Текст книги "Царь нигилистов 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 26

– В Сибири, я не знаю точно где, но скорее всего недалеко от Байкала, есть река, которая называется Вача, – сказал Саша. – Я видел во сне, как там моют золото.

– Гм… – сказал папа́. – Никогда не слышал этого названия. Выясню у Венцеля.

– Иркутского губернатора?

Отец кивнул.

Возвращаясь к себе после семейного обеда, Саша напевал про себя песенку Высоцкого, которую не решился исполнить из-за крайнего анахронизма:

'Но послал Господь удачу —

Заработал свечку он!

Углядев, что горько плачу,

Он шепнул: "Вали на Вачу!

Торопись, пока сезон!"

Что такое эта Вача —

Разузнал я у бича:

Он на Вачу ехал плача —

Возвращался хохоча.

Вача – это речка с мелью

В глубине сибирских руд,

Вача – это дом с постелью,

Там стараются артелью,

Много золота берут!'

Вечером он предпринял попытку навязать Гогелю одолженные 10 рублей, но гувернёр отказался наотрез.

– Я-то думал, – сказал он, – а это же на благое дело.

Саша сел за письменный прибор и написал дяде Косте:

'У меня появился друг. Князь Пётр Алексеевич Кропоткин, из Смоленских князей, первый ученик четвертого класса Пажеского корпуса. Мы вместе занимаемся воскресными школами для рабочих.

Петя отлично владеет французским и немецким: может цитировать «Фауста» целыми страницами. Но он сирота, и мачеха совсем не даёт ему карманных денег, а отец играет в скупого рыцаря.

Я посоветовал Пете взять переводы.

У тебя нет ничего в «Морском сборнике» с немецкого или французского перевести?

Английского он пока не знает, но, думаю, это временное явление'.

Статья на немецком, из которой Саша понял только, что она про какие-то паровые машины, прибыла уже на следующее утро.

В среду Саша встретился с Кропоткиным в школе Магницкого на уроке латыни и торжественно вручил статью.

– Нужно перевести с немецкого для «Морского сборника», берёшься?

– Да, – кивнул Кропоткин. – Спасибо!

– Если хочешь, можешь сюда на английский походить, – сказал Саша. – Не пожалеешь. Английский мало, кто знает.

– Хорошо, – сказал Петя.

Потом они поехали в Царское село, и Саша представил другу Генриха Киссинджера, который в прошлый раз где-то шлялся по дворцу.

Рыжий разбойник значительно увеличился в размерах за пять месяцев жизни во дворце, но стал куда спокойнее: великодушно дал себя погладить, но быстро удалился на кресло дрыхнуть.

А друзья пошли вытачивать для него очередную когтеточку под чутким руководством Лабзина. Кропоткин делать что-либо руками не умел совсем, но старался.

После урока столярного дела Саша пошёл показывать другу велосипед. Ещё утром он спросил у Никсы разрешения дать покататься на его велике Кропоткину.

– Конечно, конечно, – сказал Никса, – я еду на охоту.

После 8 сентября Никсов велосипед вообще был мало востребован, совершеннолетний братец предпочитал взрослые развлечения. Так что Кропоткин подвернулся как раз вовремя.

С великом у Пети получалось несколько лучше, чем со столярным станком, и к сумеркам уже мог проехать метров пять без посторонней помощи.

По берегам Царскосельского пруда зажглись газовые фонари и отразились в зеркальных водах. Друзья сошли с велосипедов, поставили их возле лавочки и сели отдохнуть, рядом с воспетым Пушкиным фонтаном с девушкой и кувшином.

– Я мечтал о дешёвом транспорте для мастеровых и студентов, а получилось княжеское развлечение, – сказал Саша. – Фребелиусы до сих пор делают только на заказ по 500 рублей штука.

– Я спрошу у пажей, может кто-то захочет, – пообещал Кропоткин.

– Надо ставить массовое производство, а частного кредита нет и денег в казне – тоже. А купцы наши, миллионщики, не горят желанием вбухивать деньги непонятно во что.

– Мой брат любит писать про экономику, – заметил Петя, – но я не очень интересуюсь.

– С социалистами это бывает, – усмехнулся Саша.

