Текст книги "Царь нигилистов 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 9

– Я не собираюсь их трогать, – пообещал Саша. – Точнее собираюсь, но не для запускания туда лапы. России нужна полная перестройка налоговой системы.

А про себя подумал: «При этом на круиз по Европе в сопровождении эскадры из девяти кораблей прекрасно хватило!»

– Я был в шоке от того, что у нас до сих пор подушная подать, – добавил Саша. – Мы обсуждали это с Бабстом и можем набросать совместный проект. У меня есть пара идей.

Совместная статья с Бабстом, задуманная ещё в марте пока не вышла, ибо здесь ничего быстро не делалось, но была практически написана, и её можно было взять за основу.

– Вообще, он прав, – заметил дядя Костя.

Царь тяжело посмотрел на брата, потом на Сашу и бросил:

– Доучись сначала!

– Конечно, конечно, – кивнул Саша. – А как мои проекты, которые я подал после зимних экзаменов? Метрическая система и реформа алфавита?

– Рассматривают комиссии, – вздохнул царь. – По поводу первого твой Якоби очень «за», он считает тебя гением. По поводу второго Грот сдержанно против, по крайней мере, в таком радикальном варианте.

– Надо на пятёрки по русскому и немецкому выползать, – вздохнул Саша.

– Вот это можно только приветствовать, – сказал царь.

За сладким и чаем Саша ещё успел увести разговор в сторону телефонной станции.

– Я смотрел бывший завод дяди Максимилиана, – заметил он. – От оборудования, к сожалению, ничего не осталось. Но помещение занято Сухопутной таможней. Можно ли надеяться на пару комнат для телефонной станции? Смогут они выделить?

– Узнаю, – сказал царь.

Хотя мог бы сказать: «Прикажу!»

– Среди московского дворянства есть люди со своим взглядом на крестьянский вопрос, – перевёл Саша разговор на другую тему. – Они считают, что не должно быть никакого временно обязанного состояния, крестьяне должны быть освобождены немедленно без всяких обязательств. Мне кажется, в этом что-то есть. Вопрос о земле и вопрос личной свободы – это два разных вопроса. Выкуп земли не должен быть выкупом личности. Дядя Костя, ты что об этом думаешь?

– Я слышал о твоём путешествии, – сказал Константин Николаевич. – Ты написал какой-то доклад?

– Да, – улыбнулся Саша. – Напечатал. Страниц на пятьдесят.

– Можно мне почитать?

Саша вопросительно посмотрел на папа́.

– У меня есть, – сказал царь. – Я дам Косте. У тебя он тоже остался?

– Да, – кивнул Саша.

Умолчав о четырёх копиях.

– В чём тебя в последнее время не упрекнёшь, так это в лени, – заметил государь. – Чего нельзя сказать об остальном. Ты знаешь, что ослушание императора есть измена присяги?

– Я ещё не присягал, – заметил Саша.

– Это единственное, что тебя оправдывает. Но не Гогеля.

– Я объяснил, почему решил задержаться в Москве.

– И что? – спросил царь. – Это что-то меняет?

– Папа́, а если после того, как я присягну, исходя из моих знаний о будущем, разума и логики, мне будет совершенно ясно, что ослушание будет лучше для России, чем подчинение твоей воле, мне что делать?

– Подчиняться, – отрезал царь.

– И пусть всё летит в тартарары?

– Ты преувеличиваешь, – сказал царь. – Ни одно из твоих предсказаний ещё не сбылось.

– Не за горами, – упрямо возразил Саша.

– Телефон работает, – заметил Константин Николаевич.

– Это не пророчество, – сказал царь. – Это изобретение. Как и всё прочее. Я же не спорю с тем, что Саша гений. Глупо с этим спорить. Но гений и пророк – не одно и то же.

– Папа́, – проговорил Саша, – я не гений, но я вижу в будущем не только события, но и вещи. И иногда, как они устроены.

– Если ты что-то видел во сне еще не доказывает, что сон был о будущем, – сказал царь.

* * *

Вернувшись в Стрельну, Константин Николаевич и Александра Иосифовна велели слугам не беспокоить и заперлись в кабинете великого князя.

Потушили бра на стенах. И исчезла имитирующая рельеф однотонная роспись по периметру потолка.

