Текст книги "Царь нигилистов 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Волховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Ваше Императорское Высочество? – несмело спросил он.

Саша улыбнулся.

– Я не очень люблю этот официоз, – сказал он, – так что можно просто по имени-отчеству.

– Брунст, конечно, хороший мастер, Ваше Императорское Высочество, – затараторил Абрам Енохович, – но вы половину заплатите за имя. А Норденштрем… вы, конечно, были у Норденштрема? Это отличный мастер, но вы две трети заплатите за имя.

– Вот мне тоже так кажется, – заметил Саша.

– А Абрам Каплун тоже умеет иголку в руках держать, Ваше Императорское Высочество. Смею заметить, не хуже Норденштрема, но за имя вы не заплатите ничего.

– И сколько без доплаты за имя? – поинтересовался Саша.

– Шестьдесят.

– О! – сказал Саша. – Звучит реалистично.

– Сейчас, сейчас, – сказал Каплун.

Исчез и материализовался вновь с карандашом в зубах, листком бумаги в руке и матерчатой портняжной лентой на шее.

Отвёл Сашу в каморку, и молниеносно снял мерку, кружась вокруг клиента, и то опускаясь на одно колено, то наклоняясь, то выпрямляясь во весь рост. И записал результаты измерения в столбик, комментируя справа налево черточками, точками и крючками языка идиш.

Когда мастер закончил свой портняжный танец, Саша взял ленту. Любопытно в каких единицах она проградуирована? Он предполагал, что в дюймах, но деления были слишком маленькими.

– Боже мой, сантиметры! – воскликнул он так, словно встретил старого друга.

– Конечно, – сказал Абрам Енохович, – она же французская. Прямо из Парижа.

Саша вернулся к своим спутникам, и тут двери ателье открылись, и в комнате появился ещё один персонаж.

Человек был невысок ростом, кряжист, стрижен под горшок и одет как мастеровой: в русскую рубаху и полотняные штаны. И даже на голове картуз. По возрасту примерно, как Абрам Енохович.

– Степа? – спросил Каплун. – Какими судьбами?

И в его голосе зазвучали недовольные нотки.

– Мимо проходил, – сказал гость. – Я слышал у тебя клиенты знатные.

– А тебе-то что?

Степа не ответил. Вместо этого он сорвал с головы картуз, поклонился в пояс и представился:

– Доронин Степан. Военный портной.

– Да какой-ты портной! – возмутился Каплун. – Ты цеховой мастер.

– Мастер, – согласился Степан, – и портняжная мастерская есть. Здесь недалеко, через дорогу. Не загляните, Ваше Императорское Высочество? Абрам – хороший мастер, слова не скажу. Но мундиры строит по полгода. Шесть месяцев! Господь Бог за шесть дней сотворил этот мир.

– А ты таки посмотри на этот мир и посмотри на мои мундиры! – возразил Абрам.

– А вы, Степан, за какое время «мундиры строите»? – спросил Саша.

– Месяц, – сказал Степан, – может даже быстрее.

– Тоже не шесть дней, – заметил Саша.

– Так я с Господом не тягаюсь!

– И почём? – улыбнулся Саша.

– Сорок рублей, – сказал Доронин. – Вместе с сукном. А ежели не понравится, то и не копеечки не заплатите, Ваше Императорское Высочество.

– Ну, кто же будет платить, если не нравится? – сказал Каплун и посмотрел на конкурента поверх очков. – И мне не заплатит.

Тогда Степан с размаху бросил картуз оземь, выпрямился и воскликнул:

– И сукно за мой счёт!

Саша глубоко задумался.

Глава 20

– Конечно сукно за счёт портного, – кивнул Абрам, – а то получается, что ты сукно испортил, а клиент платить должен?

Доронин задумался, чем бы ещё уесть конкурента, но Каплун нашёлся быстрее.

– Средняя цена на мундир у меня, конечно, 60 рублей, – сказал он. – Из-за высочайшего качества. Но всем новым клиентам сейчас скидка, так что первый мундир обойдётся в 40 рублей.

– А у меня все по 40 рублей, – заявил Степан.

