царствующих! Настави, вразуми и управи мя в великом служении, мне предназначенном…

Никса едва успел договорить, как дверь в кабинет начала медленно открываться.

Глава 15

Сначала в щель пролезла рыжая лапа, потом наглая кошачья морда, и, наконец, возник Генрих Киссинджер собственной персоной.

– Ой! – сказал Никса и покосился на Коха.

– О! – возразил Саша. – Это ты в спокойной обстановке так лихо отчеканил. А восьмого у тебя будет стресс. Так что Киссинджер очень кстати. Чтобы обеспечить нужный уровень стресса.

Слово «стресс» Никса, кажется, понял, ибо знал английский.

Кот лениво прошёлся около шкафа, на котором стояла клетка с морской свинкой.

– Возьми его хоть на руки, – попросил Николай.

– Не-а, – сказал Саша. – Так читай.

Никса прочитал, сделав пару ошибок и запнувшись на молитве.

– Во-от, – протянул Саша.

– Мне будет Бажанов подсказывать, – попытался оправдаться Никса.

– Но и стресс будет больше.

Саша сжалился над братом, поймал кота и усадил к себе на колени.

Никса прочитал текст ещё раз, теперь чисто.

– Хорошо, молодец, – сказал Саша. – Слушай, ты ведь будешь после присяги принимать иностранных послов?

– Ещё бы! – подтвердил брат. – Мне барон Жомини целый курс дипломатии прочитал под руководством Горчакова.

– Завидую, – признался Саша. – Можешь Бисмарку от меня передать, что он станет канцлером Германии?

– Может быть, Пруссии?

– Германии, Никса.

– Да. Это точно?

– Абсолютно. Как пленение Шамиля.

Незадолго до 8 сентября в Петербург приехал с Кавказа подполковник Николай Павлович Граббе и привёз подробности о взятии Гуниба.

Осадные работы начались ещё 23 августа: устраивались батареи, ложементы для пехоты и подступы, где возможно.

По восточному склону вела единственная тропа на вершину. Со всех остальных крепость казалась недоступной. Только команды «охотников» мало-помалу взбирались все выше и залегали между камнями на едва заметных уступах.

Перестрелка не прекращалась ни днём, ни ночью, но на рассвете 25 августа послышалась усиленная стрельба, и из лагеря главнокомандующего стали видны белые шапки русских солдат, поднявшихся на вершину Гуниба.

Оказалось, что еще с вечера 24 числа, была фальшивая тревога: передовые войска со всех сторон открыли ружейный огонь, забили барабаны, раздались крики «ура», потом все стихло, и защитники крепости успокоились. Тем временем охотники Апшеронского полка воспользовались суматохой, чтобы взобраться ближе к вершине, а перед самым рассветом, подсаживая друг друга, с помощью лестниц и веревок, поднялись под самый верхний обрыв горы с её южного склона.

Стоявший на вершине караул горцев заметил опасность и открыл огонь только, когда добровольцам оставалось взобраться на последний уступ скал, и они быстро очутились на верхней площадке.

Одновременно с северной стороны пошли на приступ охотники Грузинского и Дагестанского полков. На вершине они овладели неприятельским завалом, и мюриды бежали. Все это совершилось так быстро и неожиданно, что Шамиль и ближайшие его наперсники совсем потеряли голову и, боясь быть отрезанными от селения, поспешно бежали туда. Около сотни мюридов, абреков и беглых солдат засели за камни и завалы, защищавшие Гуниб с восточной стороны.

Но оттуда двинулись на приступ русские батальоны. Они были встречены сильным огнем, но он не остановил их. Мюриды, окруженные со всех сторон, бились отчаянно; расстреляв все заряды, взялись за шашки и кинжалы, и почти все легли на месте.

Тогда барон Врангель, зная желание главнокомандующего взять имама живым, остановил наступление и послал к нему парламентера с предложением сдаться, чтобы избежать напрасного кровопролития и спасти жизни себе и своей семье.

Но Шамиль медлил: то предлагал вместо себя выдать младшего сына, то просил отвести несколько подальше войска, когда будет выходить. Все требования отвергли под угрозой немедленного штурма.

Кроме одного: отдалить назад, по крайней мере, милицию, то есть ополчение из местных, дабы мусульмане не были свидетелями унижения имама: всем ополченцам приказали отойти за линию пехоты.

И тогда появился Шамиль, он был верхом, в окружении нескольких десятков вооружённых мюридов. Их встретили криками «Ура!»

Горцев остановили, оставив имаму только троих самых преданных сторонников. Оружие оставили одному Шамилю.

