Текст книги "Таверна на прокачку 6 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Это да. Мы такие! – рассмеялась Мариса, и чмокнула еще одну гусыню в клюв, – да Пуша? Га-га…

Девчонка рассмеялась – впервые за все эти страшные дни, легко и звонко, напрочь забыв про своё горе. И гуси, будто почуяв перемену в предводителе, загоготали следом, хлопая крыльями, и на тропе на минуту стало шумно и почти празднично.

– Ой, а я ведь теперь понимаю! – Марису осенило, глаза её округлились. – Как-то раз Глафира про меня плохое сказала, да еще и при всех, у колодца. Так мои гусики это не одобрили: за ней потом целый месяц бегали! Она за ворота, и они тут как тут. Вся деревня смеялась, а Глафира на них коромыслом замахивалась…

– Ах вот оно что-о! – Марфа, заплетавшая обратно поредевшую косу, всплеснула руками. – Так это твои разбойники моей куме юбку порвали⁈ Ах ты ж проныра рыжая! Да я тебе сейчас уши надеру!

Восемь гусиных шей развернулись к ней одновременно. Восемь клювов раскрылись, и по тропе прокатилось предупреждающее шипение. Мол, только дёрнись. У Марфы разом пропало всякое желание драть кому-либо уши.

– Да пошутила я, пошутила, – торопливо сказала она, пятясь. – Больно надо. Уши как уши…

– А я думала, это совпадение, – задумчиво продолжала Мариса, успокаивая стаю взмахом руки, и стая успокоилась. – Ну, или что они просто меня защищают, по-гусиному… А Ефим как-то за косички меня дёргал, давно ещё. Так гуси ему потом зад так нащипали, он неделю сесть не мог! Всё стоя делал, даже ел! – Она мстительно сощурилась. – Так ему и надо. Будет знать, как меня бросать. Я теперь своих гусиков снова на него пошлю. Каждый день посылать буду! Они ему проходу не дадут, ни к колодцу, ни к…

– Погоди, – сказал Волох. – Ошибки каждый может совершать. Главное, как к этим ошибкам относиться. Если человек тебе дорог, то надо учиться прощать. Ценится ведь сам человек, а не его ошибки. Умный человек ошибку не повторит, дурного в нём от неё не прибавится. А вот если каждую ошибку ему до смерти поминать да гусей на него посылать, то и человека потеряешь, и сама злая станешь. – Он помолчал. – Надо вместе учиться эти ошибки преодолевать. И беды преодолевать тоже вместе. И вот на эти беды злость и спускать, а на своих не надо. Вы с твоим Ефимом вон какое пережили, оба, сама рассказывала. У вас теперь общего столько, сколько у иных за всю жизнь не наберётся. Такое не выбрасывают.

Мариса смотрела на него во все глаза. Она не знала про этого человека ничего: ни кто он, ни откуда, ни почему он оказалася у Елены и сторонится деревни.

Так о прощении говорят те, кто понимает цену прощению и искуплению.

– Я подумаю, – тихо сказала она.

– Подумай, – согласился Волох.

И тут из-за орешника, с дальнего конца поляны, донеслось беспечное мурлыканье. Кто-то шёл по лесу и напевал.

На тропу, раздвинув ветки, вышел Ратибор. Бард выглядел неприлично довольным: рубаха расхристана, за ухом травинка, во взгляде разлита мечтательная нега, а походка была такая, будто под ногами у него не тропа, а облако.

– А я слышу, шум тут какой-то, гогот, – сообщил он, щурясь на солнце. – Дай, думаю, гляну, что за веселье без меня…

Тут его взгляд упал на Волоха. Потом на двух связанных воинов у его ног. Мечтательная нега испарилась мгновенно, бард подобрался.

– Вот он! – грянула Марфа. – Мой рыцарь! Мой благородный барон!

Бард вздрогнул и заозирался, отыскивая барона.

– А мне тут, представляешь, запрещали с тобой встречаться! – Марфа наступала на него, сияя. – Злодеи подосланные! Забудь, говорят, про него! Благо добрые люди злодеев отогнали, – она царственно повела рукой в сторону Волоха, гусей и связанных тел, будто хозяйка, представляющая гостям свою челядь.