Саша размышлял о том, что заказать мундир у еврея в ущерб русскому политически недальновидно. Ибо славянофильская партия сильна. С другой стороны, заказать мундир у русского вместо еврея неполиткорректно. Какой же ты нахрен либерал, если не защищаешь права меньшинств?

– В общем так, – сказал Саша. – Уговор дороже денег. С Абрамом Еноховичем мы договорились, и отступать я не собираюсь. И договорились на 60. Но и вашу мастерскую, Степан… как вас по батюшке? Посмотрю.

– Яковлевич, – с некоторым удивлением сказал Степан.

– Может, ещё закажу что, Степан Яковлевич, – добавил Саша.

«Рядом через дорогу» оказалось в нескольких кварталах. Так что пересекли в обратную сторону и Владимирский проспект, и Фонтанку.

Мастерская располагалось в подвале, и вывеска над ней отсутствовала. Вообще всё это живо напоминало мини-ателье вьетнамцев на рынке Дубровка.

Саша подумал, что немедленно потащить его обратно Анне Фёдоровне мешает только патологическое славянофильство.

Они спустились по лестнице в полутемное тесное помещение. Хозяин зажёг сальную свечу.

– Как вы здесь работаете? – подивился Саша.

– Глаз намётанный, – объяснил Степан.

С другой стороны, совсем уж бардака не было: на столе лежали отрезы тканей, сложенные относительно аккуратно, и даже присутствовала вешалка с готовыми мундирами.

Саша ещё раз окинул взглядом убогое помещение.

Сесть гостям не предложили, ибо было не на что.

– Налогов не платим? – поинтересовался Саша.

– Всё заплачу! – воскликнул Степан. – Вот те крест!

И широко перекрестился.

Саша обратил внимание, что троеперстием.

Взять портными одного еврея и второго – раскольника было бы конечно полезно для продвижения в народ идеи религиозного и национального равенства, но слишком скандально на данном уровне развития страны.

Никонианин, значит. Ну и ладно! Одной проблемой меньше.

Хотелось поддержать малый бизнес.

– Анна Фёдоровна, – сказал Саша. – Мне кажется моему мундиру лейб-гвардии Гусарского полка тоже недолго осталось. Месяц протянет, наверное, а дальше всё равно придётся менять.

В лейб-гвардии Гусарский полк Саша тоже был записан с рождения.

Мундир этот отличался особенно яркой красотой: синий с золотыми шнурами.

– Александр Александрович! – не выдержал Рихтер. – Вы хотите строить гусарский мундир? Здесь???

– А чего бы и не здесь? – проговорил Саша.

– Обшиваем господ гусар! Как же! – отреагировал Степан.

И снял с вешалки один из мундиров. И правда, гусарский. Но унтер-офицерский и полка попроще.

Качество Саша оценить не мог: во-первых, не на человеке, во-вторых, он вообще ничего не смыслил в предмете.

– Ну-у… – с сомнением протянул Оттон Борисович.

– Сорок рублей меня не устроят, – добавил Саша.

– Речь, кажется, шла об экономии? – заметил Рихтер. – Вы хотите выбросить на ветер сорок рублей!

– Я их не выброшу, – возразил Саша, – всё дерьмо за счёт Степана Яковлевича.

И он обернулся к портному.

– Так ведь?

Тот расплылся в подобострастной улыбке и с готовностью кинул.

– Ну, пойдёмте мерку снимать? – предложил Саша. – Знаете, как выглядит мундир штабс-ротмистра?

– Не извольте беспокоиться! – воскликнул Степан.

Мерку снимали за занавесочкой, что тоже напомнило рынок Дубровка. Причем вместо «парижского» сантиметра Степан орудовал длинной бумажной лентой, из которой вырезал ножницами кусочки различной формы и одному ему понятного значения.

Когда они вышли из мастерской Доронина, солнце уже было на закате, и небо приобрело коралловый оттенок, а на его фоне зажглись газовые фонари.

– Стольник за два мундира! – довольно заявил Саша. – А вы говорите: три тысячи!

– Ещё неизвестно, что они пошьют, – с сомнением заметила Анна Фёдоровна.

