Текст книги "Царь нигилистов 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Саша растерялся. Откуда взялось слово «квантор» он ни фига не знал.

– Мне очень не хватает латыни, – признался он. – «Quantum»? Сколько?

– Да, верно, – кивнул Остроградский.

– Всё правильно? – спросил Саша.

Остроградский поморщился.

– У вас очень необычная терминология, – заметил он. – Я нигде раньше не встречал кванторы. Почему «для любого» так обозначается?

– Наверное, от слова «All», – предположил Саша.

– Это из английского?

– Да.

– Тогда с существованием понятно. От латинского «existere». Но почему английский?

– Я его знаю лучше остальных, – сказал Саша.

– В этих ваших «кванторах» что-то есть, – сказал академик, – удобная короткая запись. Если конечно привыкнуть. Ну! Доказывайте!

С определением дело пошло на лад, Саша быстро составил нужные неравенства, и теорема доказалась.

– Угу! – сказал Остроградский. – Теперь запишите определение предела функции.

Нет, всё-тки Остроградский не совсем зверь. Если бы он спросил теорему Коши, Саша бы точно засыпался. А определение предела функции он помнил. И написал, как в школе, с помощью кванторов, эпсилон и дельта.

– Ну, да, – усмехнулся академик, – это определение мне нужно было для того, чтобы убедиться окончательно, что вы лжёте.

– Лгу? – возмутился Саша. – Я неправильно дал определение?

Академик держал паузу.

Глава 18

Саша перечитал своё определение строчка за строчкой.

– Мне кажется, здесь всё правильно, – сказал он.

– Разумеется, правильно, – кивнул академик. – Вы лжёте, что читали учебник для инженерного училища.

– Почему?

– Потому что излагаете не по нему, а по лекциям Вейерштрасса. Все это «эпсилон» и «дельта» – его терминология.

– Это плохо?

– Лгать плохо. А это отлично! Только непонятно откуда. Впрочем, понятно. Дэниел Юм говорил, что вы ясновидящий. Отрадно, что вы используете свой дар, чтобы слушать лекции немецких учёных, а не столами стучать.

До Саши доходили слухи, что на старости лет Остроградский заинтересовался спиритизмом.

– Мне надо было как-то реалистично объяснить, откуда я всё это знаю, – признался Саша. – Про учебник даже не я придумал, но как-то разошлось.

– Ладно, что вы ещё усвоили, слушая в духовном теле лекции в Берлинском университете?

– Ещё только смутные воспоминания о теореме Вейерштрасса и Больцано-Коши. Но не воспроизведу. Надо ещё слетать.

– Ничего, вспомним, – обнадёжил Остроградский.

– Ясновидение не даёт системы, – пожаловался Саша.

– Судя по вам, даже в какой-то степени даёт, – задумчиво проговорил академик.

Два раз в неделю Сашу с Никсой гоняли в Павловск, в манеж Образцового кавалерийского полка для обучения военному строю.

Саша окрестил мероприятие «смотром строя и песни», хотя официально оно именовалось «батальонным учением». Проходили построение пехоты в каре и борьбу с ним кавалерии.

Упражнениями руководил сорокалетний генерал-майор Александр Петрович Карцов, который преподавал тактику Никсе.

– Первая шеренга солдат должна выставить штыки, встать на колено и упереть приклады ружей в землю, – объяснял Карцов. – Лошади не могут идти на штыки, и кавалеристам остаётся только стрелять. Каре показало свою полезность в битвах Наполеона против мамлюков в Египте и при Ватерлоо. Задача пехоты не дрогнуть, тогда всадникам придётся разворачивать коней, подставляя спину ружейным залпам.

Карцов своё дело знал, и Саше было интересно, но очевидно, что и конница, и каре скоро потеряют актуальность. Достаточно усовершенствовать огнестрельное оружие и артиллерию.

Печаль заключалась в том, что с верховой ездой у Саши было примерно, как с немецким. Ну, или с танцами.

Однако визиты в манеж Саша считал полезными с политической точки зрения.