– Ну привет, Марфушка моя родная, – Ратибор, сориентировавшись, раскинул руки и заулыбался. – Свет очей моих! А я как раз про тебя песню…

– Ратиборушка! – Марфа бросилась к нему и повисла на шее так, что бард охнул. – Свет ты мой ясный! На меня напали! Сказали, забыть тебя и к тебе не ходить! Но ты не бойся: я тебя никогда не брошу. Никогда-никогда! Я всегда с тобой теперь буду! – затем немелодично пропела. – Будем мы теперь с тобой вместе всегда!

– Всегда? – эхом повторил Ратибор, и улыбка его сделалась чуть менее широкой.

– Я уже всё-всё придумала! – Марфа отстранилась, держа его за плечи и глядя в глаза с пугающей нежностью. – И как детей назовём, придумала! И платье свадебное шить начала, ещё с ночи!

Бард подобрался.

– П-правда?.. – осторожно спросил он. – Уже и платье шьёшь?

– Ну конечно! Свадебное! С лентами! – Марфа спохватилась и потрогала растрёпанную косу. – Ленты вот только злодеям пошли… Ну ничего, новые сделаю, лучше прежних. Я как раз хотела тебе рассказать: платье дошью – и пойдём к старосте, договариваться, чтоб обручил нас честь по чести!

Ратибор сглотнул.

– Как ты… серьёзно ко всему подходишь, – выдавил он. – Основательно. А… а как ты, говоришь, собралась детей называть?

Спрашивать этого не следовало.

– Первенца, Ратибором, в честь тебя! Будет Ратибор Ратиборович! – Марфа принялась загибать пальцы. – Второго – Добрыней, в честь деда моего. Третьего – Соловушкой, в честь голоса твоего. А если девочка, то Зорькой, как в песне твоей, что ты мне ночью пел. Потом ещё Марфушка будет, маленькая. А шестого.

– Шестого… – ослабевшим голосом повторил бард.

– … а шестого пусть уже твоя родня называет, я не жадная! – великодушно заключила Марфа и снова стиснула его в объятиях. – Всё, милый мой! Теперь уж никуда не денешься!

– Ой как… как хорошо-то, Марфушка. Как складно у тебя выходит…– проговорил Ратибор дрожащим голосом, глядя поверх её плеча в лес. С особой тоской, как смотрит волк, оказавшийся в неволе. – Приятно знать… что я теперь за каменной стеной.

– И не сомневайся! – Марфа прижала его крепче, и в голосе её лязгнуло что-то такое, отчего даже гуси уважительно примолкли. – Никто нас теперь не разлучит. Я их всех! Да в бараний рог!

Волох, всё это время невозмутимо проверявший узлы на пленных, выпрямился. Взвалил целого на плечо, как мешок с мукой, второго ухватил за шиворот.

– Приятно оставаться, – сказал он в пространство между влюблёнными и поволок свою добычу к деревне.

Мариса, давясь смехом, поспешила следом. Стая, победно гогоча, замкнула шествие.

Последним, что она услышала с поляны, был голос Марфы, воркующий что-то про фасон рукавов, и односложные ответы барда, звучавшие всё тише и тише. А еще голос барда, который почему-то звучал как крик о помощи.

Глава 8
Кредит доверия

К деревне шли окольными путями, вдоль огородов.

Волох тащил воинов молча и, с виду, без малейших усилий. Один пленник висел у Волоха на плече, второго он волочил следом за шкирку. Поверженный воин пропахивал сапогами в земле две ровные борозды.

Оба воина уже постанывали и ворочались, приходя в себя. Один даже попытался незаметно высвободить руки, но Волох лишь усмехнулся. Хитрые узлы держали крепко.

Немного подумав, Волох решил сначала зайти к Елене. Всё равно по пути. А там, может и совета спросит, что с этими молодцами делать.

Мариса шагала следом, ведя за собой воинство гусей.

Пернатые раздувались от гордости, и то и дело догоняли поверженных врагов и щипали их за мягкие места, таким образом закрепляя свою победу.

– А почему не к старосте? – удивилась Мариса, когда узнала о планах Волоха.

– А ты уверена, что он к барону не пойдёт докладывать? – спросил Волох.

Мариса нахмурилась и замолчала.

