Текст книги "Таверна на прокачку 6 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Терапия. Дешёвая, вкусная и без побочных эффектов.

Оставалось решить, что именно готовить.

Стоило войти в зал, как тут же натолкнулся на пристальный взгляд Владислава.

Толстяк ждал меня, и палитра чувств на его лице была очень обширна. От пародии на Нику, что жаждала вкусняшек и делала очень жалостливые глаза, до… той же Ники, которая требовала вкусняхи прямо сейчас и поживее.

– О, Макс, а завтрак-то когда будет?

Глава 19
Запас

Я смотрел на Владислава. Владислав смотрел на меня. А сквозь его глаза, на меня уставился нечеловеческий голод и жажда вкусняшек.

Появился же этот ненасытный толстячок на мою голову. Но я не жаловался. Меня радует, когда людям нравится моя еда. И даже почти не пугает подобный фанатизм.

Владислав, не сводя с меня жадного взгляда, потянул носом, и лицо его приняло выражение легавой, взявшей след.

– Так, – сказал он, усаживаясь за свой стол. – Пахнет чем-то новым. Я, между прочим, вчера собирался устроить скандал.

– По какому поводу? – спросил тут же навостривший уши Николай.

– У вас что, кроме бургеров и шаурмы, ничего больше нету, что ли⁈ – Владислав требовательно хлопнул ладонью по столу, но беззлобно, скорее чтобы обозначить серьёзность вопроса. – Который день одно и то же! Ну-ка давайте что-то новое! Супы у вас вкусные были, я помню. А про один даже балладу сочинили, но я его так и не попробовал.

Эх. Явился и удивляй его.

Но решение пришло само, оно появилось в дверях.

– Дядя Макс!

В зал влетел Егорка.

Я его, признаться, не сразу узнал. Тот Егорка, которого я видел у Петровой таверны, был бледный, зажатый мальчишка, вечно вжимавшийся в угол и затравленно смотревший на отца снизу вверх. Он тогда даже говорил вполголоса.

А тут влетел, как ядро. Загорелый, чумазый, со свежей царапиной на щеке и с горшком, который держал обеими руками, прижимая к животу.

С парнем произошла кардинальная трансформация.

– Вот! – он бухнул горшок на стойку. – Это вам! От дяди Тихона! Ну, то есть от пчёл. Ну, то есть я сам качал!

– Сам? – я подошёл к нему, улыбаясь, игнорируя требовательный взгляд Владислава.

– Сам, конечно, у дяди Тихона спросите! – Егорка расправил плечи. – Ну, дядя Тихон рамки доставал, а я дымарь держал и качал! Там знаете как? Рамку в бочку ставишь, ручку крутишь, и мёд сам по стенкам стекает! А пчёлы, они не злые совсем, они просто не любят, когда резко. Дядя Тихон говорит: с пчелой надо, как с бабой, спокойно и без резких движений, а то…

Он осёкся и покраснел.

– Это я не должен был повторять.

– Считай, я ничего не слышал, – согласился я.

Мальчишку прорвало на добрых пять минут. Я слушал про то, что у Тихона восемнадцать ульев и у каждого своё имя, а самый злой зовётся Кузьмой. Про то, что мёд бывает разный, потому что пчёлы летают на разные цветы, и с гречихи он тёмный, а с липы светлый и духовитый. Про то, что Тихон обещал ему к осени свой собственный улей организовать. Про то, что в землянке холодно спать, зато слышно, как сова кричит.

Парень рассказывал без умолку и светился от счастья.

Я смотрел на этого пацана и думал, что староста Сергей, при всей его трусости и мягкотелости, за последнюю неделю сделал по крайней мере одно безусловно хорошее дело.

– А ещё мамка вчера приходила, – сказал Егорка уже тише. – Плакала. Сказала, теперь у нас с ней всё по-другому будет. И что она к дяде Тихону тоже проситься станет, помогать по хозяйству. – Он поднял на меня глаза. – Дядя Макс, а это правда, что батьку из деревни выгнали?

– Правда, – поморщившись, сказал я.

Егорка помолчал.

Я снял с горшка тряпицу.

Мёд был густой, светлый, чуть мутноватый, и когда я наклонил горшок, то густая масса пошла по стенке медленной, ленивой волной. Из горшка пахло липой, разогретым воском и летом.

И вот тут у меня появилась идея, чем удивить Владислава.

Мёд. Сковорода, новая, с ровным толстым дном, на которой я ещё ничего толком не жарил. Молоко у нас есть. Яйца есть. Мука есть.

