Текст книги "Царь нигилистов 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

– Потому что именно пролетарии были двигателем, горючим и порохом всех европейских революций нашего столетия, – терпеливо объяснил Строганов.

– Да вы стихийный марксист, граф, – сказал Саша. – Хотя поспорить трудно. Наделение собственностью – лекарство, конечно. Но не навязанной и бесполезной, за которую ещё надо платить.

Саша поднялся на ноги с бокалом яблочного кваса в руке. Впервые в этом времени ему предстояло выступать перед далеко не доброжелательной аудиторией.

«Что ж! – подумал он. – Не всё коту лавры да фанфары».

Глава 3

– Дамы и господа, – сказал он. – Вы может быть подумали, что меня подменили, а я тут битый час сижу и молчу. Но иногда полезно и помолчать, чтобы услышать. Я вас услышал.

Спасибо за откровенность, спасибо, что высказались, а не отсиделись в своих имениях. Да, у меня бессословная конституция, но это не означает конец дворянства. Элиту невозможно уничтожить, как и общественное неравенство. Но это не должно быть неравенство в правах. Неравенство в талантах, образовании и собственности никуда не исчезнет. И дворянство ещё долго будет ведущим сословием: самым образованным, самым воспитанным и состоятельным. Просто оно не должно замыкаться в себе. И не должно плестись в хвосте у времени, тем более идти против него.

Скоро рабства не останется нигде, разве что среди диких племён Африки и Нового Света. И мешать этому всё равно что пытаться бороться с ураганом в океане. Время беспощадно и сметет любого, вставшего у него на пути.

Здесь прозвучало, что в случае освобождения миллион войска не удержит крестьян от неистовства. Это почти правда. За одной деталью. Миллион войска не удержит крестьян от неистовства, если не дать им свободу. И вот тогда они сметут всё. И вот тогда дворянству придёт конец. Я бы не хотел этого для дворянства. Оно ещё пригодится России: служить отечеству, просвещать, быть примером. Поднимать нашу науку и искусство до недостижимых прежде высот. И принимать в свои ряды лучших представителей иных сословий.

Спасибо за мужественное и бесстрашное изложение вашей позиции. Я всё запомнил, кроме ваших имен.

– Неплохо, – тихо сказал Строганов.

Аплодисментов Саша не сорвал, но хоть не освистали.

Последняя фраза про имена, четно говоря, была неправдой. Всё он запомнил. Только не собирался выдавать папа́.

До поезда оставалось чуть больше часа, и обед пришлось закончить на Сашиной речи.

Ему еще успели представить в кулуарах некоего Унковского – либерала и предводителя тверского дворянства.

Алексей Михайлович Унковский оказался человеком лет тридцати, гладко выбритым, гладко причесанным, но уже лысеющим. Саше он напомнил профессора Грота.

Одет был в сюртук, жилет и сорочку с неизменным модным хорватом. Без всяких лент и орденов.

Представлял Строганов. Что говорило о том, что познакомиться стоит.

Гогель пыхтел и смотрел исподлобья.

– Только недолго, Александр Александрович, – тихо сказал он. – У нас поезд.

– Державным словом вашего батюшки об освобождении крестьян Россия пробуждена к новой жизни, – начал Унковский.

– Ок, – сказал Саша. – Статью Александра Ивановича с признанием «Ты победил, Галелиянин» и прочими славословиями я читал. Будем считать, что вы её уже пересказали. К делу!

Унковский осёкся.

– Извините, – сказал Саша. – Продолжайте, я слушаю. Но без лишней отнимающей время куртуазности.

– Но это действительно поворот в истории нашего отечества, – продолжил предводитель тверского дворянства. – Но поворот опасный. Перед нами два пути: один мирный и правоверный, другой – путь насилия, борьбы и печальных последствий.

– Это верно, – кивнул Саша. – Где-то я читал, у Торквиля, кажется, что в наибольшей опасности дурные правительства оказываются тогда, когда пытаются стать лучше.

– У Торквиля, да, – кивнул Унковский.

И посмотрел на Сашу с неподдельным удивлением.

– «Когда плохие правительства пытаются исправиться», – уточнил он, – но я не говорил, что правительство плохое.