– Вот и я о том же, – продолжил Волох. – Я пока у Елены во дворе сидел, всякого наслушался от проходящих мимо. И про барона, и про старосту…

У плетня Елениного двора им навстречу как раз вышли Павел и Елена. Они явно шли со стороны таверна и без особой горячности спорили.

– А зачем мне тебя держать. Тебе здоровому лбу работать надо, а не койку у меня пролёживать. Пора съезжать из-под надзора.

Елена, я ещё слишком болен! Неужто прогонишь меня на произвол судьбы. У меня вот тут колет. И тут. И вообще, мне велено наблюдаться!

Сейчас, впрочем, вся его хворь и шутливость испарилась в один миг, стоило ему завидеть Волоха.

Павел увидел воина. Потом два тела, которые он тащил за собой, а в довесок и Марису, идущую следом. Рука выверенным движением легла на рукоять меча. Павел инстинктивно проверил, как клинок ходит в ножнах. Он не обнажил клинок, но воздух моментально похолодел на пару градусов.

– И что это у нас тут происходит? – спросил Павел очень спокойно.

– Не то, что ты подумал, – Волох остановился и без церемоний свалил обоих пленных в траву у плетня. – Мы в лесу были. Услышали крики. Прибежали, а эти двое на бедолагу насели. Требовали от неё… – он усмехнулся без веселья, – я так и не понял до конца, чего. Говорят: чтобы она про барона забыла. Навсегда. И к нему не ходила.

Целительница окинула взглядом связанных, задержалась на бляхах, потом внимательно посмотрела на Марису. По лицу её было видно, как она о чём-то крепко думает.

– Вот, значит, как, – негромко произнесла Елена.

– Может, надо-таки дядю Сергея позвать, – сказала Мариса. – Он же староста, он…

– Нет, – Елена качнула головой. – Сергея не надо. Дядя твой человек хороший, но не стойкий, а тут дело такое, что дров наломать – раз плюнуть. Вы ведь говорили, советник этот, Айвен, человек справедливый? – она обернулась на Павла.

– Так Анатолий говорил, я сам не в курсе.

– Вот его сюда и надо пригласить. Пусть канцелярия на баронских молодцов полюбуется.

Павел ещё раз посмотрел на Волоха. Волох взгляд выдержал, даже не моргнув. Что-то Павел для себя решил, и рука его наконец оставила меч в покое.

– Я схожу, – сказал он. – Приведу его.

– А с воинами что? – спросил Волох, кивая на пленных, которые уже вовсю таращились по сторонам и, судя по лицам, очень жалели, что очнулись.

– Во двор тащи, – Елена посторонилась, пропуская его к калитке. – Вон туда, за баню, от посторонних глаз подальше. Нечего людей смущать. Насмущались уже на год вперёд.

Волох крякнул, снова взвалил на плечо свою ношу и поволок во двор. Мариса шагнула следом, и её белое воинство, гордо переваливаясь и гогоча о своих подвигах, вплыло в калитку за ней, в качестве почётного караула.

Выставить их за плетень не решилась даже Елена.

* * *

Айвен проводил взглядом Ефима и направился в свою комнату. Он прислушивался к себе с растущим недоумением.

Ему было хорошо. Не в том смысле, в каком бывает хорошо после кружки вина, а физически хорошо. Спина не ныла, ноги пружинили, голова была ясная и звонкая, как колодезная вода поутру. Плечо, застуженное ещё по пути в Дубовый Яр перестало ныть.

Сначала он списал это на беседу с подростком. Разговоры с искренними бесхитростными людьми и впрямь освежают: никто не юлит, не взвешивает слова, не пытается продать тебе ложь по цене правды. Но, пройдя несколько шагов, Айвен вынужден был признать: дело в чём-то другом.

К тому же минувшей ночью ему пришлось поработать клинком, а потом полночи трястись в седле. В его годы после таких ночей полагается скрипеть, зевать и мечтать о лежанке. Он же чувствовал себя так, словно выпил боевого зелья, хорошего, дорогого, из тех, что канцелярия выдаёт под роспись… Только вот никаких зелий он не пил. Он вообще ничего не пил и не ел со вчерашнего дня.

Кроме еды в той таверне.

Айвен замедлил шаг.

Борщ. Хлеб с корочкой. Взвар. Обычный обед, разве что до неприличия вкусный. Он ещё тогда отметил, как разгладились лица у его воинов, вечно смурных. Сначала списал на сытость, но теперь это выглядит совсем иначе.

