Текст книги "Царь нигилистов 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 16

– Он пишет, что плесень надо брать из госпитальных палат, – продолжил Пирогов, – особенно там, где лежат больные с гнойными воспалениями. Она может быть на стенах, может быть на продуктах, но, если она там выжила, то может быть выстоит и против бактерий.

– И что ты об этом думаешь?

– Уже взял, – усмехнулся Николай Иванович, – разводим.

– Он часто тебе пишет?

– Не очень, но до телеграммы было письмо. Александр Александрович просил об обзорном курсе медицины. Писал, что разговаривал с Гриммом, который когда-то изучал курс медицины в Йене и выразил некоторое сочувствие к этой идее, но окончательное решение за царём. Однако великий князь просит предварительного согласия на чтение этого курса от меня. Только мне кажется, что мы очень близки к успеху с пенициллином, и я не хочу отвлекаться, так что я тут же подумал о тебе.

– Смертельно обидишь государева сына, – заметил Иноземцев.

– Нет, – возразил Пирогов, – он поймёт.

– Может, ещё не добьётся ничего? – Фёдор Иванович.

– Он добьётся. А ты всегда был более ярким преподавателем, чем я, и не только хирургом, но и терапевтом, и сейчас в большей милости, чем я.

– Зато почти не вижу, – заметил Иноземцев.

– Его не надо будет учить хирургии, – сказал Пирогов, – только обзорный курс: ситуация в медицине, какие есть теории, о чем спорят учёные, что мы умеем лечить, что нет. Что тебе видеть? У тебя давно всё в голове.

– Тебя не удивляет, что четырнадцатилетний мальчик сам просит прочитать ему определённые лекции?

– В случае Александра Александровича меня вообще ничего не удивляет, – заметил Николай Иванович. – Даже пророчества.

– Он сторонник микробной теории, твой августейший друг, – сказал Иноземцев, – а я считаю, что все болезни происходят от нервной системы. Он, кажется, очень скептичен в этом отношении. Обсмеёт.

– О, да! – усмехнулся Пирогов. – Говорит: «мистическое словоблудие». Зато ты сможешь ему изложить, почему это не совсем мистика. Думаю, от тебя он потерпит даже слово «миазмы», если ты изложишь аргументы сторонников.

– В Москве говорят, что он ещё не терпит слово «аршин» и пытался переучить сапёров на «метры», когда они ставили эти его железные шесты на крышу Царскосельского дворца.

Пирогов хмыкнул.

– Думаю, что переучит. Причём всех. Рано или поздно.

– Ладно, подумаю, – сказал Фёдор Иванович. – В любом случае мне надо немного подлечиться, чтобы оценить свои силы.

8 сентября в два часа дня был большой дворцовый выход, посвящённый совершеннолетию цесаревича. Как обычно из Малахитовой гостиной. Все были в парадных мундирах, дамы в белых платьях и похожих на кокошники головных уборах с вуалями, а мама́ в золотой, отороченной горностаем мантии.

За окном сиял сентябрьский день, мало отличающийся от летнего, с голубым небом, отражённым в Неве, и деревьями, слегка тронутыми желтизной.

Никса любезно принимал поздравления, но заметно волновался.

В толпе сановников Саша заметил графа Сергея Григорьевича Строганова и вежливо ему поклонился. До Саши уже дошло известие, что Строганов назначен попечителем к Никсе. То есть человеком, который до 25 лет будет мешать брату мотать деньги.

Хорошо или плохо это назначение? Московский губернатор произвёл на Сашу скорее положительное впечатление, хотя казался консерватором и, говорят, был противником освобождения крестьян.

Но подробности истории с забытыми чемоданами он вряд ли будет кому-то рассказывать, ему это не выгодно. Зато Саше она известна. Впрочем, воспользоваться всё равно не хватит цинизма.

Двери распахнулись, и процессия пошла залами Зимнего дворца мимо придворных и министров, генералов и офицеров, кавалергардов, чиновников и дам, иностранных послов, духовенства и купечества.