На круглом дубовом столике оставили единственную свечу. Только хрустальные подвески люстры посверкивали в её свете, да пламя отражалось в окне.

Из дубового комода с моделью корабля на нём, Константин Николаевич извлёк кусок ватмана с цифрами, алфавитом и словами «да» и «нет». И разложил на столе.

Погрели на свече блюдце тонкого императорского фарфора. Из фамильного сервиза в русско-византийском стиле с золотым ободком и красным узором по кругу. В центре блюдца – герб времён Петра Первого: двуглавый орёл с картами четырёх морей в клювах и когтях.

Петра Алексеевича и решили вызывать.

Прошло совсем немного времени, и блюдце поползло по кругу.

– Вызываем дух Петра Великого, – прошептал Константин Николаевич.

Блюдце рванулось вперёд, словно корабль под свежим ветром на всех парусах.

Жинка побледнела, но пальцев не убрала.

Константин Николаевич интересовался миром духов немногим меньше своей жены, будучи в Неаполе обсуждал оный мир с графом Аквилой, начальником флота Неаполитанского королевства, который недавно потерял тринадцатилетнюю дочь, был ужасно печален и много о ней рассказывал.

С ним был длинный разговор про спиритизм и магнетизм, которым он много занимался.

Саша (старший), кажется, разочаровался в столоверчении и неизвестно будет ли присутствовать на очередном сеансе Дэниела Юма, который планировался в конце июня в Царском селе.

– Возможно и не будет, – говорила жинка. – У него теперь Сашка есть.

«Да, – думал Константин Николаевич, – брат, кажется, наконец, понял, каким сокровищем обладает, судя по тому, что не отправил ослушника на гауптвахту».

Константин Николаевич допускал существование неведомой, неисследованной силы. И на сеанс Юма собирался.

– Ваше Императорское Величество! – обратился великий князь к духу предка. – Вы будете с нами разговаривать?

– Да, – ответило блюдце.

– Верно ли, что Италия станет единой? – спросил Константин Николаевич.

Блюдце продолжило крутиться возле «да».

– Когда? – поинтересовался великий князь.

– Скоро, – вывело блюдце.

– Ницца будет французской? – поинтересовалась Александра Иосифовна.

Блюдце метнулось к надписи «да» и закрутилось рядом.

– Странно, – заметил Константин Николаевич. – В Ницце предпочитают итальянский.

– Неважно, – написало блюдце.

– Германия тоже объединится? – спросил великий князь.

– Да, – подтвердило блюдце.

– Все ли предсказания моего племянника Сашки верны? – спросил Константин Николаевич.

– Да, – ответило блюдце.

И вывело буква за буквой: «Пока времена не изменятся».

* * *

17 июня бабинька уехала за границу со всеми детьми Марии Николаевны, включая, разумеется, Женю. Так что Саша начал опасаться, что папа́ вспомнит, что и в Царском селе есть гауптвахта. Историческая, между прочим, где Лермонтов сидел.

Но Саша бы обошёлся.

В тот же день с воспитателем Константином Посьетом и няней Китти в Гапсаль уехали младшие братья: девятилетний Алексей и двухлетний Сергей.

А 22 июня в зеркальном кабинете Зубовского флигеля собралось общество дам. В это время в Екатерининском дворце столовращатель Юм устраивал очередной сеанс. Но детей туда не пускали, а мама́ не желала участвовать в чертовщине.

Киссинджер присутствовал и даже не покушался на диваны и шторы, мирно мурлыча у Саши на коленях и иногда давая себя погладить пятилетней Маше и Володе.

Маша, между тем, нашла себе прелюбопытное занятие.

Был вечер, косые лучи солнца падали на ковёр, и пыль летала по ним не хуже, чем в московской квартире двадцать первого века.

У сестры имелась маленькая сетка из тюля, которую она возила за собой по полу там, где лежали солнечные блики.

– Маш, что ты делаешь? – поинтересовался Саша.

– Ловлю солнечных зайчиков.

– Мария Александровна очень просила купить ей сетку, чтобы поймать солнечные лучи, – объяснила Анна Тютчева, почти год служившая у Маши воспитательницей, – и была очень настойчива, так что ей сделали эту маленькую сетку из тюля.

