Текст книги "Царь нигилистов 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12

Собственно, Август Фёдорович давно восхищался Сашиными успехами в самых важных по мнению Гримма предметах: музыке и математике. И Саша был в курсе данного о себе мнения. Но проблема заключалась в том, что инспектор классов великих князей так и не выучил русского за двадцать лет жизни в России, английского никогда не знал, а по-французски изъяснялся с трудом. Так что предпочитал немецкий, которого вовсе не знал Саша. Так что общение возможно было только через переводчика.

Видимо, Гримм решил, что уровень знаний Александра Александровича по немецкому уже таков, что ученик хотя бы сможет понять адресованные ему комплименты.

Встреча происходила в комнате, отведенной для Саши, Гогеля и Володи. В присутствии двух последних.

Было уже темно, на столе и в канделябрах горели свечи, пахло морем из открытого окна.

Гримм, имевший среди петербургской публики репутацию недалёкого и малообразованного выскочки, производил впечатление аристократа. Он имел тонкий нос, высокий лоб и внимательный взгляд далеко неглупого человека. Всё это украшалось и дополнялось знаменитой немецкой аккуратностью: то есть белоснежной сорочкой и накрахмаленным воротничком.

Гостя вежливо посадили в кресло.

За год жизни в Российской империи Саша успел собрать о Гримме некоторые сведения, хотя почти не общался с ним лично. И полученная информация несколько поколебала его мнение об Августе Фёдоровиче, сформированное Герценом и славянофилами. Что ни говори, а всё-таки Герцен был для Саши авторитетом. Советскую школу из подсознания не выкинешь. Декабристы же разбудили: не хухры-мухры!

Начнём с того, что никаким недоучкой Гримм не был, ибо учился сначала в университее в Йене, а потом слушал лекции в Галле и Берлине, где и окончил курс. В Йене он изучал медицину (что тоже было любопытно), но потом переключился на историю и философию.

А покровителем Йенского университета, между прочим, был Гёте, преподавателем Гегель, а студентом – Шопенгауэр.

В Галле когда-то преподавал Мартин Лютер. Да и Берлинский универ не последний, ибо и там преподавал Гегель, а учились Гейне и Фейербах.

Этого всего, конечно, Саша не помнил, но справки навёл.

С другой стороны, Гримм был сыном портного, что для Саши было скорее плюсом (крутой чувак, сам себя сделал), но это объясняло сдержанное отношение к Адольфу Фёдоровичу русских аристократов не хуже его немецкого происхождения.

Тот факт, что Гримм был помощником адмирала Литке в нелёгком деле воспитания дяди Кости, тоже говорило в пользу Августа Фёдоровича. Всё-таки Константин Николаевич был неплохо образован, если конечно вынести за скобки склонность к мистицизму. Но это уж характер, а не образование.

Резкое же мнение Гримма о России можно было списать на незамутненный, хотя и нелестный взгляд иностранца. Относительно же будущего распада империи из-за разнородности её частей Гримм просто жёг напалмом.

– Александр Александрович, я хотел бы выразить вам восхищение вашими великолепными успехами в математике, физике и музыке, – сказал Гримм по-немецки.

На этом уровне Саша уже понимал и даже мог ответить:

– Dankeschön!

– Я освободил вас от всеобщей истории и географии на немецком языке, из-за вашей болезни, – продолжил Гримм, – но, возможно, пора к этому вернуться.

– Нет, – ответил Саша по-русски, – только не это! Я понимаю простые фразы и могу односложно отвечать. Но до истории и географии на вашем прекрасном языке мне как до неба. Я понимаю, зачем это надо. Языки – это ключи к знаниям, тем более в наш век, когда так мало сокровищ европейской науки и литературы переведено на русский. Но при всём желании не могу! Просто не пойму 90 процентов. Ещё минимум год интенсивных занятий немецким, а лучше – два.

Саша внимательно следил за лицом Августа Фёдоровича и пришёл к выводу, что Гримм по крайней мере частично понял, то есть степень его незнания русского тоже несколько преувеличена. Однако немец вопросительно посмотрел на Гогеля, и тот перевёл.

– Я могу перейти на английский, – предложил Саша.

Гримм слегка побледнел и помотал головой.

– Или французский, – продолжил Саша, – хотя для меня это ещё трудно.

– Нет, – возразил Август Фёдорович на своём родном языке, – вам надо практиковаться в немецком.