Мужчины кланялись, дамы приседали в реверансах, военные салютовали шпагами. Наконец, дошли до Большой церкви дворца. Пахло ладаном и свечным воском.

Папа́ подвёл Никсу к аналою, на котором лежало Евангелие и крест. Рядом стоял Бажанов в священническом облачении. Николай положил левую руку на Евангелие, а правую поднял и прочел текст присяги без запинки и чисто, но голос слегка дрожал.

После церкви процессия перешла в Георгиевский зал, где уже застыли ряды офицеров гвардии, подразделения различных полков и кадетских корпусов. Прошли между ними к трону, справа и слева от него стояли знамена полков. Мама́ с дамами поднялась к нему, но повернулась к залу и осталась стоять.

Папа́ подвёл Никсу к такому же аналою, как в церкви. Тоже с Евангелием и крестом. Но напротив трона.

И остался стоять внизу, справа от ступенек.

А слева выстроилась царская семья. Так что Саша оказался впереди, прямо напротив государя. Позади него стояли Володя с Алешей, дядя Костя, дядя Низи и дядя Миша. А потом семья покойного герцога Лейхтенбергского и тёти Мэри. И прочие родственники.

Перед аналоем уже стоял рослый бородатый казак, стриженный под горшок, и держал знамя Атаманского полка Войска Донского, синее с косым крестом и вензелями Александра Первого, который наградил этим штандартом полк за храбрость при разгроме французов.

Никса взялся за древко знамени вместе с казаком, и Саша подумал, что это символизирует единства народа и монархии. А Бажанов встал по другую сторону и начал читать присягу, а Никса поднял правую руку и повторял за ним.

Воинская присяга отличалась от гражданской только обещанием защищать государство и его землю телом и кровью, в поле и крепостях, на суше и на воде в баталиях, осадах и штурмах.

Никса прочитал короткую молитву, перекрестился и подписал акт присяги, который потом отдали на хранение министру иностранных дел Горчакову.

Государь обнял сына, императрица последовала его примеру, и все расплакались.

Брат битый час принимал поздравления сановников. А потом был торжественный обед.

В тот же день Никсу назначили флигель-адъютантом к папа́.

И уволили воспитателей, осыпав их пенсиями, наградными деньгами и подарками. Гримм, сохранивший своё место, получил чин действительного статского советника, каждому преподавателю пожаловали по драгоценному перстню, а Оттон Борисович Рихтер, которого никуда не выгоняли, получил звание флигель-адъютанта.

Печаль заключалась в том, что увольняли Грота. А Саша к нему уже привык и надеялся с его помощью протащить орфографическую реформу.

И теперь Саша недоумевал, кто же теперь будет преподавать ему русский, старославянский, немецкий, историю и географию.

Стоит ли бунтовать из-за увольнения Грота? Филологом Саша точно становиться не собирался, а продвигать реформу орфографии можно и в переписке.

А вечером накануне присяги был мальчишник, на который Сашу естественно не пригласили по малолетству. Утром слуги убирали горы стекла от разбитых на мальчишнике бокалов и бутылок.

Ладно, утешался Саша. Мало ли было пьянок в жизни. Ещё одна ничего не прибавит.

Перед этим он подарил Никсе трубку Гейслера, выписанную по его просьбе из Бонна и сделанную в виде надписи: «Никса – 16».

Будучи подключенной к гальванической батарее, трубка сияла в темноте мягким фиолетовым светом и слегка напоминала неоновую рекламу. Но для освещения была слабовата. Честно говоря, Саша опасался за её судьбу, поскольку прибор был взят на мальчишник. Но как-то обошлось.

Вечером в городе была иллюминация из плошек с горящим малом, которую ездили смотреть всей семьёй, но было слишком шумно и многолюдно.

На следующий день Никса принимал иностранных послов, принёсших ему ордена своих стран по случаю совершеннолетия, в том числе французский орден Почётного легиона. По словам брата, он передал Бисмарку всё, что просил Саша. А тот очень удивился, что станет канцлером Германии, а не Пруссии.