В конце сентября в Петербург привезли Шамиля с сыном Кази-Магома. 28 сентября Константин Николаевич принимал его у себя в Мраморном дворце. После короткого разговора водил по залам, подарил Коран и скамейку для чтения.

С императором пленный имам увиделся ещё раньше, в Чугуеве, недалеко от Харькова, куда государь заехал во время путешествия по России.

Шамиль ехал сначала верхом, под конвоем целого батальона и дивизиона драгун. Обходились с ним хорошо, даже не препятствовали мусульманам приближаться к нему и целовать руки.

Потом пересадили в экипаж.

В Чугуеве пленник попал в самый разгар царского смотра: многочисленная военная свита, блестящая обстановка. Перед государем он был бледен и дрожал. И, говорят, пал ниц. Но Александр Николаевич ободрил старика, подарил золотую шпагу, пообещал, что тот никогда не пожалеет, что сдался, и объявил, что он должен побывать в Петербурге. Окончательным местом жительства ему была назначена Калуга, куда обещали перевести и всю семью.

В Петербурге Шамиля встречали с почётным караулом, оркестром и иллюминацией, возили по балам, публиковали в газетах все его маршруты по дням и часам, спрашивали у него мнение о русских войсках и величали «Наполеоном Кавказа». Братья князя Барятинского пригласили его в театр, в свою ложу, и подарили бинокль.

Саша всячески приветствовал нежелание папа́ раскручивать маховик репрессий и его великодушие к поверженному врагу. Было бы гораздо хуже, если бы имама пытали, держали в подвале или морили голодом. Но последние эпизоды напоминали начало известной басни: «По улицам слона водили, как видно, напоказ». А бинокль прочно ассоциировался со стеклянными бусами, которыми европейцы покупают туземных владык.

Как имам стерпел театр, Саша не понимал вовсе. При власти Шамиля в Чечне и Дагестане светская музыка и песни были запрещены, ибо отвлекают от мыслей об Аллахе. Музыкантов и танцоров сажали под арест и били палками, а инструменты сжигали.

А за употребление вина полагалась смертная казнь.

Тем не менее, имам с сыном и мюридами успели посмотреть несколько балетов и оперу, так что подарок оказался небесполезным, и вскоре имам научился виртуозно обращаться с биноклем.

В конце сентября Шамиля принимали в Царском селе. Это был небольшой, скорее семейный, обед. Присутствовала мама́ с фрейлинами, Никса с Рихтером и Строгановым, Саша с Володей, Алексей и даже Тютчева с Машей и Серёжей.

С пленником был его сын Гази-Магомет (тот самый, которого здесь сплошь называли Кази-Магома) и двое, видимо, самых преданных мюридов.

Шамиль оказался высоким стариком с правильными чертами лица и умными тёмными глазами. Ему было за шестьдесят, но он не был седым, ибо красил окладистую бороду хной, отчего она была ярко-рыжей. На голове у Шамиля была белая чалма, отороченная по кругу черным каракулем. За столом пленник головной убор не снял, ибо ислам не позволяет.

Одет он был в светлую черкеску, а на поясе имел кинжал в богатых ножнах, которым, говорят, его одарили в Туле. Вкупе с самоваром с именной надписью.

Мюриды были ещё молоды, статны, имели черные агатовые глаза с маслянистым блеском и вызывали нездоровый интерес фрейлин, так что уже знали по несколько русских слов. Белые лохматые папахи они также не нашли возможным снять.

Шамиль говорил на своем наречии, так что с ним рядом сидел переводчик по фамилии Грамов, видимо, кавказский офицер. Саша потом выяснил, что это кумыкский язык – одно из наречий Дагестана.

С вилками гости управлялись с трудом. Разве, кроме Шамиля, который орудовал ею, как настоящий европеец, разве что иногда позволяя себе взять в руку куриную или баранью косточку и обглодать так, как она того заслуживает. Мюриды честно старались подхватить вилками майонез, который предательски стекал вниз и распадался на мелкие части, злились, в отчаянии бросали пыточные инструменты гяуров, брали куски мяса руками, клали в рот, со смехом переглядываясь между собой, и облизывали соус с пальцев.

В борьбе с рисом вилки помогали им не больше, и они сдавались, брали его руками и отправляли в рот.