– Но не на уровне всеобщей истории, – ответил Саша по-русски.

– Хорошо, – согласился по-немецки Гримм, – я вижу, что это преждевременно.

Саша понял, что отбился, однако вмешался Володька, которому тоже читали географию и историю на языке Гейне и Фейербаха:

– Август Фёдорович, я тоже плохо знаю немецкий!

– Не настолько, – отрезал Гримм.

– Мне говорили, что вы строите свою систему обучения «снизу», Август Фёдорович? – спросил Саша.

Гримм кивнул, выслушав перевод Гогеля.

– Правильно ли я понимаю, что это значит, что вы исходите из наклонностей, характеров и способностей учеников?

– Да, конечно, – ответил Гримм по-немецки, – и это тоже.

– Я вам чрезвычайно благодарен, что вы всё-таки освободили меня от немецкого чтения, учитывая мои скромные знания, – сказал Саша, – однако у меня есть свои представления о том, что мне нужно. Я уже давно добиваюсь права самостоятельно составить для себя учебную программу, но пока почти не нахожу понимания. Но, учитывая ваши педагогические идеи, очень надеюсь найти его у вас.

Брови Гримма поползли вверх.

– Да, мне передавали про химию, – сказал он.

– Папа́ не против, – заметил Саша.

– Хорошо, – кивнул Гримм. – Я всегда считал крайне важными естественные науки.

– Значит, я в вас не ошибся, – сказал Саша. – Ещё мне нужен обзорный курс медицины. Думаю, с Пироговым я договорюсь. Мне нужны только окна в расписании.

– Я сам начинал с медицины, – заметил Гримм. – Но вряд ли это нужно великому князю.

– Это нужно мне, – сказал Саша. – Я не собираюсь становиться врачом, но мне необходимо знать современное состояние науки. Некоторые труды Николая Ивановича я читал, но это узкий сегмент – только военная хирургия.

– Я обдумаю, – сказал Гримм.

Достал записную книжку и что-то в неё записал. Саша очень надеялся, что про химию и медицину.

– Ещё математический анализ, – добавил Саша, – поскольку школьную математику я сдал.

Собственно, матан был нужен для того, чтобы поближе познакомиться с Остроградским и через него найти хорошего математика для расчета всяких штук вроде профиля крыла, если сам пожилой академик за это не возьмётся.

Правда, Саша побаивался, как бы с матаном ему не навязали линейную алгебру, ибо одни воспоминания о расчетах матриц вызывали у него оторопь.

Гримм записал и добавил по-немецки:

– Думаю, это возможно.

– И, наконец, право, – сказал Саша. – Я много читал на эту тему, но мне бы хотелось привести знания в систему.

– Мы поищем достойного преподавателя, – пообещал Гримм.

– И ни одного военного предмета! – заметил Гогель по-немецки.

Володька хмыкнул.

– Военные предметы мне и так навяжут, – заметил Саша. – Без всякого желания с моей стороны. Ну, что ж поделаешь, если теорема Вейерштрасса мне интереснее устава сухопутных войск.

Когда Гримм ушёл, Саша немного поразмышлял на тему, стоило ли привлекать его в союзники. Ладно! Посмотрим, что из этого получится.

Утром было купание в мелком и тёплом море с песчаным дном, потом занятия фехтованием, музыкой, гимнастикой и танцами, а после обеда Никса взялся показать Саше сад.

– Помнишь, когда мы приехали сюда впервые? – спросил брат.

– Мы здесь были? – удивился Саша. – Я совсем не помню этого места.

– Да, – кивнул Никса, – первый раз семь лет назад. И останавливались в этом же доме. Потом была Восточная война, и мы сюда не ездили. А в 1855-м приехали снова. И ещё два года подряд: в 56-м и 57-м. Только прошлый год пропустили. Пойдём, я покажу тебе одно интересное место.

Они оказались в дубовой роще с совсем молодыми деревцами.

– И что здесь интересного? – спросил Саша.

– Совсем не помнишь?

Саша помотал головой.

Тогда Никса нагнулся и раздвинул траву у корня одного из молодых дубков.

В траве стояла деревянная табличка с надписью: «Саша».

– Этот дубок сажал ты, – объяснил Никса.

– Что ж, значит осталось родить сына, построить дом и написать книгу, – усмехнулся Саша.