«Интересно», – подумал Айвен, и слово это в его внутреннем словаре, имело интонацию набата.

Мысль требовала проверки и Айвен уже выстраивал план.

Раз уж выдалось бодрое время, стоило взглянуть, чем занят его милость баронет Джозеф. Не может же человек второй день подряд быть пьяным. Даже такой ничтожный человек.

У лестницы на второй этаж Петровой таверны скучали двое баронских воинов. Скучали они добросовестно: один изучал потолочную балку, второй ковырял заусенец. Мимо них Айвен прошёл так, как умел проходить только он, так что никто даже не заметил.

Воины остались наедине с балкой и заусенцем, а советник поднялся наверх и беззвучно отворил дверь баронских покоев.

Стоило заглянуть, как он увидел картину достойную масла.

Его милость баронет Джозеф, наследник рода, гроза купцов и покоритель деревень, лежал поперёк кровати, раскинув руки, как выброшенная на берег морская звезда. Один сапог был на ноге, второй стоял на столе, посреди объедков, и из него торчала пустая бутыль. Ещё две бутыли валялись на полу. В комнате стоял тяжёлый дух.

Айвен постоял у двери, разглядывая этот, во всех смыслах, натюрморт.

«Дурак ведь, – думал он без злости, почти с исследовательским интересом. – Вот честное слово, дурак. Я бы на его месте сейчас землю рыл. Проблемы бы решал, свидетелей улещивал, был бы тише воды, ниже травы: глядите, люди добрые, какой я смирный да раскаявшийся. А он что делает? Он наклюкался и валяется. Ума нет совсем».

Айвен подошёл ближе, брезгливо переступив через бутыль.

«А ведь мальчишка с ножом, пожалуй, дошёл бы до этой туши. Охрана бы не отреагировала. Вот же смешно. И может, оно бы даже и неплохо вышло, – Айвен склонил голову набок, рассматривая опухшее лицо спящего. – Хотя нет. Не надо такого скандала на землях барона Грегора. Зарезанный наследник соседа – это проблема, и разгневанный Дарий с дружиной… Сейчас не до того, и других проблем хватает. Хорошо бы, конечно, если бы этот недоносок просто умер. Но не здесь. Пусть доедет до своих земель и там, где-нибудь тихонечко помрёт, без свидетелей и желательно от естественных причин. Это дело простое, успеется».

И тут барона начало тошнить.

Прямо во сне, не приходя в сознание: тело его дёрнулось, горло заходило, и лежащий на спине Джозеф издал тот самый утробный звук, который безошибочно узнаёт всякий, кто хоть раз имел дело с перепившими.

Айвен поморщился. Потом усмехнулся.

«Ты гляди-ка. Никакой мальчишка не нужен, его милость и сам прекрасно справляется. И ведь что характерно: охрана внизу балку сторожит. Захлебнётся их сюзерен собственным ужином, а они потом будут стоять с честными глазами и клясться, что барона отравили. Злодеи отравили, не иначе. И пойдёт гулять история… на землях Грегора… – он вздохнул. – Вот же мерзость».

Двумя точными движениями советник повернул тушу на бок, подпёр свёрнутым одеялом и для верности подвинул голову к краю кровати. Барон замычал, что-то забормотал про подать и десятину и захрапел дальше – теперь уже в безопасном для жизни положении.

«Вот ведь, – Айвен вытер руки о баронскую простыню и сам себе усмехнулся. – Спасаю жизнь человеку, которого лучше бы не было вовсе. Профессиональная деформация, надо полагать. Избавляю баронство от ненужных проблем, даже когда проблема сама просится в могилу».

Выходить через дверь Айвену было лень, всё равно планировал прогуляться. А то что окно барона ведёт во двор Айвен и так знал.

Советник распахнул окно, перемахнул через подоконник и мягко, по-кошачьи, спрыгнул со второго этажа в лопухи. Разогнулся, с удовольствием потянулся всем своим бодрым телом. Надо разобраться с этой едой.

Айвен направился было прогуляться до озера, обдумать план опроса девочки да и на таверну ту еще раз поглядеть…

План рухнул на первом же шаге.