В войсках бурно обсуждали постановление государя от 8 сентября об изменении сроков службы. Для новых рекрутов она сокращалась до 15 лет.

Конские 25-летние сроки навсегда ушли в прошлое. К тому же через 12 лет теперь дозволялось увольняться в бессрочный отпуск.

Послабления были не так радикальны, как хотелось бы, но поднимали настроение.

В воскресенье 20 сентября 1859 года у левого флигеля Михайловского дворца в Петербурге собралась небольшая толпа.

Наступило бабье лето, когда ещё тепло и ясно, но осень уже царит повсюду. Аккуратно подстриженная живая изгородь вдоль дорожки была совершенно желта, и жёлтые листья редкими мазками лежали на мостовой.

Флигель был выкрашен под цвет листьев, только толстые белые колонны поддерживали балюстраду над вторым этажом.

Саша ожидал большей толпы, но пришло человек пятьдесят очень разношёрстной публики. В основном не очень богатой, и ни одной барышни. И из них подростков дай бог половина. Остальные: родители, гувернёры, дядьки и прислуга.

Саше это смутно напомнило олимпиаду Физтех с поправкой на количество участников. На Физтехе в день олимпиады яблоку негде упасть и вся парковка забита родительскими автомобилями.

Здесь ажиотажа не было. Саша надеялся, что на рекламу клюнет больше народу.

Охотников зазывали объявлением в Санкт-Петербургских ведомостях: «Открыт первый набор в математическую школу имени Магницкого. Школа основана великим князем Александром Александровичем для подростков 14–16 лет, желающих впоследствии продолжать обучение на физико-математических факультетах университетов и в инженерных училищах. Успешное окончание школы гарантирует поступление без экзаменов в любой российский университет: от Харькова до Гельсингфорса, а также любое инженерное училище: от Николаевского до Института Корпуса инженеров путей сообщения. Всем выпускникам будет выплачиваться стипендия. Принять участие в испытании имеют право все желающие без различия вероисповедания, национальности, происхождения и полученного образования. Обучение бесплатное. Вступительные испытания 20 сентября в два часа пополудни. Левый флигель Михайловского дворца».

Саша хотел написать «без различия пола», но Остроградский убедил, что будет выглядеть совсем несерьёзно. Зато и никакие ограничения в связи с полом прописаны не были. Так что Саша смутно надеялся на присутствие хотя бы одной миловидной будущей физтешки. Заодно в Московском универе надо открыть новый факультет: Физтех.

Всё как положено, трижды дали объявление с промежутком в три дня. И так жиденько!

Саша заказал печать двухсот экзаменационных бланков с номерами и ещё думал, что не хватит. Ага! Останется большая часть. Ладно на следующий год пойдут, если, конечно, дело не умрёт совсем.

Варианты задачек от Остроградского решили просто написать на доске, поскольку Саша очень боялся утечек из типографии.

Кроме Саши присутствовали академики Якоби и Остроградский, учителя Сухонин и Соболевский, взявшиеся проверять работы, и граф Строганов, согласившийся поучаствовать финансово. Хозяйка флигеля Елена Павловна обещала подойти после экзамена, когда будет ясно, кто прошёл, чтобы поприветствовать победителей.

Основное финансирование на школу Саша вытряс из своей великокняжеской зарплаты. После предсказания плена Шамиля и установления радиосвязи между царскими дворцами папа́ стал сговорчивее.

В попечительский совет, кроме себя самого, Саша сагитировал Никсу, Елену Павловну, Константина Николаевича, академиков Ленца, Якоби и Остроградского, графа Строганова, на правах одного из основных спонсоров, и академика Грота, несправедливо уволенного с должности инспектора классов великих князей. Последнего Саша взял на должность преподавателя русского языка, литературы, географии и истории всеобщей и русской.

Кажется, получалось даже круче, чем в 179-й.

В 179-й историю преподавала школьный парторг, все уроки которой сводились к указанию номера параграфа в учебнике, который необходимо выучить, а потом к проверке степени его вызубривания.

Зато блестящий историк и отличный рассказчик преподавал в 179-й начальную военную подготовку, которую успешно заменял чрезвычайно прикольными охотничьими байками, так что во время уроков НВП в классе не утихал хохот.