– Я не социалист, – четко разделяя слова, сказал Кропоткин.

– Не обижайся, – сказал Саша, – это я о будущем. С братом познакомишь?

– Конечно. Его зовут также, как тебя. Он очень любит поэзию и сам пишет очень легко и звучно. Говорит: «Читай поэзию: от нее человек становится лучше». Иногда присылает мне в письмах целые поэмы и Лермонтова, и Алексея Толстого.

– Я тоже люблю Алексея Константиновича, – сказал Саша. – Он сейчас пишет роман из времен Иоанна Грозного. Называется «Князь Серебряный». Как выйдет, ты прочитай. Очень достойно. Против деспотизма.

– Ты так говоришь, словно его читал, – заметил Кропоткин.

Саша таинственно улыбнулся.

– Читал, конечно. Фома неверующий! Тебе мало? Я действительно вижу будущее. Фрагментарно, не все и не полностью, но иногда очень подробно.

Кропоткин на минуту замолчал.

– Прочитаю и проверю, – наконец, сказал он.

– Давай! А какой у твоего брата любимый поэт?

– Веневитинов, – сказал Кропоткин.

– Я даже не помню, читал я его или нет, – проговорил Саша. – Если читал – то совсем не тронуло. Надо исправляться.

– Мне тоже не нравиться, – сказал Кропоткин, – ты удивишься, но я Некрасова люблю.

– Почему это я удивлюсь? – спросил Саша. – Я его тоже люблю.

И прочитал:

'Без отвращенья, без боязни

Я шел в тюрьму и к месту казни,

В суды, в больницы я входил.

Не повторю, что там я видел…

Клянусь, я честно ненавидел!

Клянусь, я искренно любил!'

– Да! – воскликнул Кропоткин. – Именно оно!

– Слушай, а мы точно не братья? – спросил Саша. – Твоя матушка точно не служила в юности при дворе?

Кропоткин бросил на Сашу свой огненный взгляд.

– Извини, – сказал Саша. – Ну, совсем шуток не понимаешь!

– Я всё равно не могу тебя вызвать, – сказал Кропоткин, – ты великий князь.

– Вызвать можешь, – возразил Саша. – Просто за это смертная казнь. Можно подумать, что это тебя остановит. Можно подумать, что я на тебя донесу. Но я не буду с тобой стреляться. Пульну в воздух.

– Ладно, – сказал Кропоткин.

– Знаешь, отец запретил мне преподавать в воскресных школах, не по чину, говорит.

– Значит, в воскресенье тебя не будет?

– В воскресенье я буду, – возразил Саша. – Я вытряс разрешение заниматься хотя бы их организацией. Буду инспектировать классы и делать вид, что я не учитель.

– Может быть, и правильно, – сказал Кропоткин. – Организатор ты, вроде, неплохой.

– Организатор должен вести за собой. Представь: Наполеон на Аркольском мосту, в парадном мундире, подпоясанный трехцветным поясом, под революционным флагом, с саблей в руке лично ведёт в атаку свою армию. Прямиком к победе. И почему папа́ не нравится этот образ?

Кропоткин усмехнулся.

– Меня в детстве учили, что революция – это смерть с косой.

– Не без этого, – заметил Саша. – Хотя бывают и бархатные революции, и революции сверху. Так что косу можно затупить. Умеючи. А по поводу школ: просто боюсь, что все разбегутся.

– Не разбегутся, – возразил Кропоткин. – В крайнем случае, справимся без тебя.

– Вау! – улыбнулся Саша. – Ты бы знал, насколько мне бальзам на душу идея воскресных школ! Это же самоорганизация, это же сами без понукания и приказа, это горизонтальные связи, это гражданское общество! Вот оно! Работает! Реально существует! И придумал не я, придумал Пирогов. И даже не он первый!

Будущий анархист улыбнулся.

– Правда, мне ещё навязывают Закон Божий, – пожаловался Саша.

– В Христианстве нет ничего плохого, – сказал Кропоткин. – Я тоже не очень религиозен, но мой брат увлекается лютеранством и любит цитировать послания апостолов. И Нагорная проповедь прекрасна.