Саша улыбнулся.

– Маш, солнечные лучи невозможно поймать, – сказал он. – Они слишком быстрые. И не могут быть в покое.

– Как ты? – спросила Маша.

– Гораздо быстрее, – серьёзно сказал Саша, – от Солнца до Земли свет идёт восемь минут.

– А Солнце далеко?

– Ещё бы! Миллионы километров! То есть вёрст.

– Это больше, чем 12 легионов?

– Легионов? – удивился Саша.

– Иисус сказал Петру, что, если он попросит у Бога, Бог пришлет ему двенадцать легионов ангелов, – объяснила Маша.

Саша не помнил точно, сколько солдат в легионе, но явно меньше миллиона.

– Гораздо больше, – сказал он. – Примерно в легион раз.

– Да? – не поверила Маша. – А кажется, что Солнце на небе. Анна Фёдоровна, Саша правду говорит, что до него так далеко?

– Правду, – кивнула Тютчева.

– Но мы же тогда совсем маленькие! – сказала Маша.

И чуть не заплакала.

– Ты знаешь, Маш, меня это тоже ужаснуло, когда мне было пять лет, – улыбнулся Саша. – Но знаешь, в некотором смысле свет можно поймать. Сеточка твоя нагрелась?

Маша наклонилась и потрогала сеточку.

– Тёплая! – улыбнулась она.

– Значит, она поймала свет, – сказал Саша. – Частицы света – фотоны – поглотились твоей сеточкой и нагрели её. Подставь ему ладошку, он и её нагреет. Можно считать, что ты поймала в ладошку свет.

– Фотоны – как шарики? – спросила Маша.

– Ты знаешь, они очень странные, – сказал Саша. – Когда излучаются и поглощаются ведут себя, как шарики, только очень маленькие, поэтому мы их и не видим. А когда распространяются – как волны.

– Как на воде?

– Примерно.

Саша понял, что ещё немного и он произнесёт волшебное словосочетание: «корпускулярно-волновой дуализм».

И окинул взглядом публику, ожидая, что на него смотрят глазами по семь копеек.

Но ничего подобного. Дамы, если и учили физику, то прочно забыли, так что не удивились. Может, подумали, что отличник Саша пересказывает учебник Ленца. Якоби на них нет.

Саша посмотрел на пыль, что скользила по лучу, и подумал не объяснить ли заодно и Броуновское движение.

Но тут не вытерпел Киссинджер. Он открыл сначала один глаз, потом другой, выключил «трактор», бросился на сетку из тюля и стал носиться за ней по ковру, имея в виду, что он лучший в мире охотник на солнечных зайчиков.

Маша отвлеклась на кота, потом забралась к Саше на колени, благо место освободилось. Киссинджер такой наглости не стерпел и забрался на колени к Маше.

А Саша вспомнил, что его дочка Анюта, когда была маленькая, тоже любила сидеть у него на коленях и обнимать за шею. Только кота не было, потому что всегда казалось важнее и интереснее путешествовать, а кота, с кем оставишь?

И вот теперь есть кот, ибо лакеи, камердинер и куча родственников.

– Прошлой осенью, в ноябре, после одного из сеансов Юма, со мной случилась очень странная вещь, – между тем рассказывала Тютчева. – В комнате великой княжны есть часы с механизмом и тремя обезьянами, играющими на разных инструментах. Эти часы заводятся довольно туго большим ключом, и обезьяны начинают играть. Несколько дней как мы не заводили эту игрушку. Но ночью я проснулась от сильного шума, он происходил от колес механизма, и все обезьяны были в движении. Шум был так силен, что он разбудил великую княжну и камерфрау в соседней комнате. С вечера камерфрау запирает двери, и никто не мог проникнуть через них, чтобы завести машину. Юм тогда сказал во время сеанса, что духи будут проявлять себя ночью.

– Интересно, – заметил Саша. – И больше ни у кого нет ключа? Лакеи, прислуга, камердинер, истопники?

– Никому бы не пришло в голову! – возразила Анна Фёдоровна.

– Юму бы наверняка пришло, – сказал Саша. – А прочим – в зависимости от оплаты. Не думаю даже, что дорого. Это же не преступление – часы завести.