– Отступление от темы, – сказал Саша. – Вы окончили Московский университет?

– Юридический факультет.

– О! – оценил Саша. – Продолжайте!

– Всё, что я сейчас скажу, исходит из любви к государю, августейшей фамилии, престолу и отечеству.

– Нисколько не сомневаюсь, – кивнул Саша. – Я тоже умею так формулировать.

– Дело в том, что увеличением надела для крестьян и понижением повинностей в помещики будут разорены, а быт крестьян вообще не будет улучшен по той причине, что крестьянское самоуправление будет подавлено и уничтожено чиновниками. Крестьяне только тогда почувствуют быт свой улучшенным, когда они избавятся от всех обязательств пред владельцами и когда сделаются собственниками; ибо свобода личная невозможна без свободы имущественной.

– Так! – сказал Саша. – Первую часть я уже сегодня слышал, и она не кажется мне особенно либеральной, а со второй частью согласен. Мне тоже не нравится это отрубание хвоста по частям. Не должно быть никакого временно обязанного состояния.

– В обязательных отношениях между лично свободными крестьянами и помещиками, лишенными участия в управлении народом, лежат зародыши опасной борьбы сословий, – продолжил Унковский.

– Да, – кивнул Саша, – я тоже жду крестьянских бунтов. Но не папа́ создаёт подобные ситуации, а ваши коллеги, которые не хотят до последнего отпускать своих рабов, ибо кто же тогда будет клубнику пропалывать.

Унковский вздохнул.

– Нужно даровать крестьянам полную свободу, с наделением их землею в собственность, посредством немедленного выкупа, по цене и на условиях не разорительных для помещиков.

– Звучит отлично, – сказал Саша. – А у крестьян есть деньги на немедленный выкуп, если их нет даже у помещиков?

– Выкупные платежи должно взять на себя государство.

«Ну, конечно! – подумал Саша. – Все мы рады запустить лапу в казну».

Но вслух выразился политкорректнее:

– Государственный бюджет – тоже не бездонная бочка, особенно после Крымской войны.

– Можно разложить это бремя на все сословия. Например, в виде особого налога.

– Можно, но не все будут довольны.

– Александр Александрович! – вмешался Гогель, – Нам пора идти, иначе мы опоздаем.

– Хорошо, – кивнул Саша. – Пойдёмте, Алексей Михайлович! Если вы, конечно, не против проехаться до Николаевского вокзала в компании графа Строганова, генерала Гогеля и меня.

– Ну, что вы! Сочту за честь.

И разговор продолжился в карете.

– Все не могут быть довольны, – сказал Унковский. – но эмансипация – только начало. Быт сословий не может быть улучшен без преобразования существующего порядка администрации, полиции и суда… – заметил Алексей Михайлович.

– А без эффемизмов? – попросил Саша.

– Нужно учредить независимую судебную власть, то есть суд присяжных, и судебные учреждения, независимые от административной власти, со введением гласного и словесного судопроизводства.

– Судебная реформа будет. Подождите.

– Вы уверены, Ваше Высочество?

– Абсолютно. Лет через 5–7.

– Долго ждать.

– Не всё сразу, Алексей Михайлович. Это слишком серьезно, чтобы учредить одним указом.

– Да, Ваше Высочество – это работа не для одного человека. Поэтому нужно образовать хозяйственно-распорядительное управление, общее для всех сословий, основанное на выборном начале.

– Алексей Михайлович, называйте вещи своими имени. Я вас точно никуда не сошлю. А вот папа́ не готов к парламенту. Мне ли не знать! Буду писать вам письма, если окажетесь на гауптвахте. Если, конечно, не в соседней камере. Ну, тогда будем перестукиваться.

Унковский усмехнулся.

– Мы ничего противозаконного не делаем.

– В нашей стране это не всегда спасает, – возразил Саша.

– К сожалению, да, – согласился Унковский. – И последнее. Надо дать возможность обществу путем печатной гласности доводить до сведения верховной власти недостатки и злоупотребления местного управления.

– Почему же только местного? – поинтересовался Саша. – Свобода слова – так свобода слова! Я-то подписываюсь под этим, Алексей Михайлович. Только папа́, к сожалению, не подпишется.