Князь Барятинский принял пленного имама, сидя на камне, окруженный генералами, многочисленною свитой, ординарцами, конвойными казаками и даже милиционерами. Всем хотелось быть свидетелями исторического события.

Шамиль сошёл с коня и подошёл к главнокомандующему почтительно, но с достоинством.

Князь Барятинский объявил пленнику, что после того, как тот решил сражаться до последнего, решение его участи будет зависеть от милосердия царя, только одно остаётся в силе – обещание безопасности для него и его семьи. И объявил Шамилю, что он должен ехать в Петербург и там ожидать Высочайшего решения.

В тот же день, когда Саша экзаменовал Никсу, после обеда братья катались на велосипедах по Царскому селу. У Зубовского флигеля, на дорожке возле фонтана Саша заметил академика Якоби в сопровождении молодого офицера и двух рядовых.

Он подъехал к учёному, остановился и поставил ногу на дорожку.

– Здравствуйте, Борис Семёнович!

– Добрый день, Ваше Императорское Высочество! – улыбнулся Якоби, с любопытством рассматривая велосипед.

Офицер и солдаты отдали честь. Все они были в форме сапёрного батальона, темно-зелёной, с красным кантом, двумя рядами пуговиц и вензелем Николая Павловича на погонах. В руке у офицера имелся тонкий металлический стержень на шесте, а солдаты несли увесистые деревянные ящики с неизвестным содержимым.

– Позвольте мне представить моего сына Володю, – сказал Якоби, указывая на офицера.

Саша спешился и пожал руку сыну академика.

Володя заулыбался.

Никса подъехал следом и не совсем одобрительно смотрел на эту сцену.

Якоби вежливо поклонился. Военные отдали честь цесаревичу.

– Антенну будете монтировать? – спросил Саша.

Якоби покосился на Никсу и медленно кивнул.

– Секретность, да? – возмутился Саша. – От изобретателя. Да, я уже всё понял!

Тем временем верхом подъехал Гогель и тоже спешился.

Последовал очередной обмен приветствиями.

– На крышу будете ставить? – поинтересовался Саша. – Можно мне посмотреть?

– Ваше Императорское Высочество, – вздохнул Якоби. – Боюсь, что нужно разрешение государя.

– Блин! – сказал Саша. – Ну, что за хрень!

– Александр Александрович! – сказал Гогель.

– Если я захочу разболтать, я и так разболтаю, – сказал Саша. – И гораздо больше, чем смогу увидеть на чердаке. А так, может быть, подскажу что-нибудь.

И перевёл взгляд на Никсу.

– Надо у папа́ спросить, – сказал тот.

– Какого чёрта! – воскликнул Саша.

– Александр Александрович! – повторил Гогель.

Саша подумал, стоит ли скандалить ради пыльного чердака.

– В одном ящике у вас катушка Румкорфа с конденсатором, в другом – телеграфный аппарат. Так ведь? – спросил он.

Якоби вздохнул.

– Он прав? – спросил Никса.

– Да, – кивнул Якоби.

– Нашли от кого скрывать! – буркнул Саша.

– Ладно, пойдёмте, – сказал Никса.

И прислонил велик к ограде фонтана.

– Во-от, Борис Семёнович, – протянул Саша. – Вы же никак не могли ослушаться цесаревича, он послезавтра совершеннолетний. Надеюсь, здесь не только я умею держать язык за зубами.

Гогель отправился со всеми.

Они поднялись на последний этаж, и там один из солдат распаковал телеграфный аппарат, а остальные поднялись на чердак. Обычный, чердак, как чердак, грязный и пыльный, с деревянными стропилами, видимо, восемнадцатого века. Вряд ли их меняли.

Володя вывел антенну через слуховое окно, солдат вылез на крышу вслед за ней, поднялся к трубе и закрепил.

– Где-то уже стоят? – спросил Саша. – Или решили начать с Царского Села?

– В Петергофе и Зимнем, – сказал Якоби.

Саша подумал, что монтировали наверняка, когда он был в Гапсале. Секретность же!

– Работают? – спросил он.

– Да, – сказал академик, – Отлично!

– А где ещё будет радио? – спросил Никса.

– В Гатчине.

– Дальше не ловит? – спросил Саша.

– Что не ловит? – не понял Гогель.

– Сигнал, – объяснил Саша. – Может быть слишком далеко.

– Гатчина дальше всего от Петербурга, – заметил гувернёр.

– И мы не уверены, что там будет всё в порядке, – заметил Якоби.

– Надо повыше поднять антенну, – сказал Саша. – Где самая высокая точка в Царском селе?

– Белая башня, – доложил Гогель.

Белая башня стояла недалеко от Александровского дворца и была стилизована под донжон средневекового замка.