Дамы опускали глаза, пряча улыбки, мужчины отворачивались, а Шамиль смотрел на соплеменников со снисходительною усмешкой, изредка отпуская замечания насчет их неловкости и странных свойств русских блюд.

Вина гости не пили совсем, предпочитая мёд, которые, честно говоря, тоже не совсем безалкогольный. Но не вино же! В Коране не под запретом.

Сыну Шамиля попытались предложить квас.

– Арака? – обеспокоенно спросил он.

Саша предположил, что это какая-то кавказская водка, судя по созвучию со словом «ракия».

– Нет, что вы! – возразил бывший кавказец Рихтер.

Казы-Магома долго с сомнением рассматривал жидкость на свет, пока не решился попробовать.

Поднёс стакан к губам, втянул несколько капель, поморщился, вынес окончательный вердикт: «Буза!». И больше не притронулся.

– Вам, говорят, нравится театр? – спросила мама́ пленника.

– Да, – признался Шамиль через переводчика. – Только в книгах написано, чтоб мы не ходили в такие места, где есть женщины с открытыми лицами.

И отвёл взгляд от государыни и её цветника мало того, что с открытыми лицами так ещё обнажёнными шеями и плечами.

После основных блюд подали чай, и господа мусульмане налегли на сладости.

И тут Рихтер перевёл разговор на высокие материи. Саша подозревал, что его вопрос придумал Никса, но застеснялся, а Никсу накрутил Рождественский, которого на всякий случай не позвали.

– В чём причина того, что одно и то же Существо, – начал Рихтер, – которому поклоняются и христиане, и магометане, на христиан распространило всю свою любовь, а от магометан требует лишь строгого исполнения законов?

– Оттого, – отвечал Шамиль, – что Иса ваш был очень добрый, а наш пророк был сердитый, да и народ у вас добрый, а наш – разбойники, строго надо обращаться: за всякую вину голову рубить.

И Шамиль улыбнулся и прочертил рукой по своей шее.

– Мне кажется, это не совсем так, – осторожно заметил Саша. – Я читал хадис о женщине, которая украла одеяло и которой по законам шариата должны были отрубить руку. Все просили Пророка помиловать её, но он настоял на своём и отказал в милости.

Хадисов Саша когда-то по молодости лет читал целый сборник, но запомнил только этот, поскольку он являл квинтэссенцию различий между христианской и исламской моралью.

– Конечно, – сказал имам, – законы всегда надо исполнять, даже, если сердце не хочет.

– Смысл понятен, – кивнул Саша, – но я о другом. Если арабы были до ислама настолько незлобивым народом, что попросили за эту женщину, зачем им нужен был ислам?

– На всё воля Аллаха, – сказал Шамиль, – не человеку о нём судить.

– Может быть, дело не в народе, а в учении?

Саша подумал, достаточно ли политкорректен. И не выхватит ли Шамиль дареный кинжал, защищая четь пророка. Карикатуристов из «Шарли Эбдо» за меньшее убивали.

Но имам ответил вполне спокойно.

– Учения сменяют друг друга. Так Тору сменил Инджиль, а Инджиль сменил Коран. Всему своё время.

Граммов сначала оставил «Инджиль» без перевода, а потом всё же добавил: «Евангелие».

– Учения не всегда от Бога, – заметил Саша. – Бывают и такие, что сводят с ума целые народы. Кто бы ожидал от весёлых, остроумных и немного легкомысленных французов миллионов жертв революционного террора!

Саша сомневался, что Шамиль его поймёт, но у переводчика это не вызвало трудностей.

– Да и русские не всегда благодушны, – заметил Саша. – Вам ли не знать!

– Учения не всегда от Бога, – согласился Шамиль. – Но ислам от Аллаха, и Мухаммед пророк его.

Саша задумался о проблемах мультикультурализма в Европе начала 21 века. Украинская диаспора обогатила и разнообразила культуру Канады, русская и армянская – культуру Франции, евреи – многих стран, привнеся любовь к знаниям, инициативность и предприимчивость.

Но есть то, что европейская цивилизация не может принять и переварить внутри себя. Убийства чести, казни за музыку и песни, равно как и культурные особенности полинезийского людоеда интегрируются в неё с некоторым трудом. И, честно говоря, не надо их туда интегрировать.