Они уже подъезжали к вокзалу.

– Я хотел бы пересказать вашу программу государю в качестве мнения части дворянства, – сказал Саша. – Я могу на вас ссылаться?

– Да, конечно.

– Тогда до встречи в Алексеевском равелине.

– Не думаю, что настолько…

– Будет надеяться, – сказал Саша.

Тем временем карета остановилась. Они спустились на мостовую.

И Саша пожал руку Алексею Михайловичу.

– Спасибо, что выслушали, – сказал Унковский.

– Вас было гораздо приятнее слушать, чем князя Гагарина, несмотря на успехи его клубничного бизнеса.

Саша подумал о том, что оба встреченные сегодня предводителя дворянства совсем не похожи на Воробьянинова Ипполита Матвеевича. То ли народ измельчает в ближайшие полвека, то ли образ у Ильфа и Петрова получился совершенно карикатурным. Кису Воробьянинова можно было представить цитирующим малоизвестных поэтов эпохи декаданса, но не Торквиля. Да и подписаться под либеральной программой Унковского он бы вряд ли решился. А Унковского невозможно было представить просящим милостыню на трех языках. Он бы лучше в Белую армию пошёл.

– Спасибо за поддержку, – сказал Саша. – Нам памятники-то не поставят, Алексей Михайлович. А если и поставят, то снесут. На русской земле памятники либералам долго не стоят. У нас предпочитают либо бунтовщиков, либо холопов, либо тиранов.

– Почему вы так думаете?

– Потому что русский человек всегда ищет в свободе что-то ещё, кроме неё самой: то разгула, то власти, то земли, то денег, то покоя. А свобода – это только свобода. И больше ничего.

В советской школе Сашу научили, что крестьянская реформа была проведена в интересах помещиков. А она вообще не в их интересах. Даже либеральные Унковские недовольны величиной крестьянских наделов: больно велики.

И Саша вспомнил карикатуру в учебнике истории, где крестьянин стоит на своем наделе одной ногой, потому что вторую поставить некуда.

Как же трудно царю проскочить в игольное ушко между крестьянским бунтом и дворянским заговором!

Возле поезда собралась толпа: его знакомые студенты, полузнакомые студенты и совсем незнакомые, ректор Альфонский, Морозовы, Гучков, Солдатенков, Крестовников, Мамонтов. В утечке информации Саша был склонен винить купечество.

Младшая тигрица Мария Федоровна держала высокую серебряную клетку, в которой вместо канарейки свернулся клубочком маленький рыжий котенок, судя по степени пушистости, родственник того роскошного котяры, который спал у Саши в ногах, когда он гостил у семейства Саввы Васильевича.

– Это вам, Ваше Императорское Высочество! – с поклоном сказала тигрица.

Котёнок вскочил на лапы, выгнул спину и зашипел. А Саша вспомнил соответствующую сцену из мультфильма про Малыша и Карлсона, где Фрекен Бок приносит кошку Матильду в похожей клетке.

На этом подарки не закончились.

Ректор Альфонский преподнёс трехтомник Джона Локка на английском языке и графический портрет философа, а Гучков – лучшую шаль со своей фабрики для государыни и целый набор свертков с тканями для августейшей фамилии.

Мама́, вроде, шалей не носила, но маркетинговый приём Саша оценил. Сам бы так сделал.

Он оставил себе кота и первый том Локка на почитать в дороге, а остальное поручил камердинеру Кошеву.

– Вещи с нами? – на всякий случай спросил Гогель.

– Так точно, Ваше Превосходительство! – отчитался камердинер. – Все на месте.

Они сели на бархатные сиденья купе, дебаркадер, платформа и толпа провожающих поплыли назад, а в приоткрытое окно подул теплый вечерний ветер.

Вдоль дороги шумели леса с последними отцветающими рябинами и зацветающими липами, и воздух был наполнен их сладковатым ароматом, смешанным с запахом хвои и одуванчиков.

Саша откинулся на сиденье и открыл Локка. « Two Treatises of Government», — гласило название. То есть «Два трактата о правлении». Тот самый труд, за который Джон Локк считается отцом политического либерализма. Альфонский знал, чем угодить гостю.

