Текст книги "Царь нигилистов 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 23

– Нет, никому не рассказывал, – проговорил Кропоткин.

И тогда дверь открылась, пахнуло табачным дымом и осенним холодом, и на пороге появился Гогель.

– Закончили с вашими пророчествами, Александр Александрович? – спросил он.

– Да, – кивнул Саша. – Но Пётр Алексеевич мне не поверил.

– Александр Александрович мало кому берётся предсказывать судьбу, – заметил Гогель, садясь. – Вы третий, князь, после государя и Шамиля.

– Кстати, про Шамиля, – сказал Саша. – Я забыл сказать. Он присягнёт русскому царю.

– Да? – улыбнулся Григорий Федорович. – Дай Бог!

– Вы всё-таки запишите то, что я сказал, Пётр Алексеевич, – посоветовал Саша, – вдруг, да что-то начнёт сбываться. Или лучше запомните. А то чем чёрт не шутит!

– Александр Александрович не ошибается, – подлил Гогель масла в огонь, – по крайней мере, пока не было случаев.

– Если я имел несчастье вас обидеть, Петр Алексеевич, прошу прощения, – сказал Саша. – Совсем не хотел вас расстроить. Думаю, судьбу можно изменить. Знаете, этого эпизода нет в вашей биографии. Вы никогда не пили чай у меня в Царском селе. Мы никогда не были с вами дружны. Вы вообще меня там не любите. Давайте это изменим. Это не так сложно, потому что я там другой.

И перевёл взгляд на Гогеля.

– Мы тут обсуждали с Петром Алексеевичем, какую вывеску ему повесить над входом в дом, если не дай Бог случится революция. Пётр Алексеевич, как вам такое: «П. Кропоткин, столяр»?

– Неплохо, – слабо улыбнулся гость.

– Григорий Фёдорович, можно Кропоткину со мной учиться столярному делу? – спросил Саша. – А то мне с Володькой скучно, он маленький, а Никса больше этим не занимается.

– Думаю, да, – сказал Гогель. – Если начальство корпуса не будет против.

– А вы с Желтухиным поговорите.

– Хорошо, – кивнул гувернёр.

– Ну, как, Петр Алексеевич, готовы освоить мастерство Петра Алексеевича?

– Попробую.

– И карманные деньги появятся, – пообещал Саша. – Как вам продавать результаты своего труда? Ничему не противоречит?

– Нет.

Когтеточки кошачьи в аптеке Шварца потихонечку, но пошли. Особенно после выставления в витрине фотографии Киссинджера, отретушированной Крамским. Саша уже собирался заказать у мастера Гамбса более престижный вариант для богатого купечества.

– Тогда беру в артель, – заключил он.

– Если отпустят, – сказал Кропоткин.

– А что за проблема с отлучками из корпуса? – поинтересовался Саша. – Вас вообще никуда не отпускают?

– С гувернёром, лакеем или денщиком можно, – признался Кропоткин, – но не мне. Весь наш класс так наказан: никаких отлучек и отпусков до самого Рождества.

– И что вы натворили?

– Не помните этого из моей биографии?

– Экий вы недоверчивый! Я не изучал специально ваш героический путь.

– Выжали одного продажного учителя, – объяснил гость. – Немца Ганца.

– В чём провинился этот несчастный? – спросил Саша. – Торговал оценками?

– Не совсем. Во-первых, он неизменно записывал к себе в журнал шаловливых и доносил на них начальству. И, во-вторых, он был учителем рисования, и во время урока на большинство из

нас не обращал никакого внимания, и исправлял рисунки лишь тем, которые брали у него частные уроки или заказывали рисунки к экзамену. Учитель не должен делать рисунки на заказ.

– Почему? – поинтересовался Саша. – Может быть, он нуждался?

– Это недобросовестно.

– Возможно, – сказал Саша. – Посмотрим, каково вам будет в роли учителя и что вы будете делать с проказниками, у меня порка не предусмотрена.

– Справлюсь, – пообещал Кропоткин. – У нас в корпусе почти нет телесных наказаний, но тогда высекли двух пажей, которые попросили у Ганца закурить, а он на них пожаловался.

– И как вы его выперли? – спросил Саша.

– Во время урока стали барабанить по столам линейками и кричать: «Ганц, пошел вон!»