– Конечно, шахада не требует доказательств, – улыбнулся Саша.

– Я удивлён, что вы знаете хадисы, – заметил имам, – и что такое «шахада». Коран вы тоже читали?

– Да, – сказал Саша, – но плохо помню.

– И что вы о нём думаете?

– Я христианин, – соврал Саша, – и у меня взгляд христианина. Мне не может нравится книга, которая искажает Библию.

– Это христианское писание искажено, – сказал Шамиль.

– Оно несколько древнее ислама, – возразил Саша. – Но это не главное. Мне не нравится книга, которая вводит законодательные нормы, которые может быть и были хороши для арабов полторы тысячи лет назад, но вряд ли подойдут для современного человека. Вы сказали, что учения сменяют друг друга, но законы меняются гораздо быстрее. А в исламе закон неотделим от учения.

– Зачем менять законы, если не меняется человек? – поинтересовался Шамиль. – Хватит и тех, что написаны в книгах.

Слава Богу никто кинжала не обнажил, и смертоубийства не случилось. Шамиля ещё долго таскали по экскурсиям. Дядя Костя отвёз в Кронштадт, где показывал корабли. Потом в Павловск, в свой музей древностей, где в Турецкой комнате на стенах висели мраморные доски, снятые в крепости в Варне во время прошлой Русско-Турецкой войны.

Потом Шамиля принимали дядя Низи и дядя Миша. А Саша в очередной раз убеждался в том, что народ русский середины не знает, либо уж на виселицу, либо на пьедестал.

В начале октября Никса пригласил Сашу к себе на чай и торжественно выложил на стол очередной номер «Колокола».

– О! – сказал Саша. – Давненько Александр Иванович про меня не писал. Или там что-то другое?

– Про тебя, про тебя! – подтвердил брат.

Заметка касалась учреждения школы имени Магницкого и была вполне лестной.

'Ему все уши прожужжали, что он набрал сброд, – писал Искандер (то есть Герцен), – но Великий князь стоит твердо. Когда небезызвестный Муравьёв-вешатель подробно расписал ему, что именно за сброд, Александр Александрович его вежливо поблагодарил и сказал, что теперь будет знать, кто нуждается в помощи и кому назначить стипендию.

Кстати должны предупредить. Великий князь, возможно, не вполне понял, с кем беседовал. Муравьёв не только вешал героев Польского восстания, не только побывал в Петропавловской крепости по обвинению в причастности к делу наших мучеников свободы – декабристов. Он вышел оттуда с повышением.

О, конечно, он вспоминал потом, что назвал имена только тех, кто уже был арестован или умер, или смог уехать за границу. Но это говорил он.

Откуда тогда чин статского советника?'

– Хорошо, что папа́ не в Петербурге, – заметил Саша, дочитав, – может, остынет к возвращению.

– Твоя-то в чём вина? – спросил Никса. – Здесь больше не про тебя, а про Муравьёва.

– Моя вина в том, что мне льстит Герцен.

– Он и папа́ льстил.

– Уже нет, – вздохнул Саша. – Никса, а что сейчас в Госсовете? Ничего интересного?

К сокращению «Госсовет» брат уже привык.

– Не-а, – сказал Николай, – один банковый кризис. Всё ищут, на чём бы сэкономить, и всё получается, что на военных расходах.

– Ну, почему бы и нет? – сказал Саша. – Проблема Шамиля решена.

Саше вспомнилась одна малоизвестная песня Высоцкого. Вечером он её попытался подобрать на гитаре. Но реалии были совершенно не для 19-го века, да и текст он помнил не полностью.

Папа́ всё не возвращался. А без него с песенкой делать было нечего.

Ещё неделю спустя Саша получил письмо из Киева, от Пирогова.

Глава 21

'Мы взяли плесень из палаты, где лежат пациенты с гнойными ранами, – писал Пирогов, – пока пытаемся её вырастить. Будем испытывать бактериях, которые выделил из гноя Склифосовский.

Но говорить о результатах пока рано.

Однако у меня есть новость, которая, возможно, вас заинтересует.