В должности преподавателя русского языка Грота сменил Эдуард Фёдорович Эвальд, молодой человек лет двадцати пяти. Несмотря на молодость он имел репутацию хорошего учителя и преподавал примерно везде: от Пятой классической гимназии до Пажеского корпуса, от Елизаветинского женского училища до училища гвардейских прапорщиков и от военно-юридической академии до Академии Художеств.

Единственным его недостатком было то, что он не был академиком, следовательно, приставать к нему с орфографической реформой не имело никакого смысла.

В общем-то, для того, чтобы научиться правильно писать с ятями более высокой квалификации и не требовалось.

Эвальд подивился оригинальным Сашиным ошибкам, которых, конечно, стало меньше за год, однако, они не свелись к нулю, поужасался почерку, но кажется был менее строгим, чем Грот и поставил на первом уроке четвёрку.

В сентябре преподавательский состав обогатился ещё одним ценным приобретением. Это был инженер-технолог Николай Филиппович Лабзин, двадцатилетний юноша, недавно с золотой медалью окончивший Санкт-Петербургский технологический институт.

Впрочем, человек он был не совсем новый. Во-первых, свой предмет Механику он преподавал Никсе ещё с зимы, во-вторых, периодически появлялся на занятиях по столярному и токарному делу в качестве консультанта, и, в-третьих, Володя утверждал, что он уже вёл у них с Сашей Механику, просто программа всё время менялась, и так выпала осень 1858-го и весна 1859-го. Что здесь было до лета прошлого года, Саша, естественно, не помнил совсем.

Что у Лабзина за предмет Саша тоже понимал не вполне. Судя по рассказам Володи, это были совсем не Законы Ньютона и не теормех, а скорее «Конструирование приборов и установок», которое Саша в МИФИ терпеть не мог.

Однако преподаватель ему понравился: вдумчивый, серьёзный с прямым носом и круглым купеческим лицом.

– Николай Филиппович, из того, что было до июля прошлого года я не помню практически ничего, – признался Саша.

– Со столярным делом всё не так плохо, – заметил Лабзин. – Вспомните. И с цепной передачей для велосипеда – тоже. Какие вы ещё знаете механические передачи?

Саша про шестерёнки и ремни из будущего немного помнил, так что Лабзин был доволен, и урок закончился тем, что Саша нарисовал очередной чертёж инновационного вагона со сквозным проходом.

Лабзин посмотрел, задумался, сказал, что это не совсем его специальность, но пообещал устроить экскурсию на Александровский литейно-механическом завод.

– Мне вас бог послал! – сказал Саша.

Похоже, он действительно нашёл человека, которого можно грузить изобретениями, не имеющими отношения к электричеству. Причем более доступного, чем Путилов и братья Фребелиусы. Лабзин был под рукой.

Саша успешно напросился на химию, тем более, что химика пригласили к Никсе. Им оказался сорокалетний профессор Алексей Иванович Ходнев, бывший преподаватель Харьковского университета, доктор физики и химии, переехавший в Петербург и переключившийся в последние годы на публичные лекции.

Заниматься с Сашей и Никсой профессор должен был отдельно. Видимо, мама́ поняла, что Саша будет блистать, как на физике и математике, и решила разделить великих князей, чтобы Никса не комплексовал.

Честно говоря, химию Саша всегда знал гораздо хуже и физики, и математики.

Ходнев имел прямой нос, подбородок с ямочкой, чёрные брови, усы, бакенбарды и совершенно невозможной высоты лоб. Саша решил, что это и называется «яйцеголовый». Возможно дело было в лысине, разделённой посередине протуберанцем волос.

Профессор пришёл как положено в мундире статского советника и при орденах. Точнее орден был один: святой Анны третьей степени. И ещё медаль в память Крымской войны.

– Дмитрий Иванович Менделеев очень лестно о вас отзывался, Ваше Императорское Высочество, – начал Ходнев.

– Вы знакомы?

– Да, я присутствовал на защите его магистерской диссертации.

– Здорово, – восхитился Саша, – надеюсь, вы были не слишком строгим оппонентом.