Пока программа физмат школы имени Магницкого была рассчитана на два года, соответствующие двум старшим гимназическим классам.

Саша с Остроградским составили листочки по математике, а с Якоби – листочки по физике. И лекции на основе первой части переписанного Сашей с Соболевским учебника Ленца. Эмилий Христианович, скрепя сердце, согласился поставить своё имя в качестве основного редактора этого безобразия, что Саша приписал дипломатическим усилиям Якоби.

На остальные учительские должности Саша заманил своих преподавателей: Ходнев – химия, Сухонин и Остроградский – алгебра, геометрия и высшая математика, Шау – английский (Саша настоял, что без английского никак), Куриар – французский.

Учителя немецкого Саша попросил порекомендовать Строганова. Им стал некий Кирхнер, который собирался преподавать немецкую литератур Никсе после нового года. В программу включили латынь, ибо без неё не принимали в университет. Саша решил на неё тоже походить, чтобы освежить в памяти и не вызывать неуместного удивления неизвестно откуда взявшимися знаниями. И заодно познакомиться с учащимися.

Честно говоря, Саша лелеял мечту создать на основе школы частный университет.

Наконец, претендентов запустили в аудиторию, запретив входить сопровождающим, для чего понадобилась некоторая помощь дворцовой охраны.

Саша вышел на профессорскую кафедру.

– Дорогие мои! – сказал он. – Нас собрала здесь любовь к математике. И хотел бы обнять вас всех! Задачи, которые вам предстоит решить, составил академик Михаил Васильевич Остроградский. У меня есть некоторый опыт осады сих математических крепостей, и могу обещать, что мало вам не покажется.

В зале раздались смешки.

Саша действительно накануне порешал экзаменационные задачки и с большим трудом за целый субботний вечер смог расколоть четыре из пяти.

Он улыбнулся.

– Поэтому удачи! – сказал он. – Вам сейчас выдадут бланки для решения. Это листочки с трехзначными номерами. На титульном листе вы пишите своё имя и фамилию, на остальных – только решения задач. Те, кто будут проверять ваши работы не будут знать ваших имён, потому что титульные листы, мы оторвём и сложим отдельно. А те, кто будут сторожить листочки с вашими именами, не будут проверять работы.

На «слепом» экзамене настоял Саша. Он ждал некоторой оппозиции со стороны Строганова, но его опасения не оправдались. Граф слова не сказал.

Пока только математика. Саша решил начать с неё, а потом со временем добавить физический, химический и инженерный классы.

– Это нужно затем, чтобы никто из нас в экзаменационной комиссии не видел ни вашей одежды, ни формы носа, ни цвета волос. А то мало ли какие у на с графом и господами академиками тараканы в голове! Чтобы только ваши знания и способности имели значение и ничего больше!

Потом с напутствием выступили Якоби, Остроградский и граф Строганов.

И экзамен начался.

Саша высидел все четыре часа, одновременно штудируя свой немецкий по лекциям Вендта, и время от времени прохаживаясь по классу с целью отлова любителей шпаргалок. Он ещё не забыл, где их прячут. Впрочем, перед лицом задачек от Остроградского от шпор всё равно толка было мало, так что никого не поймали.

Наконец, все сдали работы, и соискателей выгнали во двор, пообещав результат через два часа. Ну, что там вчетвером 25 работ проверить! Хотя Якоби и Остроградским работали в основном в качестве высоких консультантов.

А Саша сложил перед собой стопочкой титульные листы с фамилиями и чах над ними, как наблюдатель на выборах над неиспользованными бюллетенями.

Наконец, всё проверили, и Остроградский назвал десять номеров лучших работ. Саша записал.

– Только десять? – спросил Саша.

– Остальные ни в какие ворота, – сказал Остроградский. – Мы и так брали с трёх задач из пяти.

– Но это же меньше, чем решил я!

– Да, – кивнул Якоби. – Ну, где мы таких, как вы, напасёмся!