И копчёный лещ одуряюще пахнет на столе.

– Егорка, – сказал я. – Останешься на завтрак?

– А можно?

– Нужно. Ты у меня будешь главным по мёду.

Затем я повернулся к Владиславу, который ловил каждое моё слово.

– Сегодня будут блины, – объявил я.

– Блины? – поскучнел Владислав.

– Таких вы еще не пробовали, – рассмеялся я и взялся за работу.

Блины я любил, но ни разу не делал их с тех пор, как оказался здесь. Хотя с утра, это самое милое дело. Не хуже омлета. Просто было не из чего и не на чем.

– Это почему я раньше такой злой был? – пробормотал я, – а потому что у меня сковороды не было. А теперь у меня еще и коптильня есть, так теперь я вас вообще с ума сведу.

Пока сковорода раскалялась, я забросил травы и ягоды в котёл, и поставил вариться взвар.

Тесто я замесил жидкое, почти как сливки: мука, яйца, молоко пополам с водой, щепоть соли, ложка мёда и, последним, уже в самом конце, ложка растопленного масла прямо в тесто. Это фокус, который знает каждый повар и не знает почти никто дома: масло в тесте, а не только на сковороде. Тогда блин не липнет и получается эластичным.

Дал тесту постоять, чтобы мука набухла. Потом брызнул на сковороду воду, проверяя, как она раскалилась. Вода злобно зашипела, давая понять, что жар как надо.

Первый блин, как ему и положено по всем законам мироздания, вышел комом. Точнее, лохмотьями: сковорода была недостаточно горячей, и он порвался при попытке перевернуть. Я его молча съел, чтобы не позориться.

Второй пошёл лучше.

Третий был идеален.

Я поймал блинный ритм, когда рука сама льёт нужное количество и крутит сковородой, распределяя тесто по кругу. Тонкий, почти прозрачный на просвет, с кружевными дырочками и румяными пятнами по краю. Я подцепил его лопаткой, подкинул, поймал на другую сторону, подержал десять секунд и сбросил на блюдо.

К пятому блину на кухне собрались зрители.

Генка, пришедший спросить про воду, забыл, зачем пришёл. Николай встал в дверях, вытирая руки. Ефим со Степаном возникли из ниоткуда и, затаившись, наблюдали за каждым моим движением. Егорка занял пост у горшка с мёдом и грозно поглядывал на конкурентов.

– Это чего? – тихо спросил Генка.

– Блины, не видишь чтоль, – со значением ответил Егорка.

– А чего они такие… тонкие?

– В этом весь смысл, – со смехом ответил я и сбросил на блюдо очередной, круглый, как солнышко, блин. – Толстый блин – это оладья. Оладья тоже хорошая штука, но это другое блюдо и другой разговор.

Стопка росла. Я смазывал каждый блин маслом – тонко, кисточкой из перьев, – и они ложились друг на друга, глянцевые, тёплые, пахнущие так, что у Степана, по-моему, началось слюноотделение павловского типа.

– Ну когда уже ты мне подашь угощение? – тихонько заскулил Владислав. Казалось, еще чуть-чуть и он начнёт грызть столешницу.

– Терпение, мой друг, – по мефистофелевски рассмеялся я.

А потом я стал собирать композицию для подачи.

Первая простая. Блин полить мёдом, свернуть треугольником. Классика от всех бабушек, к которой не придерёшься.

Вторую тарелку сделал с ягодами. У нас была земляника, которую вчера принесла Глафира: её я слегка размял с ложкой мёда, чтобы дала сок.

А третья тарелка, та, ради которой всё и затевалось.

Я разобрал копчёного леща на филе, выбрал все кости. Работа муторная, но важная. У леща кости острые, если вопьётся в десну или в щёку, мало не покажется. Разложил золотистые пласты на тарелке. Рядом поставил соус: сметана, укроп, чуть чеснока, капля кислинки от щавеля, потому что лимонов тут нет и в помине.

На блин ложку соуса, и хорошенько размазать. Сверху – куски копчёной рыбы. Свернуть рулетом и разрезать наискось на три части.

Я посмотрел на получившееся и понял, что соскучился по такой работе. Не просто накормить сорок человек, а сделать это красиво. Так, чтобы люди теряли дар речи от одного только вида, а потом, попробовав, и вовсе уходили сознанием куда-то далеко, в мир наслаждений.