Тут кот поднял голову, навострил уши, сказал: «Мяу!» и поскреб когтями пол в клетке.

– Как назовете, Александр Александрович? – поинтересовался Гогель.

– Генрих Киссинджер, – сказал Саша.

– «Генрих Киссинджер»? – переспросил Гогель. – Почему?

– Очевидно же, что Киссинджер, – пожал плечами Саша. – А «Генрих» – имя такое мягкое и пушистое.

– Ну-у, – протянул гувернёр.

Но возражать не стал.

Кот сказал: «Мяу» ещё раз.

И принялся непрерывно и занудно мяукать и скрести клетку.

– Погулять хочет, – предположил Саша.

Отложил отца английского либерализма и с опаской посмотрел на приоткрытое окно.

Но клетку отворил.

Генрих Киссинджер сиганул наружу и тут же оказался на спинке дивана над головой у Гогеля в опасной близости от окна. Саша бросился к ремню для поднятия рамы и успел захлопнуть проём прямо перед носом у рыжего бандита. Последний был спасен, однако о лесных ароматах пришлось забыть. В купе резко стало душно.

Пушистое существо с мягким именем, однако не успокоилось, а принялось нарезывать круги по купе, периодически путая спинки диванов с широкой генеральской грудью гувернера и Сашиной гусарской курточкой.

Потом оно оказалось у Гогеля почти на голове и принялось играть с его волосами. В следующую минуту Саше пришлось властно пресечь попытку подрать бархат сиденья, поймав разбойника.

«Валерьянкой его что ли напоили на дорогу», – подумал Саша.

– О, Господи! – отреагировал Гогель. – Александр Александрович! Лучше бы собаку завели!

– Ничего, – улыбнулся Саша. – Ему просто страшно. Стук колёс, качка, поезд. Он же раньше не ездил из Москвы в Петербург.

И погладил бандита.

Тот вырвался и забился под сиденье.

– Ничего привыкнет, – сказал Саша.

Дал ему поскучать в одиночестве, до остановки, а потом извлёк на свет божий и устроил у себя на коленях. Кот всем видом своим показывал, что делает самозваному хозяину одолжение, только что не вырывался.

Ужинали в Твери.

Саша с трудом запихнул в клетку упирающееся животное, и они вышли на платформу.

Именно недалеко от Твери, там в будущем, ему стало плохо в Сапсане, и он очнулся в Фермерском дворце.

Он живо вспомнил, как тогда поезд замедлял ход, как стало душно и на лбу выступил холодный пот. Как холодели руки и ничего не помогало, а лёгкие работали, словно вхолостую, и обивка кресла ползла вверх. Его передёрнуло от этих воспоминаний.

Ладно, не время! Что бы там не случилось, его жизнь теперь здесь.

Солнце уже село, желтая полоса заката была расчерчена силуэтами деревьев и плавно переходила в бирюзовую, а над ней стояли алые и фиолетовые длинные облака. Снова пахло хвоей, скошенной травой и вечерним туманом.

В ресторане они уселись за стол, и Саша поставил клетку поближе к себе, на пол.

– Можно что-нибудь для моего котёнка? – спросил Саша буфетчика. – Мясо, сметаны, молока?

И покосился на приоткрытую дверь.

– И дверь закрыть…

– Будет сделано, Ваше Императорское Высочество! – вытянулся во фрунт буфетчик.

Минут через пять перед клеткой появилось блюдце с молоком и второе – со сметаной.

– Дверь закрыли? – на всякий случай спросил Саша.

– Так точно! – сказал буфетчик.

Саша наклонился к клетке и с опаской открыл её.

На этот раз бешеный кот не проявил к окружающей обстановке никакого интереса.

Зато вылакал всё молоко и подчистую уничтожил сметану.

«Желудок котёнка меньше наперстка», – вспомнил Саша.

Тем временем подали кулебяку, нашпигованную чем-то сырным, мясным и рыбным.

– Мяу! – сказал Киссинджер.

И умоляюще посмотрел на хозяина.

– Генрих, а ты точно от обжорства не умрёшь? – предостерёг Саша.

– Мя! – решительно возразил кот.