– Не расстраивайтесь, Александр Александрович! – сказал Строганов. – Когда я открывал мою Рисовальную школу, ко мне на 360 ученических мест пришли 34 человека.

– В Строгановку! – поразился Саша. – Тридцать четыре человека!

– Именно, – улыбнулся граф.

– А теперь, наверное, отбоя нет…

– Есть желающие, – скромно заметил Строганов. – Так что, то ли ещё будет!

– Ладно, – вздохнул Саша. – Если кто не потянет – выгоним.

Отобрал из стопки соответствующие титульные листы с фамилиями и скрепил их с решениями.

И тут его ждало ещё одно открытие. Среди фамилий поступивших было явным образом две еврейские, две немецкие и одна татарская. Впрочем, относительно евреев и немцев Саша уверен не был, хрен их отличишь по фамилиям, ибо идиш – язык германской группы.

Остальные фамилии были русскими, но незнакомыми. Саша заподозрил, что представителей аристократии не было вообще.

Ну, и хрен с ними! Саша и задумывал свою школу как социальный лифт.

Он снова поднялся на кафедру и зачитал фамилии победителей. Их оставили для заполнения дополнительных анкет с графами об адресе и необходимости жилья и питания.

Пришла Елена Павловна поздравить победителей.

И на выходе Саша всем пожал руки и обнял одного за другим.

Занятия планировалось начать 1 октября.

Дома, в Царском селе, Зиновьев ожидаемо высказался на тему.

– Кого вы там набрали! Говорят, полный сброд.

– Люди, решившие задачи от академика Остроградского никак сбродом быть не могут, – возразил Саша. – Это неправильное словоупотребление. Я обещал обнять всех, и выполнил обещание. Нам нужен было такое вступительное испытание, чтобы люди вроде вас, Николай Васильевич, не видели, что у претендента на голове: кипа, тюбетейка или гимназическая фуражка, а исключительно то, что в голове. Все они подданные русского царя, все выдержали экзамен, и больше ничего я не знаю и знать не хочу.

23 сентября в Министерстве государственных имуществ, что на Исаакиевской площади, собралось не совсем обычное общество.

Присутствовали: Великий князь Константин Николаевич, академик Якоби Борис Семёнович, купец первой гильдии Мамонтов, Муравьев Михаил Николаевич, генерал от инфантерии, министр Государственных имуществ, и великий князь Александр Александрович в сопровождении графа Строганова.

Саша был благодарен папа́, что тот выдал ему в сопровождающие Строганова, который всё-таки что-то понимал в бизнесе, в отличие от Зиновьева, Гогеля и Казнакова вместе взятых.

Устав будущего акционерного общества «Санкт-Петербургская телефонная компания» Саша фанатично прочитал с карандашиком, ибо ещё в будущем привык досконально изучать все документы.

Патологических подводных камней не нашёл, но попросил Строганова прочитать ещё раз. И понял, что ему не хватает хорошего юриста, знающего местные законы, а, главное, правоприменение.

– Уставы переписывают друг у друга, ещё со времён Александра Павловича, – заметил граф, – так что не беспокойтесь, ничего нового.

Устав надо было обсудить и подписать, а готовили его в Министерстве государственных имуществ, поскольку государство входило в число учредителей и собиралось оплатить часть уставного капитала. Правда, непонятно на какие шиши в свете развития и углубления «банкового» кризиса.

Муравьёв, собственно представлял государство, а Строганов – государя. Ибо Саша, как несовершеннолетний, ничего самостоятельно подписывать не мог. Так что можно было считать, что папа́ присутствует на собрании в качестве двух ипостасей.

Как дядя Костя будет уживаться в одном акционерном обществе с Муравьёвым Саша представлял себе плохо, ибо эти двое терпеть друг друга не могли.

Саша с Якоби присутствовали в качестве держателей привилегии, которую следовало подшить к уставу, и все это вместе отдать на утверждение в департамент мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов. Сколько там будут думать финансисты, одному Богу известно. Хотя Саша надеялся, что не очень долго, поскольку это тоже ипостась папа́. Третья.

Только после удовлетворения прошения о создании общества, можно было открывать подписку на акции и собирать складочный капитал.