Из проулка, грохоча сапогами, вылетел Павел. Айвен даже удивился встретив молодого воина здесь. Согласно его заметкам, этот, неплохой, в общем-то, воин, осел в Дубовом Яру. Воин нёсся так, что пыль взбивалась из-под ног, увидел советника и выдохнул с разбегу:

– Господин советник! Двое воинов баронских на девушку напали! Опять!

Айвен молча, искоса взглянул вверх – на распахнутое окно второго этажа, за которым храпела причина всех местных бед.

«Вот идиот, – подумал он обречённо. – Может, вернуться-таки и прирезать поганца? Окно открыто, охрана балку сторожит… Две минуты работы. – Он позволил себе посмаковать эту мысль ровно один вдох и с сожалением отложил. – Нельзя».

«Но какова скотина: он мне с каждым часом оставляет всё меньше причин держать его живым. Я уже даже не знаю, о чём думать. Отправить его отсюда подальше, пока целый? Иначе этот глупец не угомонится, пока его не прикопают, и хорошо если не у меня на глазах».

Советник перевёл дыхание. Посмотрел на взмыленного Павла, на мирную деревенскую улицу, с которой уже вытягивали шеи первые любопытные.

– У вас тут всегда так? – сухо спросил он. – Или мне повезло?

– Да это… – Павел развёл руками, – неделя просто выдалась.

– Надо думать трезво, – сказал Айвен, непонятно к кому обращаясь: то ли к Павлу, то ли к себе, то ли к окну наверху. – Ладно, веди. Пообщаюсь с этими воинами.

* * *

Во дворе у знахарки стало людно.

У бани, притянутые спинами к столбу, сидели двое связанных. Айвен отметил и лица, знакомые по баронской изрядно побитой с утра свите, и добротные узлы из женских лент, и свежие ссадины от чего-то некрупного, но многочисленного.

Рядом стоял, скрестив руки, рослый воин со шрамом, не знакомый. На крыльце ждала знахарка, судя по всему, Елена. А у плетня, теребя рукав, стояла рыжая девочка, вокруг которой, как белый караул, расположились гуси. Штук восемь. Один, с шишкой на клюве, смотрел на Айвена так, будто прикидывал, с какой стороны удобнее начать её щипать.

– Доброго дня, господин советник, – Елена коротко поклонилась.

Мариса тоже пискнула что-то приветственное. Айвен оценил девочку одним быстрым прищуром: рост, цвет волос, зарёванные глаза, упрямый подбородок. Он ничего не сказал и лишь коротко кивнул ей в ответ. Про себя же отметил: сама, выходит, нашлась.

– Кратко и по сути, – потребовал он, взглянув на воина. – Доклад.

Доложил Волох. Действительно кратко и по сути, чем сразу заработал у советника небольшой кредит доверия:

– Были с Марисой в лесу, услышали крик, двое напали на женщину, требовали забыть про барона, обезврежены, доставлены.

Ни красок, ни оправданий, ни лишних слов.

– В лесу были? – повторил Айвен. – Вы с девочкой?

– Гуляли, – ровно сказал Волох. И, помолчав, на всякий случай уточнил: – Если спросите, кем я ей прихожусь, то никем. Девчонка утром прибежала вся в слезах. Успокоить нужно было. Вот и прошлись.

– Угу, – сказал Айвен.

Он повернулся к Марисе. Та под его взглядом попыталась стать меньше ростом, и гусиный караул недовольно зашевелился.

– А ты, случаем, не племянница ли старосты?

– П-племянница… – кивнула Мариса.

– Не уходи далеко, девочка, – попросил советник почти ласково. – Ты мне понадобишься.

И направился к связанным.

Воины у столба встретили его по-разному. Один смотрел исподлобья, набычившись. Второй, с щербиной в зубах, запылёнными сапогами, и весь искусанный гусями, глядел затравленно и часто моргал.

Айвен взял у бани чурбачок, поставил напротив и сел. Неторопливо расправил полы плаща. Помолчал, разглядывая пленных с выражением доброжелательного, ни к чему не обязывающего интереса. Молчал он долго, вдумчиво, и с каждым мгновением этой тишины воины ёрзали всё заметнее.

– Ну что, служивые, – начал он наконец, тихо и почти по-домашнему. – Давайте знакомиться. Я особый советник Тайной канцелярии. А вы у нас кто?