– Но нельзя отрицать явлений прикосновений и стуков, – вступилась мама́. – Я присутствовала при этом.

– Столы действительно вращаются и стучат, – сказал Саша, – их неосознанно вращают люди. Вам когда-нибудь удавалось получить ответ, который бы не знал кто-нибудь из участников сеанса?

– Только пустые ответы на пустые вопросы, – признала Тютчева. – Общие места и плоские замечания. Они никогда не говорят ни о грядущем, ни о мире духов, ни о будущей жизни, ни о чем таинственном. Является дух и сообщает: «Меня зовут так-то и так-то, я тебя знаю или не знаю», – вообще глупейший маскарадный разговор. Никогда я не слышала ничего, что бы превосходило понимание самого среднего человека.

– Вот именно! – сказал Саша.

– Саша, – вмешалась мама́, – Костя рассказывал, что они с Санни вызывали духа Петра Первого с помощью твоего ужасного ватмана, и получили конкретные ответы.

– Это говорит только о том, что дядя Костя несколько умнее Дэниела Юма, – объяснил Саша. – И что сказал дух Петра Великого?

– Что все твои предсказания верны, – призналась мама́. – Будешь с этим спорить?

– Нет, это правда. Верны, пока мне не удалось ничего исправить. Но то, что Петр Алексеевич сказал это дяде Косте, говорит только о том, что Константин Николаевич мне верит.

«И это не может ни радовать», – добавил про себя Саша.

– Все эти столоверчения не обходятся без чёрта, – заявила мама́. – И ты зря с этим играешь!

– Это было давно, – сказал Саша, – и только для того, чтобы продемонстрировать Никсе, как это работает. И черти здесь совершенно ни при чём.

– Откровенно говоря, это слишком глупо для чертей, – заметила Тютчева. – На одном из сеансов дух схватил графа Бобринского за правую ногу и заставил его вертеться вместе со стулом, на котором он сидел. Чрезвычайно игриво для духа! Хотелось бы представить себе другой мир несколько серьезнее нашего, но те, кто возвращаются из него, кажется, очень шаловливы. Зачем духам проявлять себя этими глупыми прикосновениями, щипанием, поглаживанием, похлопыванием – всем тем, что умный человек с плотью и с кровью никогда бы себе не позволил?

Саша усмехнулся.

– Ваше Императорское Высочество, вы знаете ответ? – спросил Тютчева.

– Конечно, Анна Фёдоровна, – сказал Саша. – А отчего после того, как я показал простой и совершенно бесплатный способ спиритизма все до сих пор бегут к Юму? Ради острых ощущений. Поэтому к вертящимся столам для развлечения публики неплохо добавить немного театральности.

– Саша, ты зря думаешь, что он шарлатан, – сказала мама́.

– Да, – кивнула Тютчева. – Страшнее всего то, что при самом скептическом уме тот, кто присутствовал на сеансах, не может отрицать чего-то действительно сверхъестественного. Нет ни приготовлений, ни приспособлений, – все на виду и все открыто. И сам Юм держится совершенно в стороне.

– Значит, у него есть помощники, – предположил Саша.

– Разве что мы сами, – усмехнулась Анна Фёдоровна.

– Вы сами – безусловно, – сказал Саша, – но вы только вращаете стол. Остальные эффекты на совести Юма.

– Не было никого, кроме нас, – возразила мама́. – Кто ему помогал по-твоему? Граф Бобринский? Граф Алексей Толстой? Принц Вюртембергский? Твоя бабушка? Или, может быть, твой дядя?

– Лакеи, горничные, камердинеры, кто-то, кого вы не заметили. Отвлечь внимание не так трудно. Он ведь кого-то выставляет за дверь, а потом приглашает назад?

– Да-а, – проговорила Тютчева.

– Мог кто-то зайти, кого вы не заметили. Я сначала думал, что он прогоняет тех, кто плохо поддаётся внушению. Но видимо есть и другая цель.

– Юм проводит свои опыты при свете, – возразила мама́, – смотри: солнце ещё не село, а у них уже всё в самом разгаре!

Между тем, солнечные пятна на ковре приобрели розовый оттенок и поблёкли, солнце готовилось уплыть за горизонт и погрузить комнату во тьму. Но почему-то никто не приказал зажечь свечи.