В уставе всё было по минимуму. Уставной капитал 100 тысяч рублей и соответствующее количество акций разного номинала.

Привилегию оценили в 10 процентов, что было прямо роскошно, поскольку весь капитал учредителей не должен был превышать 20 процентов. Не иначе вмешалась одна из ипостасей папа́.

«На деле это не всегда так», – объяснял Строганов, – «иногда учредители выкупают все акции. И не всегда по своей воле. Те, что не удалось продать, необходимо либо выкупить, либо уменьшить уставной капитал. А это невозможно без санкции государства».

«То есть всё по второму кругу?» – спросил Саша.

«Да, по второму кругу, – беспощадно подтвердил граф, – Более того, увеличить уставной капитал тоже нельзя без санкции государства».

Началось подписание устава. Саша расписался, а под его подписью автограф оставил Строганов как представитель папа́. И документ пошёл дальше: дядя Костя, Муравьёв, Якоби, Мамонтов. Хотя последний собирался внести чуть не больше всех.

Мероприятие завершилось небольшим фуршетом, где совершеннолетние обмывали событие шампанским, а Саша – яблочным квасом.

Рядом с ним как-то невзначай оказался Муравьёв. Саша плохо представлял, что это за Муравьёв такой. Мало ли в России Муравьёвых. Из исторических персонажей Саша помнил Муравьёва-Апостола, одного из повешенных декабристов, Никиту Муравьёва – автора проекта декабристской конституции и ещё одного Муравьёва, «который вешал». А вот кого он вешал и за что Саша представлял смутно. Поляков что ли?

Так или иначе ни имени, ни отчества «вешателя» Саша не помнил совсем.

Министр Муравьёв был грузен, широк в кости, хром на одну ногу и не расставался с тростью. Он имел широкое лицо, двойной подбородок и седые усы. И выглядел лет на шестьдесят.

– Наслышан о вашей школе Магницкого, Ваше Императорское Высочество, – сказал он.

Саша вежливо кивнул.

– Когда мне было столько же лет, сколько вам, я тоже увлекался математикой, – продолжил Муравьёв. – И вместе с отцом и братом основал «Московское общество математиков» на физико-математическом факультете Московского университета. Мы ставили целью распространение в России математических знаний: читали бесплатные публичные лекции и переводили труды лучших европейских математиков на русский язык.

– Очень достойно! – восхитился Саша. – Жаль, что я не знал об этом.

Министр вздохнул и поморщился.

– А знаете, чем это кончилось, Ваше императорское Высочество?

Глава 19

– Нет, – сказал Саша. – И чем?

– В 1810-м школу преобразовали в Училище колонновожатых, и большая часть тех, кто слушал наши лекции, числом более сорока человек, блестяще сдали экзамены и перешли туда.

– Колонновожатых? – переспросил Саша. – И все туда пошли? Звучит не очень престижно.

– Училище готовило офицеров Генерального штаба, – объяснил министр.

– А! – сказал Саша. – Тогда понятно.

– Училище располагалось в Москве, – продолжил Муравьёв, – в нашем доме на Большой Дмитровке. Потом ещё одно открылось в Санкт-Петербурге.

– Пока всё замечательно, – заметил Саша.

– И оставалось таковым до декабря 1825-го.

– А, – сказал Саша. – Все колонновожатые, как один, вышли на Сенатскую площадь?

– Я много слышал о вашем замечательном уме, Ваше Императорское Высочество, – вздохнул Муравьёв. – Да, вы почти угадали. Не столь ужасно, не все, но почти три десятка наших выпускников оказались причастны к мятежу. Более того, тринадцать их них были осуждены по разным разрядам: от второго до четвёртого. Тринадцать!

– Математика виновата? – поинтересовался Саша.

– Вы зря иронизируете, Ваше Императорское Высочество, – упрекнул Муравьёв.

– Если интеллектуалы массово оказываются в оппозиции, это означает, что правительство делает что-то не то, – заметил Саша.

– Как вы мягко, Ваше Императорское Высочество! – сказал Муравьёв. – Не в оппозиции, а в заговоре.