– Воины его милости барона Джозефа! – с вызовом ответил целый. – И ты, господин, не по чину нас вяжешь! Мы люди подневольные, служба у нас!

– Служба, – с пониманием повторил Айвен. – Это хорошо. Служба, дело святое. А расскажите-ка мне, служивые, что у вас нынче за служба была? Вот прямо сегодня, с утра.

– Дозор! – отрезал целый. – Деревню обходили! А на нас эти напали, с гусями своими…

– Дозор, – Айвен покивал. – Понимаю. А деревня, стало быть, в лесу?

– Чего?..

– Ну как же. Вас взяли в лесу, у озера. Вы деревню обходили, а нашли вас в лесу. Я и спрашиваю: деревня находится в лесу? Может, я чего-то не знаю о здешней географии, так вы поправьте, я человек приезжий.

Первый открыл рот. Закрыл. Логика вопроса была простая, как оглобля, и увернуться от неё было некуда.

– Мы… заплутали, – выдавил он, затравленно глянув в сторону Волоха.

– Заплутали, – хмыкнул Айвен. – Двое воинов в дозоре. Заплутали и вышли из деревни в лес. Бывает. Места незнакомые… А женщина?

– К-какая женщина? – воин снова посмотрел на Волоха, который не вмешивался, а затем на сослуживца.

– Которая кричала, – мягко напомнил советник. – Так кричала, что за версту слыхать было. Вы же на крик пошли, верно? Воины, дозор, женщина кричит, святое дело, помочь. Помогли?

Воины переглянулись. В переглядке этой было столько отчаяния, что Айвен едва сдерживался от улыбки.

– Мы… это… – начал шепелявый. – Мы поговорить хотели…

– Поговорить, – кивнул Айвен. – Замечательно. О чём же?

– Ну… о разном… Служба дело такое, порой и с женщинами хочется парой слов перекинуться, – добавил щербатый, взглянув в сторону Марисы.

– О разном. С незнакомой женщиной. В лесу. Вдвоём. При мечах, – советник раскладывал слова по порядку. – А скажите мне, служивые, вот что. Женщина эта потом сказала занятную вещь: вы ей велели забыть про барона. Крепко велели, с угрозами. И вот тут я, честно сказать, растерялся. Помогите мне, люди вы военные, в приказах разбираетесь. Приказ: «Велеть бабе забыть про его милость» у вас откуда взялся? Сам барон отдал?

– Никак нет! – слишком быстро сказал первый тот, что поцелее.

– Не-е-е, барон нам вообще ничего не говорил, – замотал головой щербатый.

– Нет, значит, – откликнулся Айвен. – Стало быть, не барон. Кто же? Десятник ваш? Или, может, вы сами придумали?

Молчание. Шепелявый смотрел в землю так, будто хотел в неё закопаться.

– Понимаете, в чём беда, служивые, – Айвен чуть подался вперёд, и голос его стал ещё тише, доверительнее, отчего воинов ощутимо передёрнуло. – Любой ваш ответ нехорош. Если приказ отдал барон, у него будут серьёзные проблемы, ну и вам потом прилетит за длинные языки. Если эту затею вы придумали сами – то дело иначе выглядит. Вы двое, напали в лесу на женщину – и тогда вы просто разбойники. А с разбойниками разговор короткий. Здесь даже я не понадоблюсь, местные вас и так вздёрнут. Вот и выходит: либо вы топите господина, либо себя. Не торопитесь, подумайте. Я подожду. Времени у меня, – он неспешно огляделся, – немного точно есть.

И он замолчал, сложив руки, с видом человека, устроившегося ждать всерьёз и надолго.

Воины ломались беззвучно.

– Его милость… – сипло начал тот, что поцелее и облизнул губы. – Его милость сказали… найти рыжую и… объяснить, чтоб язык за зубами… А мы не знали, что их две в деревне! Рыжих! Мы ж не разбойники, господин советник, мы подневольные, нам велели…

– Вот, – удовлетворённо сказал Айвен. – Вот теперь пошёл разговор.

Разговор шёл ещё с четверть часа. Советник спрашивал негромко, вразнобой, о мелочах: когда именно велели, какими словами, кто ещё слышал, что обещали за исполнение. Воины, раз надломившись, сыпали уже наперебой, топя друг друга и его милость с особым усердием людей. Айвен вразрез с привычкой, ничего не записывал. Ему и так всё было ясно. Подобных ситуаций, он за свою жизнь навидался даже слишком много.