– Солнце ещё не село, но садится, – сказал Саша, – сколько ещё будет продолжаться сеанс? До полуночи? За полночь? Готов побиться об заклад, что сначала, при свете, начинаются стуки и сращение столов, а потом, когда стемнеет – всё остальное.

– Не настолько бывает темно, – заметила Тютчева. – На столе обычно горит масляная лампа.

– Не настолько светло, – возразил Саша, – чтобы кто-то, одетый в черное, не мог спрятаться в углу.

– На первом сеансе почти год назад стол поднялся на высоту пол-аршина над полом, – сказала мама́. – Саша, как ты это объяснишь?

– Это не ко мне, это к фокусникам, – сказал Саша. – Сами иллюзионисты лучше всех умеют разоблачать трюки других иллюзионистов. Возможно, система зеркал, возможно внушение, возможно, работа помощника господина Юма.

– Но мы почувствовали, как он поднимался, – сказала Тютчева. – На нём лежали наши руки, и стол наклонялся направо и налево, причем ни лампа, ни карандаш, лежавшие на нем, не двигались с места, даже пламя лампы не колыхалось.

– Аргумент в пользу внушения, – сказал Саша, – Анна Фёдоровна, вы же сами понимаете, что это невозможно.

– Сверхъестественно, – уточнила Тютчева. – Это было, когда Юм приезжал в январе. Мы увидели, как аккордеон, который держал Юм, сам заиграл трогательные церковные напевы, словно управляемый невидимой рукой. Он играл также в руках госпожи Мальцевой и княгини Долгорукой.

– Анна Фёдоровна, но ведь музыкальная шкатулка тоже играет сама по себе, – заметил Саша. – Это был аккордеон Юма?

– Кажется, да, – сказала Тютчева. – Но, если быть точной, не помню. Это не всё. Я чувствовала, как меня сильно схватили за колени. Все время я и все присутствовавшие ощущали на руках и на ногах движение ледяного воздуха. Я совершенно окоченела и, сверх того, едва боролась с охватывавшим меня сном, хотя я была в высшей степени заинтересована тем, что происходило. Потом я проспала беспросыпно восемь часов сряду, хотя уже много ночей страдала от бессонницы вследствие головной и зубной боли.

– Реакция на нервное перевозбуждение, – сказал Саша. – Естественно спать после такого. А как он холод делает, кто его знает. Но наверняка есть простое объяснение.

Маша и Володя слушали весь разговор, затаив дыхание. И кажется с куда большим удовольствием Тютчеву и мама́, чем Сашу.

Совсем стемнело, на столе всё-таки зажгли одну свечу. Анна Фёдоровна встала, чтобы отвести спать Машу. И Саша понял, что скоро и его вместе с братьями постигнет та же участь.

И тогда за дверью послышались шаги.

Глава 10

Двери распахнулись и на пороге появился государь.

Саша аккуратно ссадил с колен Машу, чтобы встать к нему навстречу. Киссинджер спрыгнул на пол, выгнул спину и зашипел.

За спиной у царя стоял человек, Саша сразу подумал, что американец, ибо в нём было что-то от Марка Твена. Те же пышные усы и волнистые волосы, только у незнакомца они стояли дыбом, словно наэлектризованные, а глаза горели лихорадочном огнём. Он был высок, худощав и щегольски одет. И при этом мертвенно бледен.

Анна Фёдоровна, которая тоже встала, оглянулась на Сашу и шёпотом представила:

– Это и есть знаменитый Дэниел Юм.

– Дэниел сказал, что духи хотят, чтобы его представили сыну русского царя, – объяснил папа́. – Я спросил какому. Тогда духи ответили: «ясновидящему».

Здесь надо заметить, что папа́ по этикету не мог никого представлять. Это ему могли кого-то представить. Царь окинул взором присутствующих.

Взгляд пал на Анну Фёдоровну, и она представила Саше Юма ещё раз, но уже громко.

Саша сдержанно поклонился. Честно говоря, он не понимал, как держать себя с человеком, которого только что назвал мошенником.

– Дэниел сам тебя нашёл, – добавил царь. – Я не показывал ему дорогу.