– Там и надо ставить и основной приёмник, и основной передатчик, – сказал Саша. – А потом можно и на дворцы раздать.

– Возможно, – проговорил Якоби.

– А в Питере какая самая высокая точка? – спросил Саша.

– Адмиралтейство? – предположил Никса.

– Вряд ли, – сказал Гогель. – Скорее шпиль Петропавловки.

– Отлично! – сказал Саша. – Значит там.

– До Москвы дойдёт? – пошутил Никса.

– Нет, – сказал Якоби, – дай Бог, чтобы до Гатчины дошло.

– А вы не пытались увеличивать длину волны? – поинтересовался Саша.

– То есть длину стержня? – предположил академик.

– Думаю, да, – кивнул Саша.

– А сколько нужно? – спросил Якоби.

– Тринадцать метров, – отчеканил Саша.

Собственно, тринадцатиметровый диапазон в советское время умельцы приделывали к радиоприёмникам, чтобы слушать «Радио Свобода». Такой приёмник был у маминых знакомых, и Саша прекрасно запомнил это написанное от руки число на приклеенном к переключателю маленьком клочке то ли бумаги, то ли светлой изоленты.

А откуда «Радио Свобода» вещала? Вот именно. Хотя, возможно, в Европе стояли ретрансляторы.

– Почему? – спросил Якоби.

– Мне так кажется, – ответил Саша. – Но, возможно, хватит шести с половиной.

– Половина длины волны, – констатировал академик.

– И сколько это аршин? – спросил Володя.

– Ну, какие аршины, Владимир Борисович! – возмутился Саша. – Аршинами пусть купцы шелка отмеряют, а мы с вами интеллигентные, образованные люди.

– И можно будет связаться с Москвой? – спросил Никса.

– Почему же только с Москвой? – спросил Саша. – С Варшавой, с Киевом, с Симферополем, с Екатеринбургом, с Омском. Я только насчёт острова Сахалин не уверен. Возможно, придётся поставить пару ретрансляторов.

– Попробуем, – пообещал Якоби. – Наверное, опять придётся увеличивать мощность.

Саша подумал, что гальванические батареи обойдутся в копеечку. С другой стороны – это же всегда так. Новые технологии на первых порах всегда только игрушка для богатых.

– Электростанцию надо строить, – сказал он.

Солнце переместилось западнее, и его луч упал на стропила сквозь слуховое окно. И осветил не самую приятную колонию плесени.

Первое, что он подумал, это, что опоры крыши надо менять. А вот вторая мысль была гораздо интереснее.

– Григорий Фёдорович, а в Киеве есть телеграф? – спросил он.

– Да, конечно, – кивнул Гогель. – Уже несколько лет.

– Мне надо послать телеграмму.

* * *

Профессор Пирогов снимал квартиру в двухэтажном особняке на Большой Владимирской улице, недалеко от Киевского университета.

Там и навестил друга профессор Фёдор Иванович Иноземцев. Они были знакомы с юности, поскольку четыре года жили в одной комнате, когда учились в Дерптском университете. Большой дружбы тогда между ними не возникло. Общительный Иноземцев то и дело приглашал друзей, которые раздражали соседа громкими голосами, табачным дымом и карточной игрой. А Пирогов предпочитал сидеть за учебниками.

Иноземцев был старше, опытнее, ему легче давался немецкий, на котором их учили. Он больше нравился дамам, ибо был высок, элегантен, любезен и имел черные волосы и черные глаза потомка вывезенного из Персии пленника, который приходился ему дедом.

Потом они были конкурентами, а не друзьями.

Иноземцев получил место преподавателя кафедры практической хирургии в Московском университете, на которую претендовал Пирогов. Вины Фёдора Ивановича в этом не было, просто Пирогов заболел сыпным тифом и опоздал к назначению.

А в феврале 1847-го первым в России Иноземцев сделал операцию под эфирным наркозом. На две недели раньше Пирогова. Потом последний оперировал под наркозом каждую неделю, но приоритет всё равно был у Иноземцева.

Тогда газеты называли их врагами.

Пожалуй, преувеличивали. Да и время примирило двух знаменитых хирургов. Иноземцев завёл обширную практику, стал вхож в литературные салоны, и многие аристократы и представители богемы стали его пациентами. Он лечил Гоголя, Белинского, Языкова, Тургенева, Щепкина, Грановского и генерала Ермолова. И считался одним из самых ярких преподавателей Московского университета.

Но Пирогов превзошёл его и в славе, и в чинах.

А, когда Иноземцев организовал Общество русских врачей, Пирогов всякий раз бывал там, когда оказывался в Москве, хотя в первоначальный неофициальный период существования – это были просто собрания у Иноземцева.