Когда вопросы иссякли, Айвен поднялся.

– Надо бы вас подержать где-то, до разбирательства, – он повернулся к Елене, – А у вас погреба случаем нет?

– Погреб у меня хороший, – сообщила целительница деловито. – Глубокий, сухой, с крепкой дверью.

– Можно этих молодчиков туда посадить? – спросил Айвен.

– Справимся, – кивнул Волох, после того как Елена кивнула.

– Как можно⁈ – взвился целый. – Мы же!.. Мы же воины его милости! Нас искать будут! Барон вас за такое!..

– У вас есть выбор, – перебил Айвен, не повышая голоса, и от этого голоса воин осёкся на полуслове. Советник встал с чурбачка, отряхнул плащ и посмотрел на связанных сверху вниз. – Либо вы тихо посидите в погребе, сколько потребуется, а потом целыми и невредимыми вернётесь к своему господину. Либо вы сегодня доблестно погибнете. Скажем… защищая слабую девушку от дикого зверя. Красивая смерть, барон всплакнёт, деревня поставит камень в вашу память. Выбирайте сами. Мне, честно говоря, всё равно: и то и другое меня одинаково устраивает.

Воины посмотрели на него. Потом друг на друга. Потом почему-то на гусей.

– Да мы что, – просипел целый. – Мы ничего… Мы посидим… не развалимся…

– Разумный выбор, – одобрил Айвен.

Волох молча поднял обоих за шиворот, как котят, и повёл к погребу. Елена пошла вперёд, отпирать дверь. Хлопнула тяжёлая крышка, лязгнул засов, и во дворе сразу стало чище.

Айвен же повернулся к Марисе. Девочка всё это время простояла у плетня, наблюдая за допросом круглыми глазами, и с явным любопытством.

– А теперь, – сказал Айвен, – идём, поговорим. У меня к тебе накопилось много вопросов.

Мариса побледнела. Гуси, почуяв настроение предводителя, набычились и начали расправлять крылья.

– Есть ли ей чего опасаться? – спокойно спросил Волох, возникая рядом с девчонкой. Спросил без нажима, но встал он при этом так, что между советником и девочкой оказалось его плечо.

Айвен смерил его долгим взглядом.

– Вы так шутите? – осведомился он.

– Простите, – сказал Волох и отступил.

Айвен снова повернулся к Марисе, и лицо его неуловимо переменилось: жёсткие складки разгладились, и на девочку глянул усталый, добродушный человек, чем-то похожий на её дядю. – Не бойся, горе луковое. Вопросы у меня скучные, а сам я, говорят, справедливый. Пойдём вон, на лавочку. И охрану свою можешь взять и пернатую, и косматую, – он подмигнул Волоху.

И Мариса, сама себе удивляясь, вдруг перестала бояться. Вообще всего.

* * *

С того самого момента, как я вернулся в зал, я воевал на кухне. Вернее, разбирал последствия боевых действий.

Началось всё с того, что я вернулся с заднего двора, после спарринга с Николаем. Весь довольный, в каменной пыли и с гудящими от тренировок руками. И ещё от двери я почуял неладное.

На кухне явно пахло неправильно.

У печи обнаружилась немая сцена. Анатолий с виноватым видом делал вид, что очень занят нарезкой лука. А Генка стоял над горшком, держал в руке ложку и как раз пробовал её содержимое. По мере пробы лицо его проходило все стадии: надежду, сомнение, отрицание, сморщенное отвращение и, наконец, глубокую работу мысли.

– Наверное, в шаурме по-другому вкус будет, – с надеждой сообщил он сам себе.

– Даже не вздумай, – рявкнул я.

Генка подпрыгнул. Горшок был спасён чудом.

– А теперь осторожно положи ложку на стол, – сказал я тоном сапёра, – и отойди на три шага.

Генка положил и отошёл даже на четыре.

Я подошёл к горшку и заглянул внутрь. М-да. Внутри плескалось нечто белёсое, жидкое, как вода после мытья посуды, с одинокими островками не растёртого чеснока. Я зачерпнул, попробовал самым кончиком языка. И мои вкусовые рецепторы подали коллективную жалобу. Соль. Очень много соли, и вода.