11 октября в здании Киево-Подольского уездного дворянского училища мы собираемся открывать воскресную школу для взрослых, чтобы учить их грамоте и арифметике.

Это идея профессора Павлова. Обучение будет бесплатное. Учителя тоже готовы работать бесплатно. Нужно только помещение.

Школу основали 17 студентов Киевского университета святого Владимира и один студент Киевской духовной академии. Она предназначена для мальчиков из детей ремесленников и рабочего класса, не имеющих ни времени, ни средств посещать обыкновенные училища.

Я знаю, что вы мечтали о всеобщем начальном образовании и всеобщей грамотности. Нам еще до этого далеко, но пытаемся сделать шаг в эту сторону'.

В тот же вечер Саша был у Елены Павловны в Ораниенбауме. Гогель взялся сопровождать.

Она обняла внучатого племянника, Григорий Федорович поклонился и поцеловал её руку.

Саша показал письмо Пирогова.

Принцесса Свобода прочитала, посмотрела вопросительно.

– Плесень – это наши с Николаем Ивановичем дела, – объяснил он. – Пытаемся создать лекарство от… много чего. Там про школы. Я думаю, что по воскресеньям помещение школы имени Магницкого будет всё равно пустовать, и там можно открыть такую же школу.

Елена Павловна задумалась.

– Конечно, это будет очень простая публика, – признался Саша. – Может быть, даже крестьяне, не только ремесленники и рабочие. Но, наверное, не очень много. В школе Магницкого всего-то десять человек.

– Я согласна, – сказала Мадам Мишель. – Даже, если их будет сто. Но нужно разрешение попечителя учебного округа.

– Кто сейчас?

– Иван Давыдович Делянов, я могу ему написать.

– Я бы хотел с ним познакомиться, – сказал Саша. – Думаю, всё равно придётся взаимодействовать.

Елена Павловна написала попечителю записку и отправила с лакеем.

И села с гостями пить чай.

– Кто такой Делянов? – спросил Саша. – Что о нём известно?

Саша подумал о том, что хорошо бы заказывать досье сразу у Третьего отделения. Нет, ничего плохого. Но надо же понимать, что за человек, с которым ты собираешься вести дела. Он уже год занимается кустарщиной, расспрашивая знакомых. А так бы сразу папочка.

Но он оставил эту мысль при себе.

– Делянов – армянин на русской службе, – сказала Елена Павловна.

К армянам Саша относился с симпатией, как к древней христианской нации, склонной к интеллектуальной деятельности. Да и в 179-й армяне водились.

Но информации было маловато, и фамилия незнакома.

– Что окончил? – спросил Саша. – Где служил?

– Юридический факультет Московского университета, если не ошибаюсь, – сказал Гогель.

– Звучит достойно, – прокомментировал Саша.

Общая альма-матер, значит.

– Служил во Втором Отделении, – добавил Гогель.

– Кодификация законов? – поинтересовался Саша. – Под началом Сперанского?

– Точнее не знаю, – сказал гувернёр. – Но возможно. Мог застать.

– Весьма образован, – добавила Елена Павловна, – кроме немецкого, французского и латыни, знает английский.

Ответ от Делянова Саша получил только вечером: Мадам Мишель переслала его в Царское село. Попечитель писал, что очень польщён и будет безмерно счастлив принять Великого князя на следующий день в субботу 10 октября или, когда Его Императорскому Высочеству заблагорассудится.

– Утром делать визиты не вполне прилично даже для Великого князя, – поучал Гогель. – Так что лучше после двенадцати.

Попечитель жил на Невском проспекте в доме номер 40, что напротив Гостиного двора, рядом с армянской церковью Святой Екатерины. Дом был двухэтажным с высоким полуподвалом, и попечитель занимал квартиру на первом этаже.

Хозяин встретил в передней, раскланялся, пригласил на чай.

Он был невысокого роста, в возрасте папа́, но уже с обширной лысиной на голове, крупными чертами лица, большими выпуклыми глазами и типичным армянским носом. Лицо было гладко выбрито и казалось спокойным и добродушным.

– Чем обязан столь высокому вниманию, Ваше Императорское Высочество? – поинтересовался Делянов.