Саша аккуратно поднял животное и усадил к себе на колени. Выгреб из кулебяки часть провернутого мяса и выложил себе на ладонь. Поднёс к жадному кошачьему носу.

Шершавый горячий язык прошёлся по Сашиной ладони, и внутренности кулебяки исчезли за пару секунд.

– Мяу! – сказал Киссинджер.

– Ещё? – поразился Саша. – Точно?

– Мя! – подтвердило животное.

И Саша повторил операцию потрошения кулебяки.

Вторая горсть исчезла не с меньшей скоростью, чем первая.

– Хоть бы спасибо сказал, – заметил Саша.

Кот потоптался на Сашиных коленях, пару раз повернулся вокруг своей оси, улёгся и заурчал.

– Ну, наконец-то, – вздохнул Саша.

И понадеялся добраться до Локка, ибо в купе есть свеча.

– Вам-то досталось, Александр Александрович? – спросил Гогель.

– Хлеб, – сказал Саша. – Зато почти весь.

– Может, ещё заказать?

– Да ладно! Хлеб был с мясом. И Генрих равнодушен к сыру.

– Ну, как знаете.

Раздался гудок. Киссинджер вздрогнул, вскочил на лапы и сиганул с Сашиных колен в неизвестном направлении, только звякнуло под столом блюдце, и чудом сохранившаяся капля молока пролилась на пол.

Сашин взгляд упал на дверь. Она была слегка приоткрыта.

Буфетчик бегло извинялся и крутил головой.

Саша вскочил из-за стола и бросился за пушистой тварью.

* * *

Любезные читатели!

Если вам понравилось, не забудьте подписаться и поставить лайк.

За каждые 100 лайков или 50 наград – дополнительная прода.

Обнимаю всех мысленно!

Ваш преданный автор,

Олег Волховский.

Глава 4

Тщетно, конечно. В общем зале ресторана заканчивали обед путешественники, а кота и след простыл.

Саша выскочил на улицу. Стало холоднее, над лесом зажглись первые звезды, под вокзальным навесом загорелись газовые фонари. Потянуло паровозным дымом.

Обошёл всё здание, заглянул под все скамейки, под каждое дерево и каждый куст. Под каждый стол в ресторане. И везде звал сокращенным именем: «Кис, кис, кис!»

Публика прониклась сочувствием к горю юного великого князя и присоединилась к поискам.

– Маленький такой, круглый, как шарик, рыжий, очень пушистый, – объяснял Саша волонтерам. – С зелёными глазами.

Рядом возник Гогель.

– Александр Александрович, а вы точно уверены, что хотите найти этого пирата? – спросил гувернер.

– Пропадёт один, – сказал Саша. – Собаки, холод, дождь, лошади, повозки, крыши, дикие коты. А он ручной, мягкий, теплый, домашний.

И опустился на лавочку.

Подошёл обер-кондуктор.

– Ещё минут пятнадцать можем постоять, – доложил он.

– Поезд из-за Киссинджера остановили? – спросил Саша.

– Ну, да, – улыбнулся кондуктор.

Кажется, все уже выучили сложное котовое имя.

И Саша вспомнил байку про куклу дочки любовницы Франсуа Миттерана, за которой посылали президентский самолет в Африку. И отношение к этому свободных независимых СМИ славного города Парижа.

Но бросить Киссинджера было совершенно невозможно.

Где может быть этот прожорливый бандит?

– А на кухне смотрели? – спросил Саша пространство.

– За буфетчиком пошлите! – приказал Гогель.

Явился буфетчик, и вся делегация отправилась на кухню.

Киссинджер был пойман с поличным, ибо как раз стаскивал со стола рыбину примерно вдвое больше себя. Добычу пират не бросил, а утащил в угол под разделочный стол, где уже лежала еще одна, не имея ни малейшего шанса уместиться в наперсткообразном желудке.

– Генрих! Солнце моё! – обрадовался Саша. – Нашёлся, гад!

И подхватил на руки животное, которое попыталось утащить рыбину за собой, но не удержало, и она шмякнулась на пол.

– Я тебе в Питере лучше куплю, – успокоил Саша.