– Нагорную проповедь я бы и сам им пересказал, – сказал Саша. – Но от меня ждут молитв. А я не хочу сводить веру к симпатической магии. Они же думают, что Закон Божий – это некая гарантия от всяких бесчинств. Но никакая это не гарантия! В Евангелии сказано «Блаженны миротворцы». А попы везде, во всех странах, во всём христианском мире служат капелланами и благословляют паству на войну. «Блаженны миротворцы!» Сказано два тысячелетия назад, и что? История христианства – это история мира? Как бы ни так! Это история войн. Зачем тратить время на то, что не работает?

– Всё-таки ты – Сен-Жюст, – заметил Кропоткин. – Даже в большей степени, чем я думал.

– Да какой я Сен-Жюст! Я смирился. Потому что я не хочу, чтобы нас разогнали. Потому что школы важнее мелких деталей, вроде молитв в учебниках.

– Ты прав, – сказал Кропоткин, – тебе не за что извиняться. Кстати, мой брат считает, что человек должен иметь цель в жизни. Пишет, что без цели «жизнь ни в жизнь». Он советовал мне избрать для себя цель, но я пока не могу определиться. У тебя есть цель?

– Конечно, – улыбнулся Саша. – Предотвратить революцию.

Петя хмыкнул.

– Неожиданно для Сен-Жюста.

– Ничего странного. Лучший способ предотвратить революцию – это сделать её ненужной.

– Заранее перевешать всех аристократов? – предположил Кропоткин.

– Во-первых, не бойся, во-вторых, не иронизируй, в-третьих – не поможет. Сделать революцию ненужной – это уничтожить её причины. Это не аристократы, Петь, аристократы иногда в ней участвуют. Вроде, любимого тобой графа Мирабо.

– А в чём причина?

– В отставании от времени. Я пытаюсь его опередить.

– Я слышал про книгу «Мир через 150 лет», – сказал Кропоткин. – Она действительно существует?

– Существует, но не дописана. Хочешь почитать отдельные главы?

– Ещё бы!

– Я для тебя перепечатаю. Извини, что предлагаю тебе работать Вольтером при короле Фридрихе.

– Если мне не понравится, я скажу тебе в глаза.

– Договорились. Предотвратить революцию – это главная цель, Петя, но есть и помельче. Во-первых, спасти моего отца от рук убийц.

– Кто же поднимет руку на государя? – удивился Кропоткин. – Впрочем, я слышал, что ему писали анонимные письма крепостники и угрожали, если он не откажется от эмансипации крестьян.

– У крепостников кишка тонка, – сказал Саша. – Есть ребята и покрепче. Ваши будущие друзья и подруги, например.

Кропоткин резко поднялся на ноги.

– Это просто оскорбительно, – сказал он. – Вы без всякой причины обвиняете меня в предательстве!

– «Ты», Петя, «ты». Извини, ради Бога. Видеть будущее иногда довольно тяжёлая штука. Обещаю заткнуться на ближайшие десять-пятнадцать лет. Дай Бог, если не придётся вернуться к этому вопросу. Но, если вдруг мои пророчества начнут исполняться, ты передай твоим друзьям там, в будущем, что ни к чему хорошему убийство царя не приведёт, ибо вызовет не революцию, а реакцию. И мне после этого будет крайне сложно проводить либеральную политику. Не факт, что вообще возможно.

– Почему тебе? Есть же Николай Александрович.

– Ты верно услышал. У меня есть третья цель: спасти моего брата.

– Ему тоже грозят убийством?

– Нет. Я не хотел бы рассказывать подробности, но именно поэтому я увлекаюсь медициной.

Кропоткин молчал и продолжал стоять рядом со скамейкой.

Тогда Саша тоже поднялся на ноги и обнял друга.

– Ну, что мне посыпать голову пеплом? – спросил он.

– Ладно, – нехотя проговорил Кропоткин.

– Мир? – спросил Саша.

– Мир, – кивнул будущий анархист.

– Тогда давай ещё покатаемся, – предложил Саша. – Темно, конечно, но фонари горят. Осторожнее только, я бы не хотел лишиться моего связного на той стороне.

И встретил пламенный взгляд будущего революционера.

– Да я шучу, – бросил Саша, садясь на велосипед. – Извини, если что!