Саша протянул письмо Пирогова.

– Вначале там о нашем с Николаем Ивановичем медицинских делах, – объяснил Саша, – а потом о воскресной школе. Я хочу открыть такую же в помещении школы имени Магницкого. Моя тётушка Великая княгиня Елена Павловна не имеет ничего против такого использования её флигеля, но послала меня к вам за разрешением.

Делянов пробежал глазами письмо, и его лицо отразило внутреннюю борьбу. Смысл её был совершенно очевиден. С одной стороны, просьба исходила от Великого князя – четвёртого человека по статусу после государя, государыни и цесаревича. И, если послать, как бы чего не вышло. С другой стороны, дело было уж очень новым, спорным и одобренным таким неоднозначным персонажем, как периодически впадавший в немилость Пирогов. И, если не послать, как бы чего не вышло.

– Если я правильно понял, Петербургские студенты в этом не участвуют? – поинтересовался Делянов.

– Пока нет, – признался Саша.

– А кто же будет у вас преподавать?

– Я, – улыбнулся Саша.

Использовать преподавателей, которых он набрал в свою физмат школу, для обучения чтению и письму было явно нерационально: алмазами дороги мостить.

Делянов чуть не открыл рот. Гогель, ко всему привыкший, и тот посмотрел с удивлением.

– Вы? – переспросил попечитель.

– У меня не всё идеально с расстановкой ятей на правильные места, – скромно заметил Саша, – но для наших целей – это слишком высокое искусство. Букварю научить смогу. Арифметике – тем более. Так что, думаю, потяну.

Его преподавательский опыт ограничивался несколькими уроками в математическом кружке при 542-й школе при МИФИ, в бытность его студентом. Но здесь не иррациональные неравенства, которыми он тогда мучил бедных физмат школьников.

– Думаю, у студентов Киевского университета тоже не очень много учительской практики, – заметил он.

– Они несколько старше, Ваше Императорское Высочество, – сказал Делянов, – и среди них нет Великих князей.

– Не думаю, что Великих князей учат хуже, – улыбнулся Саша, – с академиком Остроградским мы как раз начали университетский курс.

– Мне кажется, вам надо сначала посоветоваться с государем, – сказал попечитель.

– По поводу школы или по поводу меня в качестве учителя?

– По поводу всего, – вздохнул Делянов.

– У папа́ много лишнего свободного времени? – поинтересовался Саша. – Он должен заниматься воскресными школами для бедных? А сами никак? Пирогов выдал разрешение. Следовательно, это в вашей компетенции.

Гогель бросил на воспитанника грозный взгляд.

– Поскольку Его Императорское Величество в отъезде, я хотел бы посоветоваться с министром Просвещения, – резюмировал Делянов.

– Хорошо, – сказал Саша, – с Ковалевским я и сам могу посоветоваться. Пошлите к нему лакея, надеюсь он не откажется меня принять.

Делянов, кажется, был смущён, но слугу послал.

Министр народного просвещения Евграф Петрович Ковалевский жил в служебной квартире в здании Министерства народного просвещения на углу Чернышевской площади и Театральной улицы. Что было куда ближе, чем от Ораниенбаума до Петербурга.

Так что лакей обернулся за четверть часа.

Ковалевский писал само собой, что безмерно счастлив, польщён, и тому подобное.

До Министерства Просвещения можно было дойти пешочком, но Саша с Гогелем всё же сели в экипаж, ибо небо было затянуто тучами и начал накрапывать депрессивный осенний дождик.

– Откуда такая странная идея учить грамоте крестьян и мастеровых? – поинтересовался Гогель.

– Что в этом странного? – удивился Саша. – Ликвидация неграмотности – важнейшая государственная задача.

– Но вы? Зачем это делать вам?

– Ну, это же очевидно, – вздохнул Саша. – У меня есть некоторая известность и авторитет, и благодаря статьям в «Колоколе», и происхождению. А это значит, что за мной пойдут другие. Сколько сейчас население России? Миллионов семьдесят? Сколько из них неграмотных? Процентов семьдесят в среднем?

– Где-то так, – кивнул Гогель. – Точнее не скажу.