– Если интеллектуалы массово оказываются в радикальной оппозиции, – уточнил Саша, – это означает, что правительство делает что-то радикально не то. Или не делает того, что необходимо. Освобождение крестьян назрело – не освободили, парламент назрел – не созвали, конституция назрела – не приняли. А Александр Павлович, при всём моём к нему уважении, увлёкся мистицизмом, вместо того, чтобы дело делать

– Причём тут правительство! Просто мечтали видеть себя Мирабо и Дантонами! Одно пустое тщеславие! К власти рвались, не имея ни малейшего представления о том, что в стране происходит.

– Были безумно далеки от народа, – хмыкнул Саша. – Мечты к заговорам не приводят, Михаил Николаевич, для заговоров нужно реальное недовольство.

– По-разному бывает, – сказал Муравьёв. – Бывает и блажь. Я не сомневаюсь в ваших благих целях, Ваше Императорское Высочество, но мой долг вас предупредить. Результаты могут оказаться неожиданными. Я уже молчу о том, кого вы набрали. В училище колонновожатых принимали только дворян.

– Не спасло, – усмехнулся Саша. – А набрал я тех, кто способен решить задачи Остроградского.

– Жиды, немцы, татарин, раскольник и купчики самого мелкого пошиба!

– Навели справки? – спросил Саша. – Спасибо за работу. Я у них спрашивал, кому нужно питание и жильё, но ведь не все признаются.

– Всегда рад помочь, – хмыкнул Муравьёв. – Могу прислать.

– Буду очень обязан, – кивнул Саша.

– Вы скоро крепостных будете принимать!

– Я бы и сейчас принял, – сказал Саша. – Не пришёл никто.

– Кстати, – вспомнил Муравьёв. – Верно ли до меня дошли слухи, что в вашей школе нет Закона Божьего?

– Закон Божий помогает в интегрировании? – поинтересовался Саша.

– Закон Божий помогает в верности! – сказал министр.

– Спорное утверждение, – заметил Саша. – Упомянутым мятежникам, полагаю, его преподавали всем, без исключения.

Муравьёв насупился.

– Разумеется, моё скромное мнение – ничто по сравнению с вашим, Ваше Императорское Высочество.

– Надеюсь, вы не будете мне препятствовать, – сказал Саша.

Льготы для школы Магницкого ещё не были утверждены государем.

На обратном пути Константин Николаевич пригласил Сашу в свой экипаж.

– С Муравьёвым осторожнее, – сказал он, – это опасный человек. Он будет тебе льстить и десять раз повторять «Ваше Императорское Высочество», и при этом интриговать за твоей спиной. Он давно пытается поссорить меня с твоим отцом. Пока не выходит, но государь ему, к сожалению, верит.

– Спасибо за предупреждение, – сказал Саша, – а это не тот Муравьёв, который вешал?

– Он самый, – усмехнулся Константин Николаевич. – Ты знаешь эту историю?

– Только саму фразу, – признался Саша.

– Дело было в начале тридцатых в Гродно, где он служил губернатором. Кто-то из местной шляхты спросил у него, не из тех ли он Муравьёвых, которых повесили за декабристский мятеж. Тут-то он и нашёлся: «Я не из тех Муравьёвых, которых вешают, а из тех, которые вешают». Оттуда и пошло.

– Действительно повесил кого-то? – поинтересовался Саша.

– Да, не сомневайся. Примерно тогда же, во время последнего Польского мятежа. Он служил генерал-полицмейстером в Резервной армии Петра Толстого. Тогда паны перехватывали и вешали наших казаков, которых он посылал с депешами. Так он за каждого повешенного казака вешал одного обывателя ближайшей деревни.

– То есть случайного человека? – спросил Саша.

– Да, – кивнул дядя Костя, – именно так. За это поляки и прозвали его «вешателем». И он этого не стыдится, он этим гордится. Но надо признать, что мера подействовала, и казаков вешать перестали.