– По поводу книги ничуть не сомневаюсь, – вздохнул брат.

Встал и сделал знак идти за собой.

– Это не всё, – сказал он.

Они подошли к маленькой решётке, за которой был огород с рядами широких грядок. Никса открыл низкую калитку, и они вошли. Саша уже знал, что увидит.

У начала одной из грядок была воткнула в землю такая же табличка с такой же надписью.

– Это моя грядка? – спросил Саша.

Никса кивнул.

– Да, твоя. Тоже не помнишь?

– Почти. Возможно чуть-чуть.

Врать Саша счёл неразумным. Никса мог его привести ещё к какому-нибудь памятному месту, которое Саша никогда не видел, и быстро вывести на чистую воду.

– Я надеялся, что ты уже совсем поправился, – вздохнул Никса.

– Я вспомню, – пообещал Саша. – Ты показывай.

Следующим объектом оказался домик для кур, с желтыми, недавно вылупившимися цыплятами.

– Я разводил цыплят? – спросил Саша.

– Нет, – сказал Никса, – это Володькино.

Вечером экскурсия продолжилась в порту. Брат подвёл его к яхте с надписью «Никса».

– Ух ты! – восхитился Саша. – Твоя?

– Да, – кивнул Никса, – и мы много раз поднимались с тобой на борт и выходили в море.

Яхта была двухмачтовой, гребного колеса не имела и в длину была метров двадцать. Просто курам на смех для уважающего себя олигарха 21 века.

Они поднялись на корабль, команда приветствовала цесаревича криками «Ура». Никса провел брата по палубе и показал каюты, они были отделаны примерно, как на «Штандарте» – дорогим деревом.

Рядом с «Никсой» была пришвартована ещё одна шхуна под названием «Нева».

– Чья «Нева» помнишь? – спросил Никса.

Судно было трехмачтовым, но по длине примерно таким же, как «Никса». Паровой машины «Нева» тоже не имела. Зато на палубе стояли пушки. Саша насчитал 12 штук.

– Константина Николаевича? – предположил он.

Дядя Костя, правда, уплыл в Англию на «Стрельне» с паровой машиной, гребными колёсами и двумя трубами, но мало ли у него яхт…

– Нет, – сказал Никса, – хотя тепло.

– Николы?

Предположение казалось довольно безумным, учитывая, что Николаю Константиновичу минуло 9 лет.

– Горячо, – сказал Никса, – но пока неправильно.

Из царских детей в моряки прочили ровесника Николы Алексея.

– Алёши? – предположил Саша.

– Да! – обрадовался Никса. – Это Алёшкин трёхмачтовый люгер. Угадал или вспомнил?

– Угадал, – честно признался Саша.

Никса вздохнул.

Они ещё успели пройтись по променаду, той самой изогнутый набережной, которую они видели с моря.Скоро в воде отразились длинные закатные облака, и зажглись жёлтые газовые фонари.

И они вернулись в графский дом.

Прежде чем удалиться в свой флигель, Никса спросил:

– Пойдёшь со мной завтра на охоту?

Саша было интересно принять участие в сём дворянском развлечении, хотя с пионерского детства он усвоил, что охотиться можно только с фоторужьём, и пока не понимал, как будет решать это моральную дилемму.

– Пойду, – кивнул он.

– Рихтер пойдёт с нами.

– Хорошо, – сказал Саша. – Во сколько встаём?

– Как обычно. Охота вечером, на закате.

Это, прямо скажем, радовало.

– На кого будем охотиться?

– На куликов. Точнее лесных куликов, то есть вальдшнепов.

Гогель отнёсся к идее охоты в компании Никсы и Рихтера вполне одобрительно. Более того выяснилось, что Гогель прихватил с собой в Гапсаль ружьё, которое отдал Саше.

Солнце ещё стояло над вершинами деревьев, а Никса, Рихтер и его сеттер Флай уже ждали у ворот особняка. Рыжая псина крутилась и прыгала вокруг хозяина, явно предвкушая удовольствие от предстоящего мероприятия. Саша, вообще-то не любивший собак, к некоторым породам относился вполне терпимо. И ирландский сеттер входил в их число, наряду с колли, корги и спаниелем.

Когда они вышли из города, было ещё жарко, но на дорогу пали длинные тени, предвещая скорый закат.

– Я вряд ли буду охотиться, – сказал Саша, – просто посмотрю.