– Сделал несколько замечаний, – признался Ходнев. – Давайте я немного поспрашиваю, чтобы не рассказывать то, что вам и так известно.

– Хорошо, – согласился Саша. – Но это немного.

– Какие вы знаете металлы?

– Литий, натрий, калий, магний, марганец, железо, медь, цинк, золото, серебро, платина, титан, молибден, никель, кобальт, вольфрам, уран… – выпалил Саша.

И тут же осёкся. Интересно, они про уран знают? Он в упор не помнил, когда он был открыт.

– Запишите, – попросил Ходнев.

– Конечно, – кивнул Саша, – так даже проще.

И повторил всё письменно своим ужасным почерком. Вместе с ураном, ибо отступать было поздно. К тому же вспомнил про свинец и олово. И добавил их к списку.

Немного задумался, но решил, что про плутоний они точно не знают.

Ходнев взял листочек. Прочитал, и его глаза выразили полное восхищение, откуда Саша сделал вывод, что ничего лишнего не написал.

– Нигде не ошибся? – спросил он.

– Почти, – улыбнулся учитель. – Вольфрам – это соединение. С немецкого переводится «волчья пена», а элемент правильно называется «tungsten». Это по-шведски: «тяжелый камень».

Саша припомнил, что Менделеев говорил, что вольфрам – это сплав. Но школьные знания были крепче.

– Понятно, – кивнул Саша.

И записал старое название вольфрама.

– Но есть ещё, – заметил Ходнев.

– Осмий? – предположил Саша.

– Да! – воскликнул Ходнев. – Вы даже о нём знаете! Но я ожидал более простого ответа.

Гм… что же он забыл.

Ах, да! И добавил: «алюминий».

– Конечно, – сказал учитель, – а жидкие металлы бывают?

– О, господи! Как я мог забыть! Ртуть же!

– Да!

– Я всё вспомнил? – спросил Саша.

– Нет, но всё равно отлично!

– Цезий? – предположил Саша.

– А вот теперь фантазируете, – заметил преподаватель, – такого металла нет.

«Пока нет», – подумал Саша.

И всё-таки написал его в список, но вычеркнул тоненькой чертой, чтобы не мешала читать название.

– Что же я забыл?

– Хром, иридий и бериллий.

– А! Позор какой! – отреагировал Саша.

– Вы про них тоже знаете?

– Да, хотя плохо представляю, как выглядят бериллий с иридием.

– Я на следующую лекцию принесу, – пообещал Ходнев. – И ещё вы забыли стронций.

– Он известен? – поразился Саша.

– Странно вы спрашиваете, – заметил преподаватель. – Вы о нём тоже знали?

– Да, я читал химическую энциклопедию.

И подумал, стоит ли на всякий случай попросить не приносить радиоактивный стронций? Ладно, проблемы по мере поступления.

А ведь много знают!

И ради эксперимента дописал в список: «рубидий, технеций, таллий и радий».

– Опять фантазируете, – заметил Ходнев.

– Понятно, – сказал Саша.

И вычеркнул тоненькими чёрточками.

– Алексей Иванович, вы их запишите куда-нибудь себе, – попросил Саша, – а то вдруг всплывут. Я где-то слышал эти названия.

– Вы действительно предсказали пленение Шамиля? – напрямую спросил химик.

– Да, было дело, – кивнул Саша, – в прошлом году.

Ходнев вынул записную книжку и переписал к себе названия «несуществующих» элементов.

– А обозначения их помните? – спросил он.

– Не все, – признался Саша.

И написал после каждого металла то, что не забыл со школы: «Li, Na, K, Mg, Mn, Fe, Cu, Zn, Au, Ag, Pt, Ti, Mo, Ni, Co, Wo, U, Pb, Ol, Os, Al, Hg, Xr, Ir, Be, Sr».

И прибавил к «несуществующим»: «Rb, Tn, Ta, Ra, Ze».

Честно говоря, в последних был уверен меньше всего.

Протянул тетрадь Ходневу и скромно заметил:

– Химия никогда не была моей сильной стороной.