И нажал на педали.

В четверг 22 октября Саша получил письмо от Пирогова, внутри была фотография. На ней были не очень приятные на вид круги плесени в чашках Петри в окружении прозрачных областей.

'Кажется у нас получается, – писал знаменитый хирург, – гной вокруг колоний плесени просветляется. Посмотрите от них на дюйм светлые ореолы. Это какое-то чудо! Попробуем накопить побольше плесени, чтобы проверить на мышах.

p.s. В нашу воскресную школу пришло пятьдесят учеников'.

Саша тут же сел писать ответ:

'Кажется нас можно поздравить, но необходимо не потерять этот штамм. Возможно нам просто очень повезло. Отдайте часть ваших грибов Склифосовскому в Москву, а часть – ко мне в Петербургскую лабораторию. Пусть тоже попробуют вырастить и повторить эксперимент.

p.s. В мою воскресную школу пришло почти 100 человек'.

В воскресенье 25 октября у флигеля Михайловского дворца собралась толпа совершенно невообразимая. Главным образом девушки в лаптях, поддевках, и сарафанах под ними. Настя, понятно, посреди них.

«Вот, что такое сарафанное радио!» – подумал Саша.

Он для них, видимо, вроде Алена Делона, который не пьёт одеколон и говорит по-французски.

Желающих положительно некуда было сажать.

И учебников снова не хватало.

Прихватить с собой дополнительный финансовый ресурс Саша не догадался.

Посмотрел на Кропоткина. Тот вздохнул и развёл руками.

Перевёл взгляд на Гогеля. И гувернёр с готовностью полез в кошелёк.

– Только при условии, что вы не будете отказываться от возврата долга, Григорий Фёдорович, – сказал Саша.

Генерал кивнул.

У него оказалось 20 рублей, чего должно было хватить на 25 комплектов. Новеньких пришло человек пятьдесят. Ладно, один на двоих. И учёба в две смены. Последние Саше не нравилось больше всего. Не потому что поздно закончится, а потому что половина народу разбежится.

Поэтому Саша оставил Кропоткина за старшего и поехал с Гогелем в Смольный институт, где была квартира Ушинского.

Константин Дмитриевич проблему понял, принял близко к сердцу, попытался возразить, что по воскресеньям у институток хоровое пение, но сказал, что пару классов найдёт. Таким образом девушки были пристроены.

Приехал обратно, отвел девушек в Смольный. Между прочим, пешком. Роздал свежекупленные Кошевым и лакеем Митькой учебники.

Вернулся в Михайловский дворец только к третьему уроку.

Честно не преподавал, ибо устал. Только наблюдал за процессом.

После уроков, когда пажи остались разбирать полёты и скидываться на учебные пособия, Кропоткин попросил слова.

– Четыре дня назад из Казанского университета был исключен 21 студент за овацию на лекции профессора Булича, – сказал Кропоткин. – В знак протеста ещё 137 студентов подали прошения об увольнении или переводе в другие университеты.

– За аплодисменты? – удивился Саша. – Какой в этом криминал? Они же не линейками по партам стучали!

– У нас любые демонстрации запрещены, – сказал Петя. – Как одобрения, так и порицания.

– Идиотизм! – поморщился Саша. – А что за профессор Булич?

– Доктор славяно-русской филологии, – объяснил Кропоткин, – популярный лектор либерального направления, недавно вернувшийся из Европы.

– Понятно, – вздохнул Саша. – Господи! Опять с отцом ругаться!

– Только не до гауптвахты, – попросил Кропоткин.

– Не от меня зависит, – сказал Саша. – Впрочем, постараюсь быть максимально политкорректным.

– Александр Александрович! – вмешался Гогель. – Не стоит! Государь вряд ли к этому причастен. Он и не знает, наверное.

– Значит, будет знать, – отрезал Саша.

Никсы за семейным ужином не было, ибо умотал на бал. Зато была мама́, что несколько обнадёживало. Саша считал её умеренным крылом своей партии.

– Папа́, – начал Саша, – а что за история с казанскими студентами? Мне какие-то странные вещи рассказывают.

– Та-ак! – протянул царь. – Саша я не хочу это обсуждать.