Гогель тем временем смиренно открыл кошелёк и расплачивался с буфетчиком за испорченные полуфабрикаты.

В купе Саша наглухо закрыл окно и позволил Киссинджеру свернуться рядом на диване. Рыжий бандит, кажется, наконец решил подрыхнуть. И Саша даже успел прочитать несколько страниц из Локка, пока Гогель не уговорил его ложиться спать.

Утром Сашу разбудил не самый приятный запах. Собственно, Киссинджер сделал лужу и справил нужду более серьезную ровно в центре купе, прямо на ковре.

Гогель тоже проснулся, сел на диване, поморщился и посмотрел с отвращением.

– Хорошо, что на полу, – сказал Саша.

Гувернера это не утешило, а Киссинджера не реабилитировало. С полки для вещей над головой гувернера соблазнительно свисал рыжий разбойничий хвост. Гогель заметил это безобразие, и Саша понял, что дернет, не пощадит.

Встал, снял беглого кота с полки и прижал к груди. Киссинджер заурчал.

– Мне кажется, там капуста была, в кулебяке, – вспомнил Саша. – И человеческий желудок не всякий выдержит.

Пока они с Гогелем завтракали на очередной станции, лакей Митька чистил ковер в купе.

Выпустить из рук Киссинжера Саша не решился, а потому блюдце с молоком для животного стояло на столе, Саша держал кота, который лакал молоко, а камердинер Кошев – клетку наготове.

Гогель только вздыхал.

Когда поезд тормозил под дебаркадером Николаевского вокзала в Питере, Саша заметил на платформе Никсу с Зиновьевым и Володьку.

Вышел из вагона, всучил Гогелю клетку с Киссинджером и поочередно обнял братьев.

Киссинджер тут же покорил обоих.

– Какой круглый! – удивился Никса. – Как зовут?

Саша представил.

Киссинджер лениво ударил по полу клетки растолстевшим за сутки хвостом.

– Ну, ты и придумаешь! – усмехнулся брат.

– Какой пушистый! – восхитился Володя. – А погладить можно?

– Дома, – отрезал Саша. – А то улизнет.

– А кажется сонным, – усомнился Николай.

– Шифруется, – объяснил Саша.

И поведал историю ловли разбойника в Твери.

– А он Коха не сожрёт? – забеспокоился Володька.

– Надо смотреть, – сказал Саша. – И кормить. Чтобы был сытый. Ну, как вы тут без меня?

– Ты знаешь, папа́ передали, что ты в Москве учредил студенческий парламент, торговался с московскими купцами насмерть, как варшавский жид, и перекрестился в раскол.

– Ой! – сказал Саша. – Эээ… Никса, позаботишься о Киссинджере, если что?

– Конечно, – кивнул брат. – Кох давно на мне. Как там твой Склифосовский?

– Гений! Он выделил бактерию.

– Значит, есть надежда?

– Конечно, и её прибавилось. Хотя это только первый этап. Потом надо взять материал от умершей свинки и попытаться из него вырастить колонию бактерий, а потом ввести здоровому животному. И тогда наверняка. Но Демидовскую премию я буду выпрашивать для Склифосовского уже сейчас. И тайного советника – тоже.

– А лекарство?

– После того, что я сказал. Методом научного тыка. Хотя некоторые предположения у меня есть. С тобой пока всё нормально?

– Пока да. Летом всегда лучше.

Гогель с Зиновьевым немного отстали, и ветер донес шепот «Александр Александрович». Очевидно, обсуждали его.

– Отец недоволен Гогелем? – спросил Саша Николая.

– Это мягко сказано, – тихо сказал брат.

На привокзальной площади уже ждало ландо. Царские дети занимали не так много места, так что загрузились туда впятером.

Экипаж тронулся и полетел в Царское село.

Гогель был мрачен.

* * *

В том же день государь говорил с Гогелем в своем кабинете в Зубовском флигеле.

Зеленые шелковые обои, зеленый ковёр на полу. Массивный письменный стол с кожаными креслами. Над ним – портрет государыни и государевых детей.

Напротив окна – камин с зеркалом. На каминном экране – изображение собаки императора, белой с черными пятнами.