– О, да! – хмыкнул преподаватель. – Что же тогда с математикой! Заранее завидую Остроградскому.

И исправил в олове «Ol» на «Sn», в хроме «X» на «C», а «Wo» заменил на «Tu».

– Ну, вот видите, – потупил глаза Саша.

А про себя восхитился: «Кажется у них и обозначения почти современные!»

– А почему ртуть так странно обозначается? – спросил учитель.

– Гидраргирум, она как-то связана с водой. Не помню, как.

– Просто «жидкое серебро», – объяснил Ходнев.

– А, да! Аргентум же!

Ходнев не знал, что великих князей не учили латыни и потому не удивился.

Зато его лицо приобрело хищное выражение, означающее у преподов: «Вот сейчас точно завалю». Он усмехнулся в усы и чуть не потёр руки.

Глава 17

– А знаете ли вы, Александр Александрович, что такое «гомологические ряды Петтенкофера»?

– Что? – переспросил Саша.

Ходнев повторил.

Кажется, какие-то гомологические ряды были в органической химии, но Саша её не помнил напрочь.

– Не знаю, – вздохнул он, – я же говорил, что у меня плохо с химией.

– Петтенкофер показал, – объяснил Ходнев, – что атомные веса некоторых элементов отличаются друг от друга на величину, кратную восьми, и высказал предположение, что элементы являются сложными образованиями каких-то более мелких частиц.

– Понятно, – кивнул Саша, – я запомню.

Ему очень хотелось посоветовать записать элементы с кратными весами в столбик, но он решил не отнимать у Менделеева честь открытия знаменитой таблицы. Близко они к ней подобрались!

Даже догадываются, что у атома есть внутренняя структура!

Учитель и ученик расстались очень довольные друг другом. Теперь у Саши был полный список известных здесь металлов.

11 сентября царь отправился в путешествие по России.

Великие князья проводили папа́ и тут выяснилось, что немецкий будет преподавать господин Вендт, причём на немецком. Это был очередной аккуратный немец средних лет, который уже преподавал Володьке.

«Ладно, это, наверное, правильно», – думал Саша. Он ещё помнил, как в Перестройку все гонялись за словарём Хорнби, где английские слова объяснялись по-английски.

Но педагогические новации этим не ограничились. Ибо преподавание географии и всеобщей истории тоже перешло к Вендту, который владел русским языком примерно на уровне Гримма, то есть почти никак.

География и история естественно была на немецком.

Началось с географии, из которой Саша понял, что она кажется физическая, а не политическая. А также отдельные слова: ну, там, река, гора, лес.

Но с историей была полная катастрофа, ибо он не понял почти ничего.

Элитная школа с преподаванием ряда предметов на немецком языке всё-таки его догнала. И он остро почувствовал себя человеком из народа.

Володька злорадствовал, ибо жил в таком режиме уже года три.

Можно было, конечно, просто отсидеться на непонятных уроках, но Саше претила бесполезная потеря времени, ибо:

1) жизнь коротка;

2) он член императорской семьи, а революция не за горами.

Он бросился к мама́.

– Август Фёдорович говорит, что ты вполне готов слушать географию и историю на немецком, – сказала мама́, – просто ленишься.

– Когда я последний раз ленился! – воскликнул Саша.

– Не ленишься в том, что тебе интересно, – сказала мама́, – Но иногда надо сделать над собой усилие.

– Но я не знаю немецкого! – возмутился Саша.

– Август Фёдорович говорит, что знаешь достаточно.

Гримм, значит. Ну, да, не стоило демонстрировать окружающим (то есть Володьке и Гогелю) вопиющее незнание английского Гриммом.

Тем временем Саше пришло письмо от Пирогова с рассказом о том, что Склифософский прислал бактерии из гноя и мокроты больных воспалением лёгких, и что по его чертежам сделали термостат. И что соскоблили плесень в отделении гнойной хирургии и пытаются вырастить.

Саша предложил назвать первые стафилококками, а вторые пневмококками, но просто не мог не излить душу по поводу немецкого.