– Это называется ответить террором на террор, – заметил Саша. – Может и эффективно, но государство не должно до этого опускаться. Хотя бы потому, что любой произвол потом нам и отольётся, даже если вынести за скобки моральную сторону вопроса. Сколько лет прошло? Около тридцати? Так они помнят всё. Не они сами, так их дети и внуки.

– Тем не менее, многие считают его героем, – сказал дядя Костя. – С бунтом-то справились.

– Это не последний бунт.

– Ты видел это в будущем?

– Да, но дат не помню. Мне кажется, скоро.

– Кстати, он соврал тогда, что он из других Муравьёвых, – заметил Константин Николаевич. – Они все родственники. Даже с Муравьёвым-Апостолом, которого повесили, он состоит в родстве, хотя и дальнем. Его родной брат был осуждён по делу декабристов, по шестому разряду, кажется. Подозревали его отца. Да и он сам провёл несколько месяцев в Петропавловской крепости.

– Помиловали?

– Оправдали.

– Понятно, – усмехнулся Саша, – путь русского государственника. Видимо, его там сильно напугали. Что же, будем знать, что он пугается. Это бывает с тиранами. В большинстве своем они просто трусы.

– Он герой Отечественной войны, – заметил Константин Николаевич. – Был ранен на батарее Раевского. Потому и хром, и ходит с клюкой.

– Я про другую смелость, гражданскую. В России с ней дефицит.

– Я всё жду не дождусь, когда ты будешь в Государственном Совете, – сказал Константин Николаевич. – Мы бы тогда камня на камне не оставили от этих каналий – ретроградов!

– Я хоть завтра, – сказал Саша. – Но не включат. Так что через шесть лет, если только не разругаюсь окончательно с папа́ за это время.

– А ты поосторожнее, – посоветовал дядя Костя.

У поворота на Царское село карета остановилась, и Саша пересел к Строганову, а Константин Николаевич поехал дальше к себе: в Стрельну.

25 сентября на Невском проспекте появилась небольшая компания в составе Великого князя Александра Александровича, полковника Рихтера и Тютчевой Анны Фёдоровны.

Последняя играла роль эксперта по экономии госсредств.

– За полгода расходы на туалеты Великой княжны Марии Александровны мне удалось сократить почти в три раза, – хвасталась Анна Фёдоровна, – а затраты на одежду для великого князя Сергея Александровича – в пять раз. Расходы на извозчиков – в десять раз.

– Здорово они руки греют! – заметил Саша.

– О, да! – усмехнулась Тютчева. – Я наслаждаюсь мыслью о том, что мешаю моим подчинённым красть. При этом я не экономлю на огарках, а Великая княжна одета лучше, чем прежде.

Рихтера Саша попросил у Никсы в качестве эксперта по военному обмундированию. Само собой, набивался Гогель, но Саша с порога отмёл эту идею.

– Извините, Григорий Фёдорович, но у вас конфликт интересов, – сказал он. – Вы же раньше мне мундиры заказывали. Очень надеюсь, что не переплатили больше, чем в десять раз.

Гогель побледнел, но спорить не стал, тем более в присутствии уполномоченной государыней Тютчевой.

Никса не пошёл, ибо теперь был взрослым занятым человеком, то есть пропадал на охоте, взрослых балах, взрослых спектаклях и даже немного в Госсовете, где пока помалкивал.

Саша просил его рассказывать, если в последнем будет что-то интересное, но брат отвечал односложно: «Скукотища!»

Первым адресом на Невском проспекте, куда направлялся Саша в сопровождении гувернёра Никсы и дочки Тютчева, был четырехэтажный дом под номером 46. Здесь располагалось знаменитое ателье бывшего шведа Карла Норденштрема – самого раскрученного портного Петербурга.

Собственно, визит назрел потому, что Сашин мундир Преображенского Лейб-гвардии полка, в списки которого Саша был зачислен с рождения, ещё при Николае Павловиче, почему-то стал короток и узковат в плечах, а пускать дело на самотёк и тратить на обнову дикие бабки Саша был не готов.

Ателье мастера Норденштрема располагалось на первом этаже и было просторным и светлым, прямо здесь работали портные, а у стены стояло огромное трюмо.