Саша мысленно похвалил Юма за хорошую подготовку номера. С другой стороны, если Юм может достать план комнат Царскосельского дворца, значит, и любая собака сможет достать. Ну, например, террористы, когда появятся.

– Ясновидящий – это некоторые преувеличение, – скромно заметил Саша. – Я не промышляю материализацией чувственных образов, не умею летать по воздуху, читать книги сквозь непрозрачную обёртку, отыскивать клады с лозой в руках и заставлять музыкальные инструменты играть, не касаясь клавиш.

– Что об этом говорят духи? – небрежно спросил царь.

– Духи говорят, – загробным голосом протянул Юм, – что мало кто владеет всеми четырьмя дарами: прямого голоса, трансовой речи, ясновидения и физического медиумизма. Чаще человек владеет чем-то одним, но так, что поражает всех, кто его знает.

– Объясните, – попросил Саша, – что за «прямой голос» и «трансовая речь»? Я не только ими не владею, но даже не знаю, что это.

– Прямой голос – это способность позволять духам говорить собственными голосами, – сказал Юм. – Трансовая речь – это, когда дух говорит моим голосом.

– А «физический медиумизм»? – спросил Саша.

– Левитация и способность перемещать предметы.

– Дэниел владеет всеми четырьмя способностями, – сказал царь. – А в последней не знает себе равных.

– А я даже не прорицатель, – сказал Саша. – Если кто-то спросит меня о своём будущем, я скорее всего ему не отвечу.

– Я тоже знал только дату смерти матери, – поведал Юм, – и моя мать знала дату своей смерти, она предсказала её за несколько лет. В тот вечер я болел и лежал в постели, но стал вдруг кричать и звать на помощь. Моя тётя прибежала ко мне и застала в слезах. Я сказал ей, что мама умерла и только что сказала мне об этом: «Дэн, в 12 часов».

– Я не знаю дату смерти мама́, – признался Саша. – Отцу я сказал, но думаю, что это государственная тайна. Однако я здесь, чтобы сломать судьбу там, где она становится роком.

– Невозможно изменить то, что предначертано, – проговорил Юм.

– А я попробую, – возразил Саша.

Юм усмехнулся.

– Я не вижу всего, – продолжил Саша, – отдельные события, отдельные вещи, изобретения будущего, которые я не всегда могу повторить. Судьбу некоторых стран: объединение Италии, Объединение Германии и ближайшие полтора века России, которые, мне кажется, тоже государственная тайна.

Саша подумал, стоит ли выдавать ему подробности? Ещё припишет гад чужие пророчества себе! Хотя это же публично, присутствует больше 10 человек, а значит смогут оспорить.

Мама́ подняла глаза на мужа, взмахнув ресницами, строго посмотрела на него и спросила:

– Саша, это правда про твою смерть?

– Да, – кивнул царь.

– Когда?

– Ещё не скоро, успокойся. Я скажу тебе. Потом…

25 июня в день рождения Николая Первого ему открывали памятник на площади перед Мариинским дворцом. Никса приехал на открытие, и Саша стоял рядом с братом.

Утром была панихида в крепости. Потом папа́ с дядей Костей объезжали войска. В Исакии, на южной площадке, был молебен и вечная память деду.

Присутствовал дипломатический корпус. Лицо одного из дипломатов с черными пышными усами и обширной лысиной показалось Саше смутно знакомым.

– Кто это? – спросил он Гогеля.

– Отто фон Бисмарк, – ответил Григорий Фёдорович, – прусский посол. Интересная личность. Говорят, учит русский язык и любит охотиться на медведя. А Горчаков прочит ему великое будущее.

Саша бесцеремонно разглядывал грядущего «железного канцлера», стараясь получше его запомнить.

Войска взяли на караул, грянуло «ура» и загрохотал салют всей артиллерии и канонерских винтовых лодок.

Памятник Николаю Павловичу Саша видел ещё в 21-м веке, но плохо помнил, что к чему.

Ни Маша, ни Тютчева на празднике не присутствовали, так что основным экскурсоводом работала Жуковская, а Гогель подсказывал по военным вопросам.

Дедушка восседал на вставшем на дыбы коне, и Саша предположил, что последний символизирует Россию.