Ответ от Николая Ивановича пришёл к концу сентября.

'В 1828 году при Дерптском университете открылся институт, куда направлялись наши выпускники для подготовки к профессорскому званию, – писал Пирогов. – Из Петербурга, Москвы и Харькова. После экзамена в Санкт-Петербургской Академии наук и ваш покорный слуга был туда командирован.

Профессора наши были из прибалтийских и германских немцев, так что все лекции нам читали на немецком языке.

Товарищ мой, с которым я делил комнату, Фёдор Иванович Иноземцев, будущий профессор Московского университета и блестящий врач, говорил мне, что на первой лекции понял ровно одно слово «zwischen» (между) и то по соображению.

Фёдор Иванович был лучшим из нас, остальным приходилось ещё тяжелее.

Но все свободное время мы посвящали немецкому и, наконец, достигли успехов'.

«Ну, да! – подумал Саша. – Зажравшимся принцам создают совершенно тепличные условия. Целый год учили немецкому прежде, чем читать на нём лекции. Не то, что бедным людям из народа, вроде дворянина Пирогова».

И Саша понял, что от участи тратить всё свободное время на немецкий он не отвертится.

Решение проблемы оказалось не таким уж сложным: он уговорил присутствовать на лекциях Гогеля, который работал переводчиком и правил его полные ошибок записи на немецком, а Саша снабжал каждую лекцию колонкой новых немецких слов с русскими значениями.

Никса, Саша и Володя обедали вместе. За обедом разрешалось говорить только по-французски, по-немецки или по-английски, а кто заговорит по-русски, должен был заплатить пятачок в пользу бедных.

То и дело кто-нибудь ошибался, и по тарелке звенела очередная штрафная монета под дружный смех присутствующих.

Саша предпочитал английский и ошибался меньше всех.

– Та-ак, – наконец, протянул Никса, – Сашка, между прочим, тебе немецкий надо учить. Я тебе приказываю говорить только по-немецки.

И выделил интонацией слово «приказываю». Саша и не сомневался, что Никса помнит о его присяге на гауптвахте. Нашёл для чего использовать!

И перешёл на ломаный немецкий, что смешило Никсу даже больше запрещённых реплик на русском языке.

Протоирей Рождественский, сменивший доброго Бажанова в должности преподавателя Закона Божия, был некрасив: огромного роста, сухощав с жидкой и длинной бородой, широким, расплюснутым носом и лицом, покрытым красными пятнами.

Однако был популярным проповедником, и его пастырские речи выходили отдельным сборником. Во время речи, произнесенной в 1850 году перед выпускниками Дворянского полка, присутствовал папа́, тогда бывший цесаревичем. Он был столь впечатлён, что разрекламировал Рождественского своему отцу – Николаю Первому.

Дедушка прочитал сборник проповедей и ему понравилось.

И надо заметить, что и Закон Божий, и Священная история оказались в устах Рождественского даже увлекательными. Да и что бы древние легенды не послушать?

Ловить на противоречиях, вроде «зачем надо было сажать в Раю Древо познания и тут же запрещать им пользоваться», Саша пока не решился. Довольно было нервной реакции Гогеля на словосочетание «мистическое словоблудие».

Интересно Рождественскому передали?

Была одна история, которая заставляла считать Рождественского то ли трусом, то ли воплощением честности, то ли законченным формалистом.

Примерно 10 лет назад тётя Мэри, то бишь Великая княгиня Мария Николаевна пригласила отца Иоанна ко двору для обучения своих детей. По совместительству Иоанн Васильевич стал тётиным духовником, а это был как раз тот период в её бурной жизни, когда она бросила мужа герцога Лейхтенбергского и увлеклась графом Строгановым. Правда всё было тихо, Николай Павлович, видимо, не знал, а сын Евгения Богарне с истинно французским благородством младших детей признавал, при этом замечая, что «на пиру не присутствовал». После его смерти тётя Мэри попросила Рождественского тайно обвенчать её со Строгановым. И он отказал, полагая, что тайный брак в принципе неприемлем. Место у Марии Николаевны он тут же потерял, зато не навлёк на себя гнев её отца, и довольно быстро получил место у брата, то есть императора Александра Николаевича.