– Я не обсуждать, – возразил Саша, – я спросить. Говорят, их за овацию исключили? То есть ребятам сломали жизнь за то, что они приветствовали любимого преподавателя. Я сразу понял, что это совершенно невозможно. Ты же не вождь дикого африканского племени, чтобы так поступать. Врут ведь, да?

Царь скомкал салфетку и бросил на стол.

– Саша! Почти год назад вышел приказ, воспрещающий студентам изъявлять знаки одобрения или порицания профессорских лекций под угрозой исключения, сколько бы ни было виновных. Они его нарушили. Прямо, нагло и откровенно.

– Зачем он вышел? – поинтересовался Саша. – Вторую часть я ещё могу понять: нехорошо издеваться над учителями. Можно просто опросник среди студентов запустить, чтобы они могли оценить преподавателей. И, если им кто-то радикально не нравится, разобраться почему и, может быть, признать их правоту. Цивилизованное, мирное решение вопроса.

– Ты предлагаешь студентам оценивать преподавателей? – поразился папа́.

– Разумеется, что в этом удивительного? Университет же для них, а не для преподавателей. Не мой портной же меня оценивает, а я – своего портного.

– Профессор – несколько важнее портного.

– Конечно, я утрирую. Но суть та же.

– Саша, университет не только для студентов, образование подданных важно для государства.

– Конечно. Поэтому, если студентам что-то не нравиться, можно ли говорить о том, что данный профессор хорошо служит государству? Ведь тому, что он говорит, скорее всего, не верят.

– Ты просто всё ставишь с ног на голову!

– Сколько раз я это слышал! А мне иногда кажется, что окружающие стоят на голове. Но не о порицании речь, в конце концов. А об одобрении. В этом-то что плохого?

– Профессора не должны увлекаться суетным исканием популярности между студентами, а обязаны добросовестно исполнять свой долг.

– Надо же как высокоморально! – усмехнулся Саша. – Напоминает Вольтеровское: врач должен брать деньги не иначе, как с неохотой. Или кантианское: добродетель лишь тогда добродетель, когда по велению долга. А по велению сердца – это уже удовольствие, а не добродетель.

– Я поражаюсь твоей начитанности, – сказал царь. – Но почему обязательно Вольтер?

– Кант не меньше него ханжа. На этом фоне меня просто восхищает наш Бажанов. В наставлениях Никсе он писал, что не только народ должен любить своего монарха, но и монарх добиваться любви народной. Чем студенческая любовь к учителю принципиально хуже? Особенно, если она стимулирует преподавателя хорошо готовиться к лекциям.

– Саша, ты не представляешь, что они вытворяли до этого приказа! Топали, свистели, шикали на лекциях профессоров, которые им не нравились. Скопом вставали во время лекций и выходили вон. И могли изгнать любого! Ты думаешь, это было всегда заслуженно? Ничего подобного! Так выжали нескольких серьёзных учёных, которые их недостаточно развлекали, и тех, чьи лекции казались им слишком сложными.

– Ты опять сменил тему, мы же об аплодисментах, а не о свисте.

– Это две стороны одной медали, – сказал царь. – Надо было вернуть порядок.

– Порядок нельзя вернуть идиотскими постановлениями!

Папа́ взглянул тяжело, и глаза сверкнули не хуже, чем у Кропоткина.

И Саша понял, что отец и подписал «идиотский» приказ.

Глава 27

Саша решил снизить градус дискуссии.

– Ковалевский это предложил, да?

– Предложил Ковалевский, – кивнул папа́. – И вначале это их успокоило.

– Конечно, – усмехнулся Саша, – потому что проблему загнали вглубь. А теперь видимо накипело. Это только начало. Мне неделю назад стоя аплодировал Пажеский корпус. Разгонишь пажей? В полном составе?

– Ты не преподаватель, – сказал папа́. – И ты великий князь.

– Мне аплодировали не потому, что я великий князь, а потому, что обо мне пишет Герцен.

– И потому что ты сам написал много якобинского бреда! Это не предмет для гордости!

– Я не горжусь, я констатирую факт.

– Ты сам понимаешь смыл их аплодисментов. Это не овация, это демонстрация.