– Понятно, – усмехнулся Саша, – демонстрации протеста. Вы организовали?

– Это было общее решение, – скромно возразил гость. – Но меня, как старшего класса, отправили в карцер на 10 дней.

– О! – хмыкнул Саша. – Похоже у нас много общего, можно обмениваться тюремным опытом.

– Я знаю про гауптвахту, – сказал Кропоткин. – Это ведь за переписку с Герценом?

И покосился на Гогеля.

Григорий Фёдорович вздохнул.

– Переписка с Герценом, пение вольных песенок, чтение Радищева и подсовывание оного Радищева цесаревичу. А также подсовывание ему Рабле. В оригинале. На старофранцузском.

Кропоткин посмотрел с уважением.

– А также за список одной ранней, малоизвестной и не очень приличной поэмы Пушкина, который делал не я, и, конечно, наброски к проекту конституции.

– Я даже не обо всём знал, – вздохнул Гогель.

– И наконец за революционный французский уголовный кодекс Лепелетье и труды Карла Маркса, которые мне выслал добрый Герцен, – продолжил Саша. – Я тогда даже не понял, насколько Александр Иванович пересилил себя, чтобы позаботиться о моём просвещении. Он, оказывается, Маркса терпеть не может.

– Александр Александрович! – не выдержал Гогель. – Вы бы могли не перечислять вот это всё!

– Я до сих пор не вижу в этом вины, – сказал Саша. – Мне папа́ и порадикальнее Маркса вещи давал читать. Собственноручно! Думаю, виноват не Маркс, а тот факт, что это было послание Герцена.

– А что за радикальные вещи? – не выдержал Кропоткин.

– Например, покаянное письмо Михаила Александровича Бакунина, адресованное моему деду, – сказал Саша. – Но я не буду его пересказывать. Это ещё хуже Пестеля.

– Кстати, моё имя стерли с красной доски после карцера, – заметил Кропоткин.

– То есть из списка лучших учеников?

– Да. Но я не особенно огорчился.

– И вы ещё сомневаетесь в истинности моих пророчеств? – усмехнулся Саша. – Кстати, Желтухину делает честь то, что он об этом не вспомнил. Как там условия в карцере Пажеского корпуса?

– Карцер – это совершенно тёмная комната, и на день дают кусок чёрного хлеба и кружку воды, – сказал Кропоткин, – и так все десять дней.

– И без книг? – спросил Саша.

– Да, конечно, – кивнул Кропоткин, – это особенно тяжело.

– И писать нельзя? – поразился Саша.

– Конечно, – усмехнулся гость. – Правда я сочинял там оду нашему классу. Но в уме.

– Круто! – сказал Саша. – Вам же там не больше двадцати всем!

– Есть те, кто оставлен на второй и третий год, но мало.

– Жуть! – воскликнул Саша. – Я на гауптвахте читал французскую Библию, у меня было окно, мне давали свечи, мама́ прислала мне письменный прибор, и я пачками писал письма папа́ и заканчивал конституцию. И кормили меня, как на убой, щами с деревенской сметанкой, а брат приносил мандаринчики. И главное я думал, что так и надо, поскольку Никса, то есть цесаревич сказал мне, что Лермонтову на гауптвахте даже картины разрешали писать.

– Гауптвахта – не карцер, – заметил Кропоткин. – Но да, так и надо.

– Спасибо за рассказ, как не надо, – сказал Саша. – А я там переживал ещё. Впрочем, больше оттого, что реально опасался уехать оттуда в Петропавловку вслед за декабристами, которые когда-то сидели на той же гауптвахте.

– Мне рассказывали, как вы говорили солдатам: «Господа» и обращались к гренадёрам по имени-отчеству, – улыбнулся гость.

– Они, кстати, странно это воспринимают, – сказала Саша. – Это по поводу обращения к нашим будущим ученикам. Пусть сначала буквы выучат. А то не поймут.

– А Маркс был на немецком? – поинтересовался Кропоткин.

Кажется, он знал, кто это.

– На английском, – сказал Саша.

Гость вздохнул.

– Зато у меня плохо с немецким, – признался Саша.