Саше новый поп, скорее, понравился.

Будучи тёзкой одного из самых кровавых тиранов России, Иоанн Васильевич Рождественский не имел с ним ничего общего, не упрекал по мелочам и даже не был крайним ортодоксом, что так обычно среди православных священников, а его изложение было лишено риторических и напыщенных фраз.

Здесь надо заметить, что церковно-славянский, который Саше преподавал Грот, вовсе выпал из программы. Впрочем, полезность его была сомнительна.

Академик Михаил Васильевич Остроградский явился, как положено, в мундире тайного советника и при орденах: Владимира, Анны и Станислава. И грузно опустился в кресло.

Саше почему-то казалось, что в сюртуке он был бы органичнее. Когда-то Михаила Васильевича лишили степени кандидата наук и диплома об окончании Харьковского университета за непосещение лекций по богословию. Не должен такой человек любить мундиры.

Он так и не получил российскую учёную степень. Был вынужден уехать в Париж, закончил образование в Сорбонне и потом был приглашён в колледж Генриха Четвёртого сразу на должность профессора.

Осень вступила в свои права, накануне прошёл первый снег, который быстро растаял, Но было пасмурно, и по небу за окном ветер гнал клочья серых туч. И в учебной комнате в Зубовском флигеле Царского села было несколько сумрачно.

– Александр Александрович, не соблаговолите ли вы выйти к доске? – поинтересовался академик.

Саша соблаговолил, тем более что ему было дискомфортно сидеть в присутствии пожилого академика и более того самого Остроградского.

– Мои ученики от вас в восторге, – заметил академик, – и Ходнев, и Менделеев. И я помню ваши решения моих задач для выпускного кадетского класса. Это действительно впечатляет. Однако, высшая математика, это совсем другой уровень. По словам ваших учителей Сухонина и Соболевского, вы немного знакомы с дифференциальным и интегральным исчислением?

– Да, – кивнул Саша. – Совсем чуть-чуть.

Он и правда не так уж много помнил из 179-й школы.

– И говорят читали учебник для Николаевского инженерного училища?

Саше стало не по себе. Как обычно, он навел справки об академике и знал, что Остроградский в этом самом училище преподаёт. И, возможно, по тому самому учебнику.

– Скорее пролистал, – скромно ответил Саша. – Не очень глубоко.

Честно говоря, в библиотеке-то он его взял, а открыть так и не удосужился.

– Хорошо, тогда с простого, – обнадёжил академик. – записывайте.

Продиктовал многочлен пятой степени и сказал:

– Возьмите производную!

Саша хмыкнул. Ну, знаете! На этой мякине! Физмат школьника!

И молниеносно записал результат.

– Хорошо, – кивнул Остроградский.

– Я его и проинтегрировать могу, – похвастался Саша.

– Ну, давайте!

Саша взял первообразную.

– Это какой интеграл? – скучно спросил Остроградский.

– Неопределённый. Для определенного нужны пределы.

– Объясните, как вы понимаете, что такое определённый интеграл.

Саша нарисовал штатную картинку с узкими столбиками под графиком.

Академик кажется был удовлетворён.

– Вы, говорят, тригонометрию сдали? – спросил он.

– Да, не хотелось тратить на это слишком много времени.

– Понятно. Напишите производные синуса и косинуса.

Это Саша помнил и написал.

– А теперь производную тангенса, – сказал Остроградский.

И вот её Саша ни фига не помнил. Зато помнил формулу для производной частного. И вывел просимое академиком в два действия.

– Ага! – сказал Остроградский. – Не помните!

– Не помню, – признался Саша, – но, если что-то не помнишь, всегда же можно вывести.

– Иногда это довольно долго, – усмехнулся академик.

На минуту задумался и продолжил.

– Вы знаете, что такое предел? – спросил академик.

– Последовательности или функции? – попросил уточнить Саша.