– Конечно. Демонстрации-то запрещены. Им негде больше высказаться. А они – люди нового времени и хотят быть услышанными. Их не устраивает сидеть с постными лицами, как на похоронах. Они хотят быть гражданами, а не рабами, и помешать этому невозможно.

– Это мы ещё посмотрим, – сказал папа́.

– Папа́, а если я окажусь прав, и выступления студентов продолжатся, ты отменишь этот приказ?

– Посмотрим.

В понедельник 26 октября Никса, наконец, снизошёл до велосипеда.

– Ещё немного, выпадет снег, и я не вспомню, как это делается.

Было уже зябко, и ночью у берегов Царскосельского пруда появлялась тоненькая ледяная корка.

Братья сделали вдоль берега несколько кругов и сели на ту же скамейку возле родника, где Саша позавчера трепался с Кропоткиным. Из разбитого бронзового кувшина тонкой струйкой текла вода. На скале, на руке у статуи и в воде внизу лежали жёлтые кленовые листья.

– Как видишь Петя твой велик не испортил, – заметил Саша.

– Как-то ты очень быстро с ним подружился, – сказал Никса.

– Ну, так! Ты-то всё время занят.

– Да, к сожалению, – признал брат. – Слышал, что сегодня было на Государственном совете?

– Откуда бы? Папа́ не любит обсуждать это за столом.

– Аппетит можно испортить, – усмехнулся Никса. Ты ведь знаешь, что скоро разъезжаются депутаты редакционных комиссий?

– Конечно, – сказал Саша.

Дворянские депутаты были созваны царём для обсуждения отмены крепостного права.

– Перед отъездом они собирались составить общий адрес к папа́ с просьбой включить их в Главный комитет по эмансипации, – сказал Никса, – но не смогли договориться даже друг с другом и составили несколько отдельных адресов. Сегодня их и обсуждали.

– Все против освобождения, конечно? – поинтересовался Саша.

– Не совсем. Восемнадцать человек составили очень умеренный адрес с просьбой разрешить им представить замечания в Главный комитет по крестьянскому делу. Зато Симбирский депутат Шидловский предложил создать олигархичесий парламент. И твой Унковский… вы с ним знакомы, кажется?

– Да. Либеральный предводитель либерального Тверского дворянства.

– Он тоже предложил парламент под названием «Хозяйственно-распорядительное управление». Кажется, я раньше слышал это название.

– Да, от меня. Он мне об этом говорил.

– И тем дело не кончилось, – продолжил Никса. – Одновременно с ними подал записку даже не депутат, зато камергер высочайшего двора Михаил Безобразов. Крайне резкую. С осуждением Министерства внутренних дел и редакционных комиссий. С требованием «обуздания» бюрократии и созыва выборных представителей дворянства. Представляешь себе реакцию папа́?

– Он убил их скипетром прямо на Госсовете? – поинтересовался Саша.

– Он не Иоанн Грозный! – усмехнулся Никса. – Но близко. Я видел его резолюцию на полях: «непомерная наглость», « надобно начать с того, чтобы его самого обуздать». «Вот какие мысли бродят в голове этих господ». Они хотят «учредить у нас олигархическое правление».

– Ещё бы не хотели! – философски заметил Саша. – Тот случай, когда демократия против прогресса. Они же в большинстве своём против эмансипации, значит их парламент проголосует за сохранение крепостного права.

И он живо вспомнил как в 1993-м совершенно чётко был на стороне президента Ельцина против красно-коричневого парламента. Всё-таки прогресс важнее демократии. И никакое это не лицемерие, как считают некоторые оппоненты, это как раз очень последовательно. На вершине либеральной системы ценностей жизнь, за ней – свобода, а всякие институты с процедурами, вроде парламента и выборов – только средства.

– Да какая это демократия! – возразил Никса. – Это олигархия!

– Всех дворян нельзя считать олигархами, – сказал Саша. – Их слишком много для олигархов. Так что демократия, хотя и цензовая. В Афинах неграждане тоже не имели голоса. А граждан было раз в 20 меньше населения Афин. И вряд ли бы они проголосовали за освобождение рабов. Просто не надо идеализировать демократию, есть вещи поважнее.

– Их накажут за дерзость, – сказал Николай.