– У меня тоже, – сказал Кропоткин, – но я записался в группу к «немцам», чтобы учить язык, с теми, кто его уже знает. Мой брат считает, что надо обязательно знать немецкий, поскольку на нём есть богатая литература и существуют переводы всех книг, имеющих научное значение.

– Пирогов тоже так считает, – сказал Саша, – я ему жаловался, что у меня история и география теперь на немецком, а он описал страдания русскоязычных студентов Дерптского университета от незнания немецкого, на котором читали все лекции.

– У нас ведёт немецкий профессор университета Карл Андреевич Беккер, библиотекарь императорской публичной библиотеки, – сказал Кропоткин. – Он посоветовал мне подписаться на еженедельный иллюстрированный журнал «Gartenlaube». Там картинки и короткие рассказы.

– «Садовая беседка»? – переспросил Саша.

– Да, – кивнул Кропоткин.

– Мне его давал читать Ковалевский, когда я у него ждал бумагу с подписью Делянова, – сказал Саша и перевёл взгляд на Гогеля. – Григорий Фёдорович, можно нам на «Садовую беседку» подписаться?

– Конечно! – обрадовался гувернёр.

– А потом я попросил Беккера дать мне «Фауста» в оригинале, – продолжил Кропоткин.

– А я его сам взял в библиотеке Александровского дворца, – сказал Саша. – Что было несусветной наглостью с моей стороны при моём знании немецкого.

– С моей тоже, – сказал Кропоткин, – но я его уже читал тогда в русском переводе.

– Я тоже, – сказал Саша.

И еле удержался, чтобы не уточнить, что это был перевод Пастернака.

– Беккер сказал мне, что книга слишком философская, и я ничего не пойму, но меня настолько захватила и философия, и музыка стиха, что я, начав с посвящения, скоро выучил наизусть целые страницы, – сказал Кропоткин.

– Мне больше всего начало нравится, – признался Саша.

И процитировал по-немецки:

'Я богословьем овладел,

Над философией корпел,

Юриспруденцию долбил

И медицину изучил.

Однако я при этом всем

Был и остался дураком'.

И гость, не задумываясь, продолжил на том же языке:

'В магистрах, в докторах хожу

И за нос десять лет вожу

Учеников, как буквоед,

Толкуя так и сяк предмет'.

Совместными усилиями дошли до сцены вызова духов, и Саша процитировал:

'И ты прочтешь в движенье звезд,

Что может в жизни проистечь.

С твоей души спадет нарост,

И ты услышишь духов речь'.

До конца куска, который он помнил, оставался буквально один абзац, и Саша опасался, что сольётся первым, но тут вмешался Гогель:

– Это великолепно, Александр Александрович! Произношение ещё страдает, но всё равно хорошо.

– Если бы не Александра Васильевна, было бы гораздо хуже, – признался Саша.

– Александра Васильевна? – спросил гость.

– Саша Жуковская, – объяснил Саша, – матушкина фрейлина, дочка поэта Жуковского, она очень помогает мне с немецким.

Кропоткин понимающе промолчал.

Саша подумал ни возразить ли на это многозначительное молчание, но решил не обострять ситуацию. Упрекнуть гостя было не в чем.

– Пётр Алексеевич, – сказал он, – я ещё не встречал здесь человека настолько близкого мне по духу. Я предлагаю перейти на «ты».

И протянул руку гостю:

– Саша.

Григорий Фёдорович настолько растерялся, что не успел возразить.

– Петя, – сказал гость и пожал протянутую руку.

– Александр Александрович, – опомнился Гогель, – это недопустимо!

– Не при вас, Григорий Фёдорович, – сказал Саша. – И не на людях, так что никто не узнает.

Гогель только покачал головой.

– Сухонин отзывался о тебе восторженно, – вспомнил Кропоткин. – Но оказывается это не только математика.

– Хотя бы при мне на «вы»! – взмолился Гогель.

– Так у нас ещё общий преподаватель! – как ни в чём ни бывало, обрадовался Саша. – Я ему уже всё сдал, кроме геометрии. Теперь у меня академик Остроградский, ибо высшая математика. Это да! Читает мне предмет по курсу Берлинского университета. Но грех жаловаться, я сам напросился.

– Я слышал об этом, – кивнул Кропоткин, на всякий случай без обращения.

– Петя, а ты Гейне читал? – спросил Саша.