– Начнём с последовательности, – сказал академик. – Пишите: предел при n стремящимся к бесконечности, скобка открывается, в скобке единица плюс единица, делённая на n. И вся скобка в степени n.

Саша написал. И понял, что академику что-то не понравилось. Он внимательно посмотрел на свою запись и спросил:

– Что-то не так?

– У вас немного странные обозначения: обычно вместо стрелочки пишут равно. Но в этом что-то есть…

– Можно мне рисовать стрелочку?

– Ладно, – смирился Остроградский. – Чему он равен?

Саша решил, что академик его держит за лоха. И написал: «равно e». А также: «примерно равно: 2,718281828459045».

Собственно, число e до пятнадцатого знака после запятой Саша выучил исключительно, чтобы выпендриваться. И решил, что момент подходящий.

Остроградский посмотрел с усмешкой.

– Александр Александрович, уже Леонард Эйлер столетие назад знал это число до 18-го знака!

– Дальше не помню, – вздохнул Саша.

– Пишите: «2, 3, 5».

– А! – сказал Саша. – Тоже легко запомнить. Три первых простых числа, кроме единицы.

– Единица не является простым числом, Александр Александрович, – заметил академик, – потому что у неё только один делитель, а простого числа их два: само число и единица.

– Всё время с этим путаюсь, – признался Саша.

– А как вы 15 цифр запомнили? – спросил академик.

– «2,7» запомнить просто, – объяснил Саша, – а потом дважды повторяется год рождения Льва Толстого, потом сорок пять, сорок пять на два, и опять сорок пять. Это просто. К тому же это углы равнобедренного прямоугольного треугольника.

– А я не знал год рождения автора «Севастопольских рассказов», – признался Остроградский. – Теперь буду помнить. Теперь напишите тот же предел, но вместо n поставьте x. Чему равен?

– Тому же самому. Это тоже число e.

– Доказывайте, – беспощадно приказал академик.

Доказательства Саша разумеется не помнил. Так что на пять минут завис. Наверняка ведь доказывал в 179-й. Но даже не помнил, была ли такая задача в листочках от Константинова.

– Не знаете? – разочарованно спросил Остроградский.

– Не помню, – признался Саша, – но попробую сообразить.

– Да? – недоверчиво поинтересовался академик. – Жду!

И тут Саша вспомнил, как рассказывал Никсе теорему о двум милиционерах. Ну, конечно!

– Возьмём два натуральных числа n, между которыми лежит число x: n и n+1, – начал Саша. – И построим последовательности между которыми лежит последовательность с x. Пределы обеих последовательностей с натуральными числами равны e. Тогда по теореме о двух милиционерах, предел последовательности с x тоже равен e.

– По какой теореме? – переспросил Остроградский.

– О двух полицейских, – поправился Саша, – точнее, городовых. Ну, о промежуточной последовательности.

– А! – кивнул Остроградский. – Странно вы её называете. Теперь докажите теорему о промежуточной последовательности.

И Саша понял, что Остроградский и правда зверь.

В 179-й Саша он её точно доказывал. И в прошлом году, после визита к Елене Павловне, её доказывал Никса. Правда не идеально. Но вспомнить было не трудно.

– Надо исходить из определения, – предположил Саша. – Позвольте я напишу определение предела.

– Пишите, – разрешил Остроградский.

И Саша написал его в точности так, как учили в 179-й школе, с помощью кванторов.

– Число a называется пределом последовательности, если для любого положительного эпсилон существует N, такое что при любом n N выполняется неравенство: «модуль разности энного члена последовательности и предела меньше эпсилон».

Остроградский посмотрел как-то странно.

– Поставленная вверх ногами заглавная «А» – это «для любого», да? – спросил он.

– Да, это квантор «для любого».

Въедливый, конечно, препод. Но зря надеется физмат школьника на кванторах поймать!

– А повернутая назад заглавная «Е» – это «существует»? – спросил учёный.

– Да, квантор существования.

И Саша нарисовал и подписал кванторы справа от определения.

– «Квантор» – это от латинского «quantum»? – поинтересовался академик.