Хозяин вышел навстречу, и оказался суровым, хромым и тучным.

– Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество? – спросил он.

– Нужен обер-офицерский мундир Преображенского полка, – объяснил Саша. – На меня. Во сколько примерно обойдётся?

– Точно сказать не могу, но рублей в 250, думаю, уложимся.

– Ско-олько? – переспросил Саша.

– Двести пятьдесят, – ничуть не смутился швед.

– Оклад штабс-капитана 55 рублей в месяц! – возмутился Саша. – О, да! За пять месяцев скопить можно, если конечно ничего не есть!

– Я полагал, что мундир нужен Великому князю, – заметил портной.

– Мундир штабс-капитана, а не императорская мантия!

Рихтер аккуратно отвёл Сашу в сторону.

– Александр Александрович, здесь не принято торговаться!

– Оттон Борисович, мне совершенно похрен, что принято, а что нет. У господ офицеров деньги свои, так что имеют полное право транжирить, сколько влезет. А у меня деньги казённые, так что пошли отсюда!

Рихтер усмехнулся в усы, но возражать не стал.

Господин портной смотрел вслед именитым гостям с некоторым удивлением и печалью, но удерживать не решился.

– Есть что-нибудь более демократическое? – спросил Саша, когда они вышли на улицу.

– Самуэль Брунст, – сказал Рихтер. – Не так великолепно, но подешевле.

– Далеко?

– На Малой Морской. Дом 4.

– Пешочком, – сказал Саша, – давайте прогуляемся.

Ателье Брунста было поменьше, чем у Норденштрема, но смотрелось ещё очень прилично. Цена оказалась 200 рублей.

– Дороговато, – сказал Саша. – Пойдём ещё погуляем. Должно же быть у кого-то нормальное соотношение цена-качество.

– Если вернуться назад и перейти через Фонтанку будет ещё дешевле, – заметила Тютчева. – Но стоит ли? Там одеваются небогатые купцы и младшие офицеры.

– А я кто? – поинтересовался Саша.

– Великий князь, – заметил Рихтер.

– Обер-офицер, – поправил Саша. – Не полковник же, как вы, Оттон Борисович.

Перешли через Фонтанку по Аничкову мосту, пересекли Владимирский проспект, пока не остановились перед домом номер 65, точнее его четырёхэтажным флигелем со средней паршивости вывеской: «Каплун А. Военный портной».

Внутри оказалась единственная комната, тоже средней паршивости, но зеркало имелось и пара не самых новых кресел – тоже. Саша оценил ателье, как заведение для среднего класса.

Зато хозяин был сама обходительность.

– Проходите, господа! Присаживайтесь! Безмерно рад!

Саша и Тютчева сели в кресла, Рихтер остался стоять, ибо больше кресел не было.

– Сейчас, сейчас, Ваше Высокоблагородие! – воскликнул портной.

Исчез на пару минут и вернулся с простым венским стулом. Оттон Борисович со вздохом сел.

Хозяин был довольно молод, кажется, младше тридцати, щупл, подвижен и имел довольно типичную библейскую внешность и круглые очки.

– Вам нужен мундир, Ваше Высокоблагородие? – спросил он Рихтера.

– Нет, – односложно ответил Оттон Борисович.

– Мне, – сказал Саша. – Господин, Каплун, извините, как вас зовут? Буква «А» может обозначать разное.

– Абрам, ваша милость, – улыбнулся портной.

– А по отчеству?

– Это лишнее, – сказал хозяин, – но, если хотите, Абрам Енохович.

– Абрам Енохович, мне нужен мундир штабс-капитана Лейб-гвардии Преображенского полка, – объяснил Саша.

Каплун на минуту подвис.

– Штабс-капитана? – переспросил он. – Нас вас?

– Я молодо выгляжу, – заметил Саша.

– Может, вернемся хотя бы к Брунсту, Александр Александрович? – предложила Тютчева. – Экономия – это хорошо, но всему есть предел.

И тут ашкеназские мозги хозяина, видимо, пришли в движение, провели некую химическую реакцию и сказали: «Эврика!»