– То есть миллионов пятьдесят, очень грубо, – сказал Саша. – Даже, если в школе будет по 1000 человек, нам нужно пятьдесят тысяч школ. Это минимум. И мы не собираемся платить преподавателям. То есть это чистое волонтёрство. Если в классе по 20 человек, нужно по 50 учителей на школу, ну ладно, 25, если каждый берёт по два класса. Итого миллион с четвертью преподавателей. Тут и моего авторитета не хватит.

– Тут ничьего авторитета не хватит.

– Не за один год, – сказал Саша, – но надо использовать все возможности.

– Николай Васильевич Зиновьев в сороковые годы служил директором Пажеского корпуса, – сказал Гогель. – Связи у него сохранились, так что, думаю, можно будет организовать ваше выступление перед воспитанниками.

– Пажеский корпус, – с сомнением повторил Саша. – Там же одни аристократы! Кто там пойдёт лапотников и картузников учить?

– Вы же рвётесь, Александр Александрович, – заметил Гогель.

– Я – это совсем другое дело, – возразил Саша.

– Я тоже окончил Пажеский корпус, – сказал гувернёр. – Вот и посмотрите, пойдут ли за вами.

– Вызов бросаете? – улыбнулся Саша. – Так я его принимаю.

Елена Павловна обещала познакомить с Ковалевским ещё в августе прошлого года, но Сашу сослали в кадетский лагерь, потом загрузили учёбой, потом посадили на гауптвахту – так что было совершенно не до того.

Министерство народного просвещения располагалось в жёлтом трехэтажном здании с арочными окнами на первом этаже и колоннами на втором.

Министр вежливо встретил гостей у основания мраморной парадной лестницы с пилястрами на стенах и литым металлическим ограждением. Гогель представил Ковалевского Саше.

Министру было под семьдесят, на щеках имелись довольно жидкие седые бакенбарды, а на голове – неизменная чиновная лысина.

Евграф Петрович проводил в свою квартиру и принял в гостиной, такой же классической, как всё здание. Посетителей усадили в кресла с кривыми ножками и деревянными подлокотниками.

– Давно мечтал с вами познакомиться, – сказал Саша. – О ликвидации безграмотности я говорил на одном из четвергов Елены Павловны больше года назад. Потом не возвращался к этому, зная плачевное состояние казны. Но теперь у нас есть шанс. Мне на днях пришло письмо от Николая Ивановича Пирогова. Позвольте, я прочитаю.

Министр кивнул.

И Саша прочитал часть про воскресные школы.

– Я собираюсь открыть такую же школу в помещении моей школы имени Магницкого. Никто не возражает, Елена Павловна только «за», но мне нужно разрешение начальника учебного округа. У Делянова я только что был, но он, к сожалению, решил поиграть мной в бюрократический футбол.

– Футбол? – переспросил Ковалевский.

– Английская игра в мяч, – терпеливо объяснил Саша, – где по мячу бьют ногой, чтобы передать другому игроку. В российской интерпретации это выглядит так: приходит проситель к чиновнику, чиновник пинает его словесно и отсылает к другому столоначальнику, тот – к следующему. И так, пока «мячик» не вернётся обратно.

Ковалевский усмехнулся.

– Не думаю, что Делянов хотел вас обидеть, Ваше Императорское Высочество, – сказал он, – просто Иван Давыдович довольно нерешительный человек.

– Это его личные трудности, – заметил Саша. – А мне нужен результат.

– Будет разрешение, – сказал Ковалевский. – Я сейчас ему напишу.

– Могу я в понедельник после уроков за ним заехать? – поинтересовался Саша.

– Да, – кивнул министр. – Буду ждать.

История продолжилась вечером в Царском селе. Гогель изложил проблему Зиновьеву, а Николай Васильевич нанёс визит действующему директору Пажеского корпуса Владимиру Петровичу Желтухину.

Репутация у генерала Желтухина была неплохой. Он, конечно, участвовал в подавлении польского восстания, но, вроде, никого не повесил. Более того, его самого чуть не убили.

Зато до Пажеского корпуса возглавлял 1-й Московский кадетский корпус, где отменил телесные наказания, и ни один кадет не был исключён.