– Тебе раньше нравилось, – заметил Никса.

– Я раньше охотился? – удивился Саша.

– Ещё бы, – сказал Никса. – и много.

– Но в прошлом году мы сюда не приезжали, – заметил Саша, – а два года назад мне было всего двенадцать. Как я мог охотиться?

– Причём тут два года назад? – спросил Никса. – Ты уже охотился, когда мы здесь были впервые.

– Ты хочешь сказать, что винтовку доверили семилетнему мальчику?

– Охотничье ружьё, – уточнил брат.

– Не суть.

– А что такого? – удивился Никса. – ты уже неплохо стрелял.

– И попадал в вальдшнепов?

– Ты даже в воробьёв попадал.

– Не может быть! – поразился Саша.

И перевёл взгляд на Рихтера.

Тот кивнул и добавил:

– Меня примерно в том же возрасте начали брать на охоту.

– В будущем не охотятся? – спросил Николай.

– Охотятся. Есть любители. Но не с семилетнего возраста. В семь лет охотничий билет никто не выдаст.

– Это вроде права на охоту?

– Угу! А ещё нужно разрешение на оружие. Это отдельная песня: документы, медкомиссия.

– А без разрешения?

– На свой страх и риск. Может, конечно и прокатит, а можно и сесть.

– А с каких лет дают разрешения?

– С восемнадцати.

Никса хмыкнул.

– Строго у вас там в будущем. За лауданум каторга, за ружьё тюрьма.

Рихтер был, видимо, в курсе Сашиных пророчеств, так что лишних вопросов не задавал.

Дошли до большой поляны на берегу лесной речки, поросшей ольхой, черёмухой, орешником и рябиной.

– Здесь, – сказал Никса.

Солнце коснулось вершин деревьев. С реки потянуло прохладой и запахом болотных цветов.

Никса снял с пояса грушевидный предмет, судя по цвету, сделанный из серебра, и украшенный выпуклым изображением охотника с собакой под деревом и оленя по другую сторону от него.

Поставил ружьё вертикально на приклад и вытряс из предмета порох в дуло.

– А ты взял пороховницу? – поинтересовался брат.

– А она у меня есть?

– Точно есть.

Саша забыл поинтересоваться у Гогеля.

– Да я не собираюсь стрелять.

– Заряди на всякий случай.

И Никса протянул пороховницу брату.

И Саша засыпал порох.

За порохом следовал пыж, а потом дробинки.

– А почему не бумажный патрон? – поинтересовался Саша.

– Потому что дробь, – объяснил Никса.

– А почему не сделать патроны с дробью?

– Потому что патроны делают для армейских винтовок.

– А почему не сделать патроны для охотничьих ружей?

– Ну-у…

Встали перед деревьями, не скрываясь.

– Вальдшнеп не видит человека, если он стоит неподвижно, – объяснил Оттон Борисович.

– Так что тихо, – добавил Никса, – не распугай.

Сеттер Флай тоже застыл рядом с хозяином, словно был не собакой, а статуей собаки. Даже не рычал.

Над лесом появились облака, стал накрапывать дождик.

– Это хорошо, – заметил брат. – Низко будет тянуть.

– «Тянуть»? – переспросил Саша.

– Брачный полёт вальдшнепа называется «тягой», – объяснил Никса.

– Именно, – кивнул Рихтер. – Вальдшнеп же не просто так летает, он ищет подругу, которая ждёт его на земле. Утром будут летать вместе.

– Угу! – усмехнулся Саша. – У них любовь, а мы – дробью.

– Зато вкусный, – возразил брат.

– Поздно уже, – заметил Рихтер. – Июль. Так что, может, и не подстрелим никого, Александр Александрович. И ваше моральное чувство не пострадают. Буквально последние дни, когда есть надежда его добыть.

Солнце опустилось за деревья и приглушенно светило из-под облаков, а потом скрылось за горизонтом, только верхушки елей выделялись на фоне светло-синего неба.

Вдруг собака насторожилась и повернула морду к лесу. С неба послышался странный звук: что-то среднее между хрюканьем и скрипом.

Никса с Рихтером разом вскинули ружья, и раздались выстрелы. Саша едва успел заметить над лесом силуэт птицы прежде чем она камнем сорвалась вниз.

– Ищи! – скомандовал Рихтер собаке.