– А вот это зря, – поморщился Саша. – Они просто высказали своё мнение.

– Решение уже принято, – сказал Никса. – Даже дядя Костя считает, что записка Безобразова неимоверно дерзка, и в ней соединены самая наглая ложь и клевета. Он предложил, чтобы не дать ему сделаться мучеником, наказать его административным порядком, если по закону осудить нельзя. Его уволят со службы, запретят жительство в столицах, отдадут под полицейский надзор и запретят подавать или публиковать впредь подобные записки.

– Какая прелесть! – отреагировал Саша. – Если нельзя осудить по закону – есть административный путь. И милосердный наш Константин Николаевич – главный проводник подобных мер. Понимаешь, Никса, если нельзя осудить по закону, значит нельзя осудить никак. Вообще!

– Что пусть высказываются в подобном духе?

– Конечно. Тем более, что ничего нового не говорят. А с Унковским что?

– Отрешат от должности предводителя дворянства и сошлют в Вятку.

– За компанию, – усмехнулся Саша. – Никогда не поверю, что вежливый Унковский что-то наглое написал.

– Его записка была, куда сдержаннее, – признал Никса. – Но о том же.

– Не совсем, – возразил Саша. – Я знаю его позицию, он сторонник эмансипации, причем с землёй. И «Хозяйственно-распорядительного управления». Причем, кажется, всенародного. Это такая наша русская система сдержек и противовесов: сослали оппонента справа? Чтобы никому не было обидно, оппонента слева тоже надо сослать.

– Будешь за него просить?

– Почему же только за него? Как-будто Безобразов пострадал не за взгляды!

– Вы с ним, кажется, антиподы.

– Ну, и что? Понимаешь, Никса, если ты сегодня позволишь заткнуть рот твоему оппоненту, завтра заткнут рот тебе.

По поводу Безобразова и Унковского Саша завел разговор с папа́ на утренней прогулке. Падал медленный снег, тая под колёсами ландо. Изо рта шёл пар, и ледяная корка хрустела на лужах на дороге. Но это не помешало царю отправиться с детьми кататься по Царскому селу в открытом экипаже.

– Предводитель дворянства Алексей Унковский… – начал Саша.

– Я не хочу слышать это имя! – отрезал папа́.

– Хорошо, хорошо, – кивнул Саша. – Камергер Михаил Безобразов…

– О, Господи! – воскликнул царь. – Я не сомневался, что ты попросишь за Унковского. Но Безобразов! Он же ретроград до мозга костей!

– Но его вина только в том, что он высказал своё мнение.

– В совершенно недопустимых выражениях!

– Хорошо, вернёмся к Унковскому. Когда мы с ним беседовали в Москве, он был исключительно почтителен и выражался в верноподданическом духе. Я не верю, что он где-то перешёл черту допустимого.

Царь поморщился.

– Не в верноподданическом духе, а в верноподданической форме. С совершенно бунтарским содержанием.

– Парламент – это не бунт, это некоторая гарантия против бунтов.

– Ну, да! – возразил царь. – Французская революция началась с созыва Генеральных штатов.

– Давно не созывали, – сказал Саша. – Сочли, что надо решить все вопросы, пока не разогнали.

– В результате два миллиона голов.

– Я не собираюсь сейчас отстаивать точку зрения Унковского. Дело вообще не в этом. Разве депутатов от дворянства собрали не затем, чтобы они высказали своё мнение? Они его высказали и схлопотали ссылку?

– Слишком радикальное мнение.

– Знаешь, меня больше всего печалит даже не наказание за мнение, а тот факт, что наказание не по закону. Административная высылка как эвфемизм для того, чтобы обойти закон. А когда государство начинает обходить свои законы, что ты хочешь от подданных?

– Ладно, подумаю насчёт Унковского, может и погорячился. Но о Безобразове даже не вспоминай!

– Папа́! Но дело вообще не в личностях, дело в принципе!

Царь только покачал головой.

Во вторник 27 октября плесень от Пирогова, миновав Москву, довалилась до Петербурга. И гнойные бактерии от Склифосовского – тоже. Саша предполагал, что это золотистый стафилококк, но полной уверенности у него не было. Предлагал назвать его «зернышки Склифосовского», но последний скромно предпочитал термин «микробы гноя».