– Докладывайте, – вздохнул я.

Оказалось, соус для шаурмы закончился час назад: народ сегодня сметал её так, будто завтра запретят. Генка сунулся было к котелку у окна, где отстаивался мой соус, но вспомнил строгий наказ: котелок не трогать! И наказ этот исполнил свято. А поскольку заказы шли, парень принял единственное доступное четырнадцатилетнему стратегу решение: сделать соус самому. Он же сто раз видел, как я делаю. Чего там уметь: сметана, чеснок, соль, травки.

Итог самодеятельности плескался в горшке мутной жижей. Половина, судя по свежезамытому полу и мокрому фартуку, была расплёскана в процессе.

– Я это… – Генка шмыгнул носом. – Я как ты делал. Только оно почему-то не такое.

– Потому что соль кладут щепотью, а сыпят ложками, – сказал я. – И сметану не разводят водой. А котелок-то вы чего не взяли? Там же соуса полно.

– Так ты же сам не велел! – Генка вытаращился на меня с искренним возмущением. – Сказал: котелок не трогать! Мы и не трогали!

Я открыл рот, закрыл. Крыть было нечем: говорил. Слово в слово.

– Каюсь, – признал я. – Мой промах. Только я ведь другое имел в виду. Я же боялся, что опять съедите в прикуску с лавашом. Он же, зараза, такой, что его хочется ещё и ещё, я вас знаю… В общем, так: этот соус для дела, берите сколько нужно. А это, – я кивнул на генкино творение, – вылей.

Генка просиял и умчался с горшком наперевес.

Анатолий крякнул и вернулся к луку, а я вымыл руки, повязал фартук и с наслаждением взялся за готовку: за час без кухни у меня соскучились руки.

И вот даже на пороге смерти, я с удовольствием берусь за готовку. Всё же это дело всей моей жизни.

Соус я поставил новый, с запасом, с расчётом на генкин аппетит. Замесил тесто для будущей партии лавашей. А между делами собрал поднос: борщ, ещё дымящийся, ломоть свежего хлеба и котлетень.

Надо было отнести Виктору, а то его с завтрака не кормили.

Тавернщик из Дубового Яра лежал на своей лавке у окна, отвернувшись к стене, и по слишком ровному дыханию было понятно: не спит, а лишь делает вид. Я поставил поднос на табурет рядом.

– Обед, – сказал я.

– Не просил, – буркнул Виктор в стену.

– А я не спрашивал. Елена велела тебя кормить, а с ней спорить себе дороже. Так что претензии к целительнице.

Он всё-таки повернулся. Оглядел поднос так, точно я принёс ему живую жабу. Фыркнул.

– Борщ, значит. Красный этот ваш. Из-за которого вся деревня, будто умом тронулась.

– Он самый. Можешь не есть, дело хозяйское. Только учти: остынет, станет ещё вкуснее, и тогда устоять будет совсем невозможно. Сто раз проверено.

Виктор ещё немного посверлил взглядом миску, потом меня, потом снова миску. Гордость боролась в нём с голодом, а голод у человека после сильных ранений, требовал ресурсов на заживление. Он сел, морщась и придерживая бок, взял ложку с видом человека, делающего мне огромное одолжение, и зачерпнул.

Я нарочно отвернулся и стал протирать соседний стол. Есть под чужим взглядом никто не любит, а уж такие, как Виктор, тем более.

За спиной было тихо. Ложка стукнула о дно. Потом я не поверил ушам: по миске зашкрябала корочка хлеба, собирая остатки. Котлетень исчез вовсе без единого звука, будто его и не было.

– Сносно, – прохрипел Виктор, когда я подошёл забрать поднос. Миска была такая чистая, что хоть обратно в шкаф ставь. – Жирновато только. И перца много.

– Учту, – серьёзно кивнул я.

Он глянул на меня исподлобья и мне на секунду показалось, что в углу его разбитого рта что-то дрогнуло. Не улыбка, конечно, но уже неплохо. Виктор глядел на меня с задумчивостью, и суровой, хмурой тоской.

Я забрал поднос и пошёл к кухне. Уже у рабочего стола услышал тихое, сказанное в сторону окна, будто и не мне вовсе:

– Спасибо.

От автора

На завтра возьму выходной. До вторника!