И указал рукой туда, куда упал вальдшнеп.

Флай бросился к лесу и вскоре вернулся с пестрой птичкой в зубах и положил её в траву. Вальдшнеп был размером примерно с голубя. У него был круглый темный глаз, длинный тонкий клюв и следы крови возле крыла.

Охотники были счастливы и только Саша мрачно смотрел на результат.

– Я не понимаю, что за удовольствие делать из живого неживое, – заметил он.

– Есть-то будешь, проповедник? – поинтересовался Никса.

Попробовать знаменитую дичь было интересно.

– Есть – это другое дело, – сказал Саша. – Его же обратно не воскресишь. Хоть не пропадёт.

Никса поморщился и уставился на пустое небо.

Перезарядили ружья и стали ждать.

Закат догорел, сумерки сгустились и в лесу стало почти темно. Только небо было синим и прозрачным.

Одна птица описала далекий полукруг и скрылась за лесом.

– Может приманить? – спросил брат Рихтера.

– Да, – кивнул Оттон Борисович. – Попробуйте, Николай Александрович.

Никса достал свисток и подул в него.

Манок почему-то не хрюкал, а, скорее цыкал или чирикал.

– Так идет веселый Дидель

С палкой, птицей и котомкой

Через Гарц, поросший лесом,

Вдоль по рейнским берегам, —

процитировал Саша.

– Это ещё что? – поинтересовался Никса.

– «Птицелов», – объяснил Саша. – Но я его полностью не знаю.

– Опять Михаил Щербаков?

– Нет, что ты! Это Багрицкий. Совсем другой поэт, совсем другой эпохи.

– И когда он жил?

– Лет через пятьдесят. Это я о том, что ловить птиц – это ещё ничего, а уж убивать…

Рихтер приложил палец к губам, Флай сделал стойку. И охотники услышали хрюканье вальдшнепа, летящего по дуге над лесом.

Никса дунул в манок, и птица свернула и полетела прямо на охотников.

Грянул выстрел, и вальдшнеп упал куда-то у кромки леса.

– Ищи! – приказал Рихтер сеттеру.

Собака провозилась чуть дольше, чем в первый раз, но добычу принесла.

И на этом охота кончилась, потому что стало совсем темно.

И Саша разрядил ружьё в небо над поляной.

– Надеюсь, что ни в кого не попал, – прокомментировал он. – Make love, not war!

Никса хмыкнул.

Рихтер недоуменно промолчал.

Ага! Не учат английскому в Пажеском корпусе.

Охотники пошли вдоль русла реки, вскоре впереди замаячил огонь, и они вышли к костру на берегу моря.

* * *

Любезные читатели!

Это была плановая прода.

Следующая плановая прода в четверг 27.06.2024 в 2:15 ночи.

Следующая бонусная прода будет за 300 лайков или 100 наград (если раньше наберутся лайки) или 150 наград или 200 лайков (если раньше наберутся награды).

Глава 13

Вокруг костра собралось многочисленное общество. На деревянном складном стуле сидела мама́, за спиной у нее стояли Зиновьев с Казнаковым, рядом резвились Володя с Алешей. Ближе к воде была расстелена скатерть и пледы. На скатерти стоял чайник с чашками и тарелки. На одном блюде лежала горка булочек, на другом – черника. На пледе сидела Тютчева с Машей и двухлетним Серёжей.

У огня хлопотал камердинер Кошев с лакеем Митькой, а Гогель наблюдал за процессом.

Никса величаво отдал Кошеву добычу.

– Только два? – спросил Володька.

– Саша очень мешал своими проповедями на тему «Не убий!», – попытался оправдаться Никса.

– Ну, что поделаешь, если мне не нравится убивать? – вставил Саша.

– Середина лета, – объяснил Рихтер. – Лучше охотиться весной.

– Зато летом они жирнее, – возразил Никса.

– А мы вот! – сказал Алёша и показал на пенёк около моря, заваленной мелкими птичками, размером вряд ли больше воробья.

– Вы, что тоже охотились? – удивился Саша, который так и не смог поверить в детскую охоту.

– Да, – с достоинством подтвердил Володя. – С Николаем Геннадиевичем.

Очевидно Казнаковым.

Птичек зажарили прямо на костре, и вальдшнеп действительно имел мясо сочное и нежное, но едва достигал половины курицы. Право, не стоило ради этого прерывать его брачный танец.