– Только некоторые русские переводы.

– У меня есть томик, давай подарю в честь знакомства.

Саша отыскал в своей тумбочке зачитанный томик на немецком с торчащими из него закладками и мысленно похвалил себя за то, что купил этот томик в книжном на Невском. Настолько расписывать заметками библиотечный вариант он не решился.

– Здесь прямо на полях выписаны слова с переводом, – прокомментировал он, – я их уже помню, а тебе, может быть, пригодится.

Открыл на первой странице и надписал:

«Пете Кропоткину, будущему революционеру, ученому, писателю и философу от Саши Романова, переводчика, столяра и купца третьей гильдии».

И вычеркнул слов «Революционер».

Гогелю явно было любопытно, но Кропоткин слишком быстро пробежал глазами посвящение, усмехнулся, захлопнул и спрятал за пазуху.

– Кстати, я совершенно не понимаю, как можно жить без карманных денег, – заметил Саша.

– Не дают, – сказал гость.

– Свободу, в том числе финансовую, не дают, её берут. Мне тоже не давали. Но я совершенно не понимаю, как у человека, у которого руки и ноги целы, а голова на плечах, может не быть карманных денег.

– Надеюсь на артель.

– Артель – это не сразу. Хочешь я тебе переводы найду? Как Мирабо. Я начал с того, что стал переводить с английского для «Морского сборника» дяди Кости. Статьи не особенно интересные, про какие-нибудь великобританские якоря, платят за них не фонтан, но на карманные расходы хватит. Или не пристало князю?

– Забудь, что я князь. Но переводить могу только с французского и немного немецкого.

– Угу! «Немного» я уже слышал. Насчёт переводов поспрашиваю. Так. Про наши дела. Помещение есть, разрешение есть, учителя есть. Учеников нет. Как мы их зазовём?

– По поводу школы Магницкого вы давали объявление в «Ведомостях», – заметил Гогель.

– Они не смогут его прочитать, – возразил Кропоткин.

– Вот именно, – кивнул Саша, – и думаю, что используют «Ведомости» как-нибудь иначе.

– Можно выступать на фабриках и заводах, – предложил гость.

– Можно, – согласился Саша. – И в рабочих общежитиях. Главное, чтобы пустили.

– Не думаю, чтобы тебя куда-то не пустили.

– Всё равно. По-хорошему, надо хозяев предупредить. А они могут не разделять наших высоких целей. Хотя мне в Москве показывал свою фабрику Гучков. У него уже была школа. Правда, только для мальчиков.

– На казённые заводы всегда открыт доступ, – заметил Кропоткин. – Ткацкие фабрики, литейные, хрустальные, гранильные.

– Да? Можешь список сделать? Обойдём потихоньку.

– Хорошо, – кивнул Кропоткин.

– А я со своей стороны напишу Путилову, Нобелям и Чижову. Может быть, даже не придётся ножками обходить. Завтра?

– Если отпустят.

– А я за тобой заеду. Ещё буквари надо закупить. Ты в них что-нибудь понимаешь?

– Нет, – улыбнулся Кропоткин. – Не помню, по какому учился.

– Вот и я тоже, – признался Саша. – Но у меня есть идея, с кем посоветоваться.

В этот момент дверь приоткрылась, и лакей Митька объявил:

– Ваше Высочество! Вас зовёт на ужин государыня императрица.

Саша взглянул на Гогеля.

– Можно мне Петю с собой взять?

– Надо спросить у Её Императорского Величества, – сказал гувернёр.

– Петь, ты не против того, чтобы поужинать со мной, моей матушкой и, наверное, моим старшим братом?

– Эээ, нет, – сказал Кропоткин.

– Митя, – обратился Саша к лакею, – можете спросить у мама́, могу ли я пригласить с собой лучшего ученика четвёртого класса Пажеского корпуса князя Кропоткина?

– Слушаюсь, Ваше Высочество! – сказал лакей.

И исчез.

– К «вы» я его приучил, – прокомментировал Саша. – А по имени-отчеству совсем не воспринимает.

– Это слуги, – сказал Кропоткин. – Крестьяне по-другому себя держат.

– Может быть, – проговорил Саша. – Как ты относишься к тому, чтобы быть представленным моей матушке?