– Государь в парадном мундире Лейб-гвардии Конного полка, шефом которого он являлся, – просветил Григорий Фёдорович. – А конь – его любимый жеребец – Амалатбек.

– Вокруг пьедестала четыре аллегорические фигуры: «Сила», «Мудрость», «Правосудие» и «Вера», – продолжила Жуковская.

Это было прямо смешно. Сила? Поражение в Крымской войне. Мудрость? Власть бюрократии и повальная коррупция. Правосудие? Декабристы и Петрашевцы. Вера? Ну, может быть. Под черепную коробку не заглянешь. А гонения на старообрядцев можно по-разному трактовать. Может и от веры.

– Головы фигур – это скульптурные портреты вдовствующей императрицы и великих княгинь – Марии Николаевны, Александры Николаевны и Ольги Николаевны, – добавила Жуковская.

– Бабиньки, Тёти Мэри, Адини и тёти Олли, – перевёл Никса.

«Сила» действительно смахивала на Александру Фёдоровну в молодости.

– На постаменте четыре барельефа, – подключился Григорий Фёдорович. – «14 декабря 1825» (победа над мятежниками), «усмирение холерного бунта в Петербурге на Сенной площади», «составление свода законов Сперанским» и «открытие Николаевской железной дороги».

С важностью трех последних событий поспорить было трудно, а первое Саша бы воздержался помещать на постамент.

– Обычно такие памятники до первой революции, – шепнул Саша Никсе.

– Значит его снесут? – спросил брат.

– Нет, этот не снесут. Посмотри, как стоит конь: он опирается только на задние ноги, у него две точки опоры – это уникальное инженерное решение, оно и спасет.

– Да, – кивнул Никса, – мне говорили, что это техническое чудо.

– Знаешь, я бы не хотел, чтобы памятники мне ставило государство, только по народному сбору. И никак иначе.

– А если не соберут? – усмехнулся Никса.

– Значит, обойдусь.

Потом, как на большом царском выходе, обошли монумент, и войска прошагали церемониальным маршем. Дядя Костя проходил во главе Финляндского полка с саблей в руках, и при этом был в морском генерал-адъютантском мундире и в шляпе.

Саша подумал, что заклёпочники бы его съели.

В тот же вечер царская семья переехала в Петергоф.

И там Гогель передал Саше приказ явиться в хорошо ему знакомый синий кабинет.

«Ну, конечно, – думал Саша, – бабинька уехала, а Юм свалил в свою Шотландию». Знаменитый столовращатель оказался шотландцем, хотя действительно долго жил в Североамериканских штатах. Более того, Юм утверждал, что он сын бастарда какого-то шотландского графа. Тот факт, что в Шотландии были графы, явился для Саши некоторой неожиданностью.

Шотландия ассоциировалась у него с кильтами, клетчатыми пледами, брутальными горцами и Дунканом Маклаудом.

По матери же Юм происходил из потомственных экстрасенсов: ясновидящей была его мать, дядя матери и отец дяди. Но ничего хорошего в этом не было, поскольку в Шотландии дар «второго зрения» считался фамильным проклятием, и только прогрессивный девятнадцатый век внес некоторые коррективы, так что при посредничестве императора Александра Николаевича Юм смог жениться на русской дворянке Александре Кроль. После чего бесплатность его сеансов была уже не столь важна.

«Интересно, есть ли в Петергофе гауптвахта, – размышлял Саша. – Впрочем, и до Царского недалеко».

Царь при встрече обнял и усадил рядом, так что Саша несколько успокоился.

И папа́ выложил на стол документ из нескольких листов, прошитых и прошнурованных толстой зеленой нитью с сургучной печатью на узле. Документ был снабжен изящной рамочкой с виньетками по углам и размашистыми министерскими подписями. И гласил:

'По указу ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА САМОДЕРЖЦА ВСЕРОССИЙСКОГО

и прочая, и прочая, и прочая

ПРИВИЛЕГИЯ

Великому князю Александру Александровичу и академику Борису Семеновичу Якоби на аппарат по передаче голоса на расстояние по телеграфным проводам'.

– Вау! – воскликнул Саша.

Царь поморщился и закурил.