Недавно Фёдор Иванович заболел, у него резко ухудшилось зрение, и был вынужден прекратить практику и уйти в отставку. Прощальный обед состоялся в начале сентября.

И теперь Иноземцев спешил на юг, чтобы поправить здоровье и по пути заехал к старому знакомому.

Прислуга накрыла на стол, поставила самовар и блюдо с пирогами. Николай Иванович сам налил чая в фарфоровые чашки с золотым орнаментом по зеленому фону.

– Про Шамиля ты уже слышал, Николай Иванович? – спросил Иноземцев.

– Конечно, уже во всех газетах, с подробностями. И я вспомнил одну странность. Когда я был в Петербурге весной и смотрел цесаревича, речь зашла о пенициллине и о том, что он не помогает от туберкулёза. И тогда Наследник сказал Александру Александровичу: «Ты, наверное, опять ошибся, как с Шамилем: говорил, что он попадёт в плен, а он ушёл». И тогда великий князь сказал: «Война ещё не кончена».

Иноземцев усмехнулся.

– Теперь в обеих столицах говорят, что твой юный августейший друг за год предсказал пленение Шамиля и за две недели договор в Виллафранке. Я признаться решил, что после придумали.

– С Шамилем не придумали, – возразил Николай Иванович. – Он знал ещё в апреле.

– Но с пенициллином всё по-прежнему? – спросил Иноземцев.

– Да, – сказал Пирогов, – я уж решил всё бросить. Но теперь не брошу.

– А с антисептикой?

– Прекрасно. Я применил всё, что он сказал после операции: белые халаты вместо кожаных фартуков, белые простыни на хирургическом столе, кипячение и обработка хлорной известью всего и вся, сменная обувь, обработка бинтов и корпии горячим паром, стерильная нить, стерильные ножницы, сменная обувь. Это было сложно, трудоёмко и дорого. Но смертность упала ещё раза в три. Ну, я тебе писал.

– Да, – кивнул Фёдор Иванович, – поверить не могу, это какое-то чудо.

– Как говорит великий князь, это не предмет веры: иди и проверяй.

– Я начал понемногу, но продолжать, увы, другим.

Пирогов вздохнул.

– Продолжат, Фёдор Иванович. Он сотни людей спас одним словом. Но я же не могу прямо в глаза ему это сказать! Хотел писать императрице, что преклоняюсь перед нею за то, что родила такого сына. Что недостоин край платья её целовать! Но первые результаты появились в июне, когда пошли слухи, что государь опять недоволен своим вторым сыном, и я решил попридержать новости на случай, если Александр Александрович опять окажется на гауптвахте, чтобы его оттуда вытащить. А потом они уехали в Гапсаль. После чего были новости с Кавказа, и я решил, что момент неподходящий.

– А теперь совершеннолетие Наследника, – заметил Иноземцев.

– Не прозвучит на фоне праздника.

– В Петербурге ставят на крышах дворцов какие-то железные стержни, но не громоотводы, – сказал Фёдор Иванович. – Говорят, это тоже какая-то выдумка Александра Александровича. Но её засекретили.

После обеда Пирогов пошёл показывать Иноземцеву термостат, собранный по чертежам Склифосовского.

Металлический шкаф на ножках. Под шкафом – газовая горелка, пока не зажжённая, сверху – термометры, а с боков – войлок. Термометры показывают комнатную температуру. Внутри коробки, но пока без пробирок.

– Только сделали, – объяснил Пирогов, – но, надеюсь, поможет. Мы ведь пытались сразу проверять на мышах. Всё, как говорил великий князь, с контрольной группой. Но, думаю, им просто мало. Надо сначала подселить плесень в пробирки.

Иноземцев кивнул.

– Сейчас.

И принёс из прихожей свой коричневый медицинский саквояж.

Внутри оказался небольшой ящичек, скорее пенал с толстыми стенками, тщательно укутанный в войлок.

– Склифосовский просил передать, – пояснил Фёдор Иванович. – Надеюсь, что живыми доехали.

И извлёк на свет божий четыре пробирки с чем-то белёсым и желтоватым внутри.

На двух было подписано: «Извлечено из гноя, пиемия». На остальных: «Из мокроты больных воспалением лёгких».

– Он пока не проверял, могут ли они вызвать болезнь, – пояснил Иноземцев, – но после туберкулёзных палочек их оказалось вырастить гораздо легче.

Пигоров взял пробирки, поместил их в ящики в термостате, закрыл дверцу и зажёг горелку.

Иноземцев вручил ему толстый конверт.

– Здесь Николай Васильевич описывает методику. Как он их получил.

– Мне на днях пришла телеграмма от Александра Александровича, – сказал Пирогов. – Она весьма любопытна.