– Мы немного знакомы, – сказал Кропоткин.

– Давно?

– Это было в Москве, и мне шёл восьмой год. Московское дворянство подготовило для Николая Первого грандиозный костюмированный бал. Моя мачеха была очень дружна с супругой генерала Назимова, который потом стал виленским генерал-губернатором. Назимова должна была изображать персидскую царицу, а её восьмилетний сын – персидского царевича. Но накануне бала он заболел, и она решила, что его заменит кто-то из нас с моим старшим братом Сашей. Костюм царевича оказался мал брату и пришёлся как раз впору мне.

На балу Мария Александровна взяла меня под свое покровительство. Она усадила меня рядом с собою на высокий бархатный стул. Мне потом рассказывали, что я скоро заснул, положив голову ей на колени, а она не вставала с места во все время бала.

– У меня замечательная матушка, – улыбнулся Саша.

– Потом, уже в корпусе, я несколько раз был при дворе, на больших выходах, но не уверен, что она меня помнит.

– Я, наверное, тебя тоже видел, не мог не видеть, но не запомнил. Ты же не декламировал при мне «Фауста» в оригинале.

Вернулся Митя и объявил…

Глава 24

– Государыня императрица будет рада видеть на ужине князя Кропоткина!

– Пошли, Петь! – сказал Саша.

И проводил будущего анархиста в купольную столовую.

Присутствовала мама́ с двумя фрейлинами: Жуковской и Тютчевой, Никса с Рихтером, Володька и даже Алёша. Машу с Серёжей Тютчева, видимо, оставила с помощницей.

Долгорукову матушка без папа́ избегала приглашать к столу. По понятным причинам.

– Мама́! Это князь Петр Алексеевич Кропоткин, – представил Саша. – Первый ученик четвертого класса Пажеского корпуса.

– А я вас помню, – улыбнулась мама́ и протянула руку для поцелуя, – ещё мальчиком, вы сопровождали Назимову на Московском балу. Потом вы у нас были на выходах.

– Да, Ваше Императорское Величество! – кивнул Кропоткин.

Галантно поклонился и поцеловал руку мама́.

С Никсой Кропоткин оказался знаком.

– Я был несколько раз в Пажеском корпусе, – объяснил брат. – На уроках Сухонина.

– Ну, вот! – сказал Саша. – Почему меня туда не звали?

– Потому что сначала для тебя это было бы слишком трудно, а потом слушком легко, – объяснил Никса, – причём переход от первого ко второму произошёл так быстро, что никто не успел опомниться.

– Анна Фёдоровна Тютчева, – представилась Тютчева.

Кропоткин слегка склонил голову и щёлкнул каблуками.

– Дочка Тютчева, – прокомментировал Саша, – с которой дискутировать о политике почти также увлекательно, как с Герценом, но совершенно в другую степь.

– Александра Васильевна Жуковская, – представилась Саша.

Князь ответил своим военным полупоклоном.

– Дочь Жуковского, – сказал Саша, – которой я обязан всем лучшим, что есть в моём немецком.

Все сели за стол, и лакеи пододвинули стулья.

– Петя рассказал мне совершенно жуткую вещь, – сказал Саша. – В Пажеском корпусе за малейшую провинность воспитанников сажают в карцер, на хлеб и воду, без книг и письменных принадлежностей, без свечей, а это не гауптвахта Зимнего, а маленькая абсолютно темная комната без окон. Мне и на гауптвахте-то было тяжеловато с окном, свечами, Библией и нормальной едой. А они юные совсем, мало кому больше двадцати. Мне кажется такие явления должны уйти из нашей жизни. Кто у нас за это отвечает?

– Генерал-майор Путята, – сказала мама́. – Помощник начальника Главного Штаба по Военно-Учебным заведениям.

– А кому он подчиняется?

– Военному министру Сухозанету, – ответила мама́. – Но давай я лучше сама поговорю об этом с твоим отцом.

– Хорошо, – сказал Саша.

– Я не жаловался, Ваше Императорское Величество, – заметил Кропоткин.

– Петь, не о тебе речь, – заметил Саша, – а об общем принципе.

– Но вообще ты… вы правы, Александр Александрович.

– Анна Фёдоровна, – обратился Саша к Тютчевой, – мы с Петром Алексеевичем собираемся буквари для нашей народной школы покупать. Какой лучше?