Термостат по чертежам Николая Васильевича был построен в Петергофской лаборатории ещё летом. Так что оставалось ждать.

В пятницу 6 ноября Николай Андреев, руководивший Петергофской лабораторией, отчитался, что колонии плесени достигли в диаметре двух дюймов, и команда приступает к исследованию её действия на «гнойный микроб».

Ещё через 10 дней Андреев пригласил Сашу в лабораторию.

Кроме Николая Андреева присутствовал крестьянский сын Фёдор Заварыкин, молодой дворянин Владимир фон Рейтц, купеческий сын, последователь Земмельвейса, Илья Баландин, которого Саша не застал в прошлый раз, и студент Василий Покровский, любивший возиться с заражёнными туберкулёзом свинками. Саша порадовался, что он жив.

Андреев начал с фотографий.

– Вот, что было десять дней назад, Александр Александрович.

И показал фото чашки Петри с мутной субстанцией и маленьким кусочком непонятно чего в центре.

– Блюдце заполнено гнойным микробом, – объяснил он. – А кусочек в центре – это плесень. А вот, что сейчас.

Он открыл дверцы термостата, вынул две чашки Петри и поставил на стол. Потом ещё две. В общем-то, результат был везде одинаков: прозрачный ореол вокруг разросшейся плесени, иногда до краёв чашки.

Саша, не говоря ни слова, обнял сначала Андреева, а потом поочерёдно всех остальных.

За окном падали крупные хлопья снега, и солнце светило сквозь туманную дымку. Саша подошёл к окну, повернулся к присутствующим и оперся на подоконник, где теперь, к счастью не было никаких чашек Петри.

– Господа! – сказал он. – То, что вы сделали в медицине – примерно то же, что Галилей в астрономии. Но не все это поймут и оценят. Папа́ умеет быть щедрым, но он не специалист, и на него надо произвести впечатление.

С вознаграждением Склифосовского воз был и ныне там, хотя Саша не сомневался, что Пирогов десять раз написал царю и объяснил значение открытия. Но обе Сашины медицинские лаборатории в Петергофе и Москве продолжали существовать на деньги Елены Павловны и отчасти его самого. А на Киевскую подкидывал лично Пирогов из своего попечительского жалованья.

– Мы не ради денег, – возразил Андреев.

– Вы – может быть, – сказал Саша. – Но на энтузиазме долго не продержитесь. Я попытался выбить для Николая Васильевича и генеральский чин, и приличный орден, и денежное вознаграждение. Пока глухо. Думаю, потому, что Склифосовский выделил непонятную мелкую хрень, которая вроде бы связана с туберкулёзом. Это не то, что может поразить обывателя. Нам нужно чудо, и мы его сделаем. Достаточно вылечить от пиемии хотя бы мышь.

– Пиемии? – переспросил Заварыкин. – Она стопроцентно смертельна.

– Она сейчас стопроцентно смертельна, – уточнил Саша. – Вы же видите, что делает гриб пеницилл с гнойным микробом! Почему в человеческом организме должно происходить что-то иное?

– Человеческий организм несколько сложнее блюдца с желатином, – заметил Андреев.

– Вот и экспериментируйте! – сказал Саша. – Всё, как всегда. Основная группа, контрольная группа. И организм пока мышиный. Групп испытуемых, думаю, надо несколько: для одной дозы, для второй, для третьей. Мы же не знаем, какая нужна. И надо выделить чистое вещество, без частиц гриба и его спор. Это же не гриб убивает бактерии, а что-то, что он выделяет.

– Справимся, – пообещал Андреев.

– Отлично! – сказал Саша. – Московская и Киевская лаборатории уже занимаются тем же самым. Кто первый!

Он достал кошелёк, вынул оттуда несколько банкнот и вручил Андрееву.

– На лабораторных животных и сопутствующие расходы, – сказал Саша. – Здесь сто рублей. Не будет хватать – я на связи.

С деньгами, несмотря на расходы на воскресные школы и возврат долга Гогелю, проблем не было. Капало понемножку со всех мелких бизнесов, а накануне пришли первые пятьсот рублей от Крестовникова, запустившего производство шампуня.