В Гапсале провели всего восемь дней и вернулись в Петергоф.

С начала августа стали приходить вести с Кавказа. После сдачи Ведено Шамиль бежал за реку Андийское Койсу, и за ним отправились три русских отряда: Чеченский, Дагестанский и Лезгинский.

Правый берег реки Шамиль покрыл сплошными каменными завалами, поручив их оборону своему сыну Кази-Магоме.

Сначала никто не понимал, как устроить переправу через бешеный поток.

Вызвали охотников, чтобы под огнём горцев переплыть реку и перетащить канат на правый берег. Это удалось двоим: юнкеру Шпейера и унтер-офицеру Сергею Кочетову. Остальные вернулись обратно, не справившись с течением, или погибли.

Выплывшие на сушу двое счастливцев удачно перетащили конец каната и прикрепили к камням. Его натянули над рекой и подвесили корзину, чтобы перетаскивать людей поодиночке.

Переправа по канату шла медленно, а на высотах над нею собирались толпы горцев, строились завалы, появились пушки, было сделано несколько выстрелов, но снаряды не долетали до русского берега.

Тогда решили перекинуть через реку веревочный мост. Его сплели из всех верёвок и ремней, что смогли найти. Люди перебирались по нему поодиночке, как акробаты. Но к рассвету 18 июля на правом берегу у пещеры собралось уже восемь рот Дагестанского полка.

Горцы не ждали атаки и бежали из своих завалов. Правый берег Койсу был взят, и тогда восстановили разрушенный горцами Сагритлохский мост, по которому потом переправились остальные войска Дагестанского отряда.

Появление русских на правом берегу реки произвело полный переворот во всем Дагестане. Население, составлявшее надежную опору Шамиля, обратилось против него. Большая часть прежних сторонников отказывалась вступать в бой с русскими, бросала оружие и расходилась по домам.

Были беспрепятственно заняты главные аулы в долинах рек Аварского и Кара-Койсу. Жители встречали русских как избавителей от тяжелого гнета мюридов. Крепость Улу-Кала, которую годами не удавалось взять штурмом, сдалась добровольно и была занята русскими войсками.

Горцы, насильственно переселенные Шамилем на правую сторону Андийского Койсу, просили помощи императорской армии, чтобы вернуться в родные места. И русские отряды прикрывали движение переселенцев с их семьями, с домашним скарбом и скотом.

Местные жители, скрывавшиеся в горных пещерах, покидали свои временные убежища и переходили под покровительство русских войск.

В несколько дней императорская власть водворилась во всей стране между Андийским и Аварским Койсу. Везде восстанавливалось подавленное мюридизмом народное самоуправление.

27 июля был подписан главнокомандующим Барятинским приказ по армии: «Сегодня доношу я Государю императору о покорении Его державе Аварии, Койсубу, Гумбета, Салатавии, Андии, Технуцала, Чаберлая и других верхних обществ. Благодарю войска Дагестанского и Чеченского отрядов, всех, от генерала до солдата, за столь радостную весть для сердца возлюбленного Монарха. Особенную мою признательность объявляю генерал-адъютанту барону Врангелю и генерал-лейтенанту графу Евдокимову».

Донесение от 27 июля о переправе Дагестанского отряда через Койсу, о занятии Аварии, об изъявлении покорности большею частью Дагестана, отправленное с адъютантом князя Барятинского Шереметевым, дошло до Петербурга 6 августа.

«Возлюбленный Монарх», то есть папа́, был более чем доволен. И двор вполне разделял его чувства.

Только Саша не спешил радоваться успехам русского оружия, ибо знал, что родина не всегда бывает права.

Ситуация была сложной, и Саше надо было выработать правильное к ней отношение. С одной стороны, имамат Шамиля был явной формой национально-освободительной борьбы чеченского и дагестанского народов. А национально-освободительная борьба против всяких зарвавшихся империй – это более, чем правильно. И тогда Родина неправа.

Но, с другой стороны, имамат Шамиля был формой мерзейшей исламской теократии. А борьбу за исламскую теократию ну никак нельзя считать борьбой за свободу.

Саша не был большим специалистом по исламу и не вполне четко понимал, чем ИГИЛ отличается от «Талибана», «Хезболла» от ХАМАСа, и всё это от ваххабизма. Все они одним миром мазаны, несмотря на различное отношение к имаму Али и его наследникам, а также чистоте ислама, писанию и преданию.