Мама́ про последнюю Сашину затею знала и относилась, как ни странно, вполне сочувственно. Впрочем, она знала не всё.

– «Азбука с картинками для прилежных детей» Генкель, – сказала Тютчева, – я учу Сережу по ней.

– А для взрослых нет? – спросил Саша.

Тютчева пожала плечами.

Саша вздохнул.

– Ладно в магазине поинтересуемся. Сколько она стоит?

– Тридцать копеек, – отчиталась Тютчева.

– Оптимистично, – сказал Саша. – Потянем.

– А сколько их может понадобится? – спросил Кропоткин.

На этот раз пожал плечами Саша.

– Думаю, будет видно, как по заводам побегаем.

– Вам надо познакомиться с Ушинским, – предложила мама́. – Может быть, что-то посоветует, у него много мыслей о педагогике.

Фамилию «Ушинский» Саша помнил из будущего по книжкам для младшего школьного возраста.

– Он сейчас инспектор классов в Смольном институте, – добавила императрица.

– Петр Алексеевич, как насчёт визита в Институт благородных девиц? – поинтересовался Саша у Кропоткина.

Будущий анархист улыбнулся.

– Ничего не имею против.

– Когда Ушинский будет готов нас принять? – спросил Саша. – В субботу сможет?

– Я ему напишу, – сказала мама́.

– Тогда завтра по заводам, в пятницу – в книжный, в субботу – в Смольный, в воскресенье – открываем школу, – резюмировал Саша.

– Хорошо, – кивнула мама́. – По заводам, думаю, вас Лабзин проводит.

– Это мой учитель механики, – объяснил Саша для Кропоткина.

– У Пети есть учитель немецкого Беккер, – сказал Саша. – Он его очень хвалит. Можно мне к нему на уроки походить в Пажеский корпус? Вдруг это будет эффективнее, чем Вендт?

Мама́ глубоко задумалась.

– Карл Андреевич отлично говорит по-русски, – поддержал Кропоткин.

– Никса ходил на уроки к Сухонину, – сказал Саша.

– Хорошо, – согласилась мама́.

В тот же вечер Саша написал Нобелю, Путилову и Чижову с просьбой рассказать рабочим про воскресную школу и написать знакомым промышленникам, что вот есть такое и хорошо бы сказать рабочим.

А в четверг вечером Саша на пару с Кропоткиным в сопровождении Лабзина отправились в путешествие по казённым заводам.

Начали с Александровского литейно-механического завода, куда Лабзин давно обещал устроить экскурсию. В последние годы завод в основном занимался локомотивами и вагонами и был переименован в Александровский главный механический завод.

Чертёж инновационного вагона со сплошным проходом Саша, разумеется, прихватил с собой.

– Будет, кому показать? – спросил он Лабзина.

– Да, конечно. Но есть одно «но». Дело в том, что Александровский завод не совсем казённый, он в концессии у американцев.

– После Восточной войны? – спросил Саша.

Решив быть понятнее и не употреблять непривычное здесь название «Крымская».

– Нет, – возразил Лабзин, – ещё при Николае Павловиче. Во время войны здесь уже паровые машины для пароходов делали. Так что господа американцы успели разбогатеть и один за другим уехать домой в Североамериканские штаты.

– И кто сейчас руководит заводом?

– Уильям Уайненс, – сказал Лабзин. – Он приехал в Россию вместе с братом Томасом, но тот уже вернулся на родину и, говорят, купил в Балтиморе огромное поместье и назвал его «Крым». Они конечно платили арендную плату по 16 тысяч рублей серебром в год, но в накладе не остались.

– А русские рабочие у них есть? – спросил Кропоткин.

– Рабочие, конечно, – кивнул Лабзин, – вот инженеры и мастера, в основном американцы.

Завод занимал огромную территорию на берегу Невы. Чуть не больше, чем фабрика Гучкова.

Вход с коваными воротами, длинные приземистые ангары, есть кирпичные, но по большей части деревянные. Высокие заводские трубы.

Вот и двухэтажный особняк директора.

Мистер Уайненс встретил их в кабинете, обставленном в классическом стиле, если и не таком роскошном, как у господ Морозовых, то только благодаря протестантской этике.