– А комнаты для телефонной станции Сухопутная таможня уступит? – спросил Саша.

– Да, – кивнул царь.

– Супер! – сказал Саша. – Десять месяцев, правда. С патентным бюро было бы гораздо быстрее!

– Уймись, – сказал царь. – Я хочу, чтобы ты запомнил. Ещё одно нарушение моего приказа, и это будет последняя привилегия в твоей жизни, что бы ты там ни придумал. Надеюсь, не повторится?

– Хорошо, – вздохнул Саша.

Привилегия была выдана на десять лет и пошлина оплачена, очевидно, папа́.

Хотя Саша уже мог и сам оплатить.

Стоил ли научно-технический прогресс подчинения не всегда разумным приказам? Видимо, да. «Вот так и становятся сислибами», – подумал Саша.

В тот же день Саша написал Мамонтову по поводу привилегии и помещения в Сухопутной таможне. На прошлое письмо бывший откупщик ещё не ответил. Саша опасался, как бы он не свалил на свой строящийся завод в Баку.

Туда письма шли примерно месяц в одну сторону. По оптимистическим оценкам. Ладно, всё равно лето – время совершенно мёртвое.

26 июня Никса уезжал обратно в Гапсаль. От пристани в Стрельне отходил пароход. Вместе с Никсой туда же уплывала и Маша с Тютчевой.

Саша с Володей и родителями проводили Никсу до Кронштадта.

Дул сильный ветер, поднимая тучи пыли с немощёной площади и наполовину вымощенной улицы. Город состоял из заборов, собора, казарм и толпы матросов.

По воде сновали по всем направлениям лодки, баркасы и шлюпки, а дальше всё заслонял лес из мачт.

Пахло смолой и морем. Было слышно, как сыплется уголь, что-то падает в воду, визжат блоки, заливаются свистки боцманов, и матросы тянут снасти и поют «Дубинушку».

«Гремящий» стоял у причала. Саше было интересно, что за зверь такой «пароходо-фрегат». Корабль достигал в длину метров шестидесяти и имел и паруса, и паровую машину. В середине палубы имелась труба, сбоку – гребное колесо.

Судно строилось как парадное для царской семьи, так что было отделано щитами из красного дерева с декором из бронзы и латуни.

Зато пушек было мало, Саша насчитал всего четыре, ибо служба «Гремящего» имела характер в основном дипломатический и туристический и заключалась в доставке царской семьи к европейским родственникам и на богомолье.

Саша обнял брата на прощанье, Маша ужасно разрыдалась, расставаясь с мама́. Императрица держалась, но тоже заплакала, спускаясь на пристань. А Саша в очередной раз почувствовал себя холодным сухарем.

«Гремящий» снялся с якоря, ветер наполнил паруса, и мама́ на расстоянии крестила Машу и Никсу.

На следующий день был семейный обед в той же столовой, где почти год назад Саша впервые увидел дядю Костю, тётю Санни и Николу. Всё было по-прежнему: светло-голубые стены, итальянские пейзажи, большой стол, рояль. И высокие двери на террасу.

Состав присутствующих был примерно таким же, только без Никсы.

Дядя Костя несмело пытался перевести разговор в деловое русло, а папа́ тяжело смотрел на него: хоть в кругу семьи дайте покоя!

И Саша пришёл к выводу, что деловое русло загрязнено и несудоходно, то бишь дела швах.

Когда дядя Костя вышел покурить, Саша увязался на террасу за ним, героически приготовившись терпеть табачное зловоние. При этом царь остался за столом с дамами, видимо стараясь избежать делового разговора.

Так что они с Константином Николаевичем оперлись о балюстраду, дядя Костя закурил папиросу, а Саша в лоб спросил:

– Что случилось?

– Банковый кризис, – также без обиняков сказал дядя Костя.

– Это не сегодня, – заметил Саша. – Я уже слышал от московских купцов. И от тебя о катастрофическом состоянии российской казны.

– Сегодня я получил от министра финансов Высочайшее повеление о рассмотрении работы Особой комиссии в Комитете финансов. Наше положение ужасно.

– Деньги снимают со счетов?

– Да, сотни миллионов.

– Крымская война? – предположил Саша.

– Я сегодня долго толковал об этом с Рейтерном.