Мюридизм же он считал чем-то вроде «Талибана», опираясь на сходство значений слов: «мюрид» – ученик, «талиб» – студент. Деспотизм, шариат в полном соответствии с Кораном и хадисами, никакой власти, кроме имама и его наибов, и никакой свободы: ни религиозной, ни гражданской.

Саша был готов признать культурную ценность арабской астрономии, математики и медицины, орнаментов Голубой мечети и стихов Руми и Хайяма. Но не отрубания рук, ног и голов.

В подобных конфликтах Саша всегда был на стороне европейской цивилизации: на стороне светского шаха Пехлеви против Исламской революции, на стороне американцев против талибов и на стороне Израиля против террористов ХАМАС.

Европейскую цивилизацию в Кавказской войне, как ни крути, представляла Российская Империя. А значит, Родина была более, чем права.

В последнем выводе его укрепляли вести о том, что народ сам сбрасывает иго мюридов и переходит на сторону русских. Это великолепно успокаивало совесть.

Так как местные военные пока не научились врать так же бесстыдно и виртуозно, как в двадцать первом веке, Саша считал, что вести с Кавказа плюс-минус соответствуют действительности.

В будущем Саша слышал рассказ Валерии Новодворской о беседе с одним из лидеров Ичкерии Ахмедом Закаевым. Последний говорил, что лучше уж было остаться с Россией, чем получить исламский традиционализм, укрепившийся в конце концов на его родине.

Откуда Саша сделал вывод, что всё-таки существуют ситуации, когда лучше остаться с Россией.

Теперь расположение местного населения главное не слить. Уж что-что, а сливать дорогие соотечественники всегда умели виртуозно. Главное не повести себя так, чтобы кавказские народы не начали добрым словом понимать и Шамиля, и его мюридов.

Главное не превратиться в одночасье из освободителей в оккупантов.

Первые звоночки уже прозвучали. Зачем-то решили восстановить Аварское ханство, которое Шамиль упразднил 16 лет назад, вырезав большую часть местной аристократии. Да, конечно, Ибрагим-хан Мехтулинский, назначенный ханом Аварии, служил флигель-адъютантом у папа́, был полковником Лейб-Гвардии казачьего полка и окончил то ли школу гвардейских прапорщиков, то ли юнкеров, то ли вообще кадетский корпус. Но, как показывает пример Пол Пота, даже Сорбонна спасает не всегда.

В общем, не лучше ли было поставить прогрессивную русскую администрацию?

Между тем, Шамиль убедился, что между Андийским и Аварским Койсу ему нельзя рассчитывать ни на поддержку населения, ни на безопасное убежище. Он бросился в центр горного Дагестана – Андалял, на плато Гуниб. Там, над левым берегом реки Кара-Койсу, возвышалась гора с крепостью, которая считалась совершенно неприступной твердыней.

На пути туда, в ауле Чохе, сильно укрепленном, жители выгнали приверженцев имама и открыли ворота русским войскам.

Шамилю едва удалось с семьёй и четырьмя сотнями мюридов пробраться в Гуниб. На пути жители напали на его обоз и разграбили часть имущества.

Но не всё было так безоблачно.

В Дидо, области на юго-западе Дагестана, остались непокорные аулы, которые приготовилось к обороне, отправив семьи с имуществом и скотом в неприступное ущелье за аулом Шаури.

Лезгинский отряд сначала разгромил покинутый жителями аул Китури, а потом подступил к их укрытию.

Нападение было так неожиданно для горцев, что они едва успели перебежать ко входу в ущелье. Русские войска ворвались в аул Шаури и выбили горцев из завалов, устроенных на высотах, позади селения.

Обе долины осветились заревом пожаров: в течение одной недели почти все дидойские селения, за исключением пяти или шести, изъявивших покорность,' были истреблены вместе с запасами и хлебами на полях.

Беспощадный этот разгром стоил русским всего 7 раненых и контуженых нижних чинов. Цель была достигнута: дидойцы наконец признали русскую власть.

В воскресенье 30 августа 1859 года в Александро-Невской лавре была торжественная служба, посвящённая тезоименитству императора. У выхода из церкви, ждал фельдъегерь.

– Ваша Императорское Величество вам срочная телеграмма из Симферополя! – с поклоном сказал он.

И вручил царю депешу.