Саша объяснил цель визита, продемонстрировав свой английский, но умолчав о проекте сквозного вагона. В России, конечно, украдёт вряд ли, проект государь видел, да и рискованно великого князя обкрадывать, но, если в Америке братец Томас начнёт производство, хрен его за руку поймаешь. Лучше сначала хотя бы патент получить.

– Да, да, – сказал по-английски хозяин, – Вы где хотите выступить? В цехах или мне где-то собрать рабочих?

– В цехах, – сказал Саша, – вы сделаете для меня небольшую экскурсию?

– Пойдёмте, Ваше Высочество!

– Петя, я совсем с народом говорить не умею, – сетовал Саша по дороге. – У вас же, наверное, в имении были крепостные? С ними как?

– Ничего сложного, – сказал Кропоткин, – не употребляй иностранный слов и абстрактных понятий.

– Постараюсь, – вздохнул Саша. – Я говорил, конечно, на гауптвахте с гренадёрами Золотой Роты, но, боюсь, они не всё поняли.

Лабзин немного отстал, а Уильям, похоже, не понимал по-русски ни бельмеса, так что Саша надеялся, что никто не заметил недозволенного обращения.

В низком ангаре с рельсами посередине собирали паровозы.

Саша выбрал один, видимо, почти готовый, черный, с конической широкой трубой, взобрался на него и сел прямо перед носом, между фонарями, впереди трубы. Кропоткин забрался вслед за ним и встал рядом.

Хозяин позволил рабочим оторваться от сборки и приказал подойти.

Саша предпочёл бы больше добровольности.

– Дорогие мои! – начал Саша. – Когда я шёл сюда, я думал, что это казённый завод, но оказалось, что он сдан американцам. Я ничего против них не имею, народ оборотистый и дельный. Но обидно, что они учат нас паровозы строить, а не наоборот. И зарабатывают громадные деньги на наших железных дорогах. А почему так?

Народ молчал.

– А потому, – продолжил Саша, – что вряд ли вы найдёте американского инженера и даже мастера, который не умеет ни читать, ни писать. Так ведь?

Раздалось несколько тихих «да» и «так».

– А среди вас есть такие?

– Да, – ответили самые смелые в толпе.

– Поэтому, – сказал Саша, – мы и открываем в воскресение школу для рабочих. И учёба, и учебники, и тетради – всё бесплатно. Начало занятий после обедни в правом флигеле Михайловского дворца. Приглашаем всех! Без различия возраста. А особенно тех, кто собирается стать мастером, а потом и инженером.

Саша поднялся на ноги и дотронулся до локтя Кропоткина.

– Давай! Есть, что добавить?

Князь кинул.

– Это мой друг Петя из Пажеского корпуса, – представил Саша.

Что было совершенно не по этикету. Это только князю можно рабочих представлять. И не великий князь должен этим заниматься.

Кропоткин совершенно не смутился.

– Учителями будем мы и ещё несколько моих одноклассников, – громко сказал он. – Быстро не обещаем, но к лету будете читать вывески, подписывать своё имя, а не крестик ставить, и считать, конечно. И никто вас больше ни на рынке, ни с жалованьем не облапошит.

Так они обошли все цеха, в том числе горячие. В литейном в честь великого князя отлили паровозное колесо, и хозяин обещал прислать его в Царское, как только остынет.

– Десять лет назад мы показывали цеха государю Николаю Павловичу и великому князю Константину, – вспомнил Уильям, – и тоже отлили для них колесо.

После Александровского завода, друзья настолько падали с ног, что отложили прочие гранильные и кожевенные на когда-нибудь потом.

– Если хоть человек десять придет, я буду считать, что не зря живём на этом свете, – сказал Саша.

– Зря вы им про инженеров, Александр Алексанрович, – заметил Кропоткин, перейдя в присутствии Лабзина на дозволенное обращение. – Это же невозможно.

– Почему? – поинтересовался Саша.

– В Инженерное училище только после гимназии можно поступить, – заметил будущий революционер. – Или экзамены сдать. Начальной грамотности для этого мало.

– Я рабфак собираюсь открывать при моём университете, – сказал Саша.

– Что? – переспросил Кропоткин.