Государь Александр Николаевич за письменным столом. Протягивает руку ладонью вверх, указывая на стул.

– Садись, Григорий Федорович!

Таким тоном, что лучше бы стоять оставил.

Гогель нехотя сел.

– Благодарю, государь.

– Не справляешься ты, говорят, с Сашкой…

– Верно говорят, – вздохнул гувернер, – не справляюсь, Ваше Императорское Величество. Да и кто бы справился? Он был обычным ребенком до тринадцати с половиной лет. А потом случилось то, чего никто понять не может. Словно его телом овладел кто-то другой. Вы уж простите старого дурака, если говорю глупости. Я думаю, а справился бы я с воспитанием маленького Петра Первого в те годы, когда он только создавал свои потешные полки. И отвечаю честно, положа руку на сердце: нет, не справился бы. Куда мне!

– Только давай без этой мистики, – поморщился царь. – Мне уже все уши прожужжали про воплощения то ли Петра Алексеевича, то ли папа́. А я смотрю на него и в каждом движении узнаю прежнего Сашу. В каждой черточке он. Честный, прямой и упрямый, как стадо баранов.

– Это верно, – тихо сказал Гогель. – Это осталось. Но он стал совсем по-другому мыслить. Очень по-взрослому и при этом по-юношески радикально.

– Да, я знаю, что мой сын гений, – заметил император, – но это мой сын.

– Тут без мистики никак, государь, – продолжил Гогель. – Мистика идет с вашим сыном рука об руку и сопровождает на каждом шагу. Мне рассказывали, что, когда он встречался со студентами Московского университета, он к одному из них обратился по имени-отчеству, хотя его не представляли, а у другого угадал факультет, услышав фамилию. Какой-то Столетов. Мне фамилия ни о чем не говорит, он из купцов третьей гильдии. А Александру Александровичу сказала. Видно, какой-нибудь будущий Сперанский. Он его тут же рядом посадил и ввел в свой студенческий совет. Он туда ввел всех, чьи имена ему были знакомы. Если он действительно провидит будущее, это логично, он просто отобрал выдающихся в будущем людей. И никакой это не студенческий парламент, как болтают. Он их туда назначил.

– И объявил выборы, – заметил император.

– Думаю, просто не всех нашёл. Наверное, считает, что их выберут, и он тогда услышит имена.

– Можно было просто списки посмотреть.

Гогель пожал плечами.

– Не знаю, государь. Может, я ошибаюсь, и у него какая-то другая цель. Мне ещё рассказывали, что он просил императрицу, вашу матушку, купить для него во Франции картины какого-то никому не известного Моне. И Моне нашелся, правда, не в Париже, и ему едва восемнадцать лет. Но он действительно художник!

– Мне рассказывала Мама́, – кивнул царь. – Да, очень странно. Но Григорий Федорович, ты говоришь с чужих слов. А сам-то видел что-то необычное?

– Да. При мне Александр Александрович описал графу Строганову картину Ботичелли, и граф узнал её по описанию. Его Императорское Высочество не мог видеть эту картину, она во Флоренции, а художественных альбомов он при мне никогда в руках не держал. А в последний день он цитировал Торквиля предводителю тверского дворянства Унковскому, с которым его познакомили. Государь! В руках прежнего Александра Александровича Торквиля невозможно было представить. Если бы при мне читал Торквиля нынешний Александр Александрович, я бы не удивился. Но я не видел у него Торквиля! Да и его французский до сих пор для Торквиля слабоват. Но Унковский узнал цитату!

– Да, помню Унковского, – поморщился царь. – Либеральный предводитель либерального тверского дворянства. Засветился уже пару лет назад.

Александр Николаевич помнил его записку об освобождении крестьян, поданную зимой 1857-го. Автор высказывался за наделение крестьян землей с уплатой выкупа помещикам за счет государства. Причём крестьянине получали полное право свободного переселения.

И такова была эта записка, что её тут же опубликовал «Колокол».

– Саша знал его имя? – спросил царь.

– По-моему, нет, – задумчиво проговорил Гогель.

– Значит, не станет Сперанским, – усмехнулся император.