– Рабочий факультет, – объяснил Саша. – для талантливых представителей низших сословий, чтобы они могли поступить в университет. Хотя бы в мой, который я собираюсь сделать на основе школы Магницкого. Если ни в какой другой не возьмут.

Кропоткин чуть не открыл рот, не говоря о Лабзине.

– Нет, я не сумасшедший, – улыбнулся Саша. – Просто немного впереди. Не так уж. Лет на шестьдесят.

В пятницу в магазине Вольфа на Суконной линии Гостиного двора закупали буквари. Кропоткина сопровождал денщик, а Сашу – камердинер Кошев и генерал Гогель.

Товар лицом показывал лично хозяин: Маврикий Осипович.

Он был тучен, имел крупный нос, чёрные усы и вьющиеся волосы.

– Нам нужны буквари для взрослых, – заявил Саша, – штук двадцать.

И обернулся к Кропоткину.

– Петь, как думаешь? Двадцать хватит?

– Давай тридцать, на всякий случай.

– Ваше Императорское Высочество, ваш визит для нас большая честь, – сказал Вольф, – но у нас нет букварей для взрослых.

Саша вздохнул.

– Ну, как так! Неграмотные взрослые есть, а букварей нет!

– Будут, – пообещал хозяин, – но на это нужно некоторое время.

– Тогда давайте «Азбуку с картинками для прилежных детей», – смирился Саша.

– Есть, – кивнул Вольф.

И кивнул продавцу, который куда-то исчез и вернулся с пачкой тоненьких книжечек страниц в 30 каждая.

Азбука оказалась цветной, и каждой букве соответствовало животное или птица. Рисунки были весьма качественными, но беда заключалась в том, что даже Саша смог бы опознать не всех животных, если бы не умел читать. Например, на букву «А» был аист, а на букву «Ц» цапля. Разве что крестьянин и отличит одно от другого.

На букву «Ю» был «юрок». Саша вообще раньше не знал, как он выглядит. Ещё присутствовали совершенно неочевидные «гиена» и «шакал», очень похожий на лису. Жираф и зебра были, конечно, узнаваемы, но не факт, что для крестьян и мастеровых.

– А нет чего-нибудь попроще? – спросил Саша. – Чтобы последний крепостной понимал, что тут нарисовано и на какую начинается букву?

Вольф покачал головой.

– Такого нет. Но есть совершенно новое, вышедшее в этом году, пособие Главинского!

И кивнул помощнику.

Прибыла книга под названием «Руководство к изучению русской грамоты и счисления». Она была несколько толще «Азбуки», но картинок не содержала вообще. Зато много упражнений для чтения по слогам.

После упражнений в чтении следовали «Основныя законоположения». О господствующем православии, самодержавном Монархе, которому Сам Бог повелевает повиноваться не за страх, а за совесть, и его наследственной власти.

Ну, конечно. Без индоктринации никак!

«Пропустим», – подумал Саша.

Перевернул страницу и залип. Ну, юрист он или нет! Среди «законоположений» имелось одно настолько дикое, что Саша даже не помнил такого в Уложении Николая Павловича, хотя наверняка оно там было: «Власть родительская простирается на детей обоего пола и всякого возраста…»

То есть как «всякого возраста»? На всю жизнь что ли?

Да ну его нафиг!

За выдержками из основных законов зачем-то шёл раздел «Грамота славянская». С церковнославянской азбукой, списком сокращений в церковных текстах и молитвами на церковнославянском. Нет, Саша ничего не имел против, расширяет кругозор, конечно, но для первоначального обучения грамоте совершенно лишнее.

«Ладно, пропустим», – подумал Саша.

После молитв шёл раздел с примерами для чтения. В основном, классика: Даль, Крылов, Кольцов. Но и без наставлений в молитвах и причастии не обошлось. И без патриотического воспитания – тоже: «Сильнее и обширнее наше отечество других земель, так что гордись и величайся, что родился русским, и нет большего несчастья, чем умереть на чужбине, Бог дал нам Царя – Государя, чтобы держаться за него на земле, как за Бога на небеси, он любит землю русскую более любого из нас, ему Бог дал пресветлый ум – разум царский, а он избрал мудрых советников, чтобы управлять нами, а мы должны без оглядки повиноваться начальникам, поставленных от Государя».