– Я тоже иногда узнаю его прежнего, – сказал Гогель. – Он всегда был очень добрым мальчиком. На станции в Твери у него потерялся котёнок, которого ему подарили московские купцы, так он готов был костьми лечь, чтобы его найти. Весь поезд поставил на дыбы. Он умеет повести за собой. Все пассажиры от мало до велика, от первого класса до третьего ходили по всему вокзалу и искали его кота. Он дал ему очень странное имя: Генрих Киссинджер.

– Киссинджер? – усмехнулся царь. – Остроумно.

– Думаю, не с проста. Очень похоже на имя и фамилию. Это в честь кого-то, о ком мы ничего не знаем.

Царь пожал плечами.

– А может просто пошутил.

– Не справляюсь, государь! – вздохнул Гогель. – Александр Александрович всегда найдёт способ всё сделать по-своему, несмотря ни на что. Но может это и правильно, если он видит грядущее. И не стоит ему мешать. Ваш сын способен объяснить каждый свой поступок. Он подстроил наше опоздание на поезд в субботу. Я не верю, что это было случайно. Но он объяснил, что не хотел обидеть дворянство.

– Московское дворянство трудно обидеть больше, чем оно уже обижено, – поморщился царь. – Никто так не противится эмансипации крестьян, как дворянство Московской губернии.

– Может быть, он знал об этом…

– Это не тайна.

– Он очень странно потерял память, – заметил Гогель. – Год назад он не узнавал родственников, не помнил расположение дворцов в Петергофе и комнат во дворцах, забыл немецкий, полу-забыл французский и при этом прекрасно помнил английский. Только Шау заметил одну странность: произношение. Не такое, которому он учил. Более простонародное.

– В Сашку вселился лондонский рабочий? – усмехнулся царь.

– Я этого не говорил, – возразил Гогель. – И это не соответствует всему остальному. Я помню первые дни после его болезни, когда Балинский выписал ему лауданум. Александр Александрович хотел понять, что это, и попросил меня отвести его в библиотеку, где есть энциклопедия. Дворец Коттедж он не узнал и не вспомнил, кому он принадлежит. Но был восхищён. Сказал, что это «дворец королевы эльфов». И что, исходя из архитектуры, трудно предположить других хозяев, кроме короля Оберона и королевы Титании. Может о них знать английский рабочий?

– Разве что смотрел пьесы Шекспира, – усмехнулся царь.

– Это не всё, государь, – продолжил Гогель. – Он потом упомянул Виолле-ле-Дюка, который реставрировал Парижский храм Богородицы. К стыду своему, я не сразу вспомнил, кто это. Всё-таки я солдат, а не историк искусства. А недавно в Москве в доме губернатора Строганова на столе в его библиотеке я увидел книгу на французском языке: «Толковый словарь французской архитектуры XI—XVI века». Автор: Виолле-ле-Дюк. Я даже не сразу вспомнил, откуда мне знакомо это имя.

– И что ты об этом думаешь? – спросил царь.

– Я не знаю. Даже, если он вернувшийся на землю Петр Первый, тогда почему он не помнит немецкого, которым прекрасно владел Великий Государь. Разве что, утратив часть памяти, Александр Александрович обрёл дар ясновидения.

– Он тебе что-то предсказывал?

– Нет. Зиновьеву говорил об освобождении Болгарии. Мне только рисовал схему шариковой ручки. Её недавно сделали на заводе Путилова, но большую. Он хотел маленькую, чтобы писать в тетради. Это изобретательство тоже тогда началось, после болезни.

– Я заметил, – задумчиво проговорил царь.

– Может быть, Александру Александровичу нужен такой воспитатель, как граф Строганов? – предположил Гогель. – Он при мне несколько раз смог показать Его Высочеству свой ум и эрудицию, так что Александр Александрович вынужден был признать поражение. Мне кажется, это крайне удивило вашего сына. Речь шла о западноевропейском искусстве возрождения, но Александр Александрович привык быть лучшим во всем.

– Относительно графа Строганова у меня другие планы, – заметил царь, – так что до совершеннолетия моего старшего сына, воспитателем Саши остаёшься ты. Надеюсь, до 8 сентября он не успеет устроить революцию.

– Он не устроит революцию, – сказал Гогель. – Он её не хочет.