Создано новое изысканное блюдо: блины с копчёным лещём и сметанным соусом.

Уровень вашей таверны повышен.

Знаю, знаю. Спасибо, что напомнила.

Давно я не следил за прогрессом таверны. И пускай она сейчас совсем не в приоритете, надо будет уделить ей внимание. Вдруг там нечто такое, что удивит меня.

– Ну что там, Макс, ты вроде блины обещал? – раздался жалобны голос из-за стола для почётных гостей.

– Обещал, – согласился я, – и слово держу.

Я сам вышел из-за рабочего стола и с гордым видом поставил перед Владиславом блюдо.

– Вот, скромные блины, для самых лучших гостей, – невозмутимо объявил я, игнорируя полный предвкушения взгляд Владислава. Казалось, он сейчас подавится слюной, и только приличия удерживали его от того, чтобы наброситься скорее на угощение.

Владислав посмотрел на стопку тонких, кружевных блинов. Потом на горшок с мёдом. Потом на тарелку с земляникой. Потом на разрезанные наискось рулетики с золотистой рыбой внутри.

Потом он очень аккуратно положил руки на стол.

– Я сдаюсь. Да как это есть? Объясняй! – взмолился он.

– Слева направо, – я подвинул тарелки. – Первое, – я чуть подтолкнул рулетики, – блин с копчёной рыбой и сметанным соусом. Дальше, блин с мёдом. Мёд местный, липовый, сегодня утром качанный, – я подмигнул зардевшемуся Егорке. Третий, завершающий, чтобы осталось правильное послевкусие: с земляникой.

– Учи меня ещё, – проворчал Владислав и взял рыбный.

Откусил и замер.

И ведь у него каждый раз такое лицо, будто он обрёл откровение. Он замер на миг, руки застыли на уровне лица. Губы перемазанные в лещином жире медленно растянулись в блаженной улыбке. Он на пару секунд как будто ушёл куда-то внутрь себя, проверить, не приснилось ли ему это.

Потом он медленно положил надкушенный рулетик на тарелку. И посмотрел на меня почти с укоризной.

– Ты, парень, никак не успокоишься, – сказал он трагически. – Я ведь не всерьёз, можно было сделать что-то просто другое. Но ты перещеголял все свои шедевры! А я-то уж думал, мне некуда удивляться… Побереги моё слабое сердце! Оно у меня одно! И желудок только один. А это ужасно трагично. У моей способности удивляться снижен запас прочности! Я уже пережил твой борщ, твои котлетни и эту твою… шаверму. Я думал, всё, потолок. Куда уж дальше.

– Простите, не хотел вас расстраивать, – невинно сказал я. – не думал, что вы будете так недовольны.

– недоволен⁈ – Владислав схватил второй кусок. – Да я, если бы мог, женился бы на этой рыбе! Мягкая, дымная, а сметана эта кисленькая всё вытягивает, и блин ещё тёплый… – он прожевал и махнул рукой.

– Генка, принеси кружку с взваром, чтобы сладкое запивать, он уже должен был завариться, – позвал я.

– Будет сделано! – отчеканил мой верный помощник.

– Да, неси взвара! – утерев скупую слезу, кивнул Владислав. – И ещё блинов! И мёду не жалей!

– Это Егоркин мёд, – сказал я. – Он тут главный по мёду.

Владислав повернулся и обнаружил у стойки мальчишку, который вытянулся в струнку.

– Твой мёд, отрок?

– Мой! – пискнул Егорка, но, встретившись взглядом с Владиславом, решил, что лучше уточнить. – Ну, то есть пчелиный. Я его только качал!

– Отличная работа, – торжественно сказал толстяк. – Держи.

И протянул ему серебрушку.

Егорка взял монету так, точно ему вручили баронскую грамоту, и со счастливым выражением вылетел из таверны.

* * *

Народ повалил через четверть часа, и следующий час я не отходил от рабочего места.

Блины уходили влёт: я жарил, Генка носил, Ефим со Степаном разносили мёд и соусы и получили первый в жизни производственный выговор за то, что попытались попробовать соус пальцем. Стопка на блюде не успевала расти.

А когда ажиотаж схлынул, во двор въехали три телеги, гружёные под завязку и накрытые рогожей. С первой уже слезал, кряхтя и растирая поясницу, знакомый пузатый купец.

– Борис! – обрадовался Владислав. – Наконец-то! Я уж думал, ты сбежал с моими деньгами.

– С твоими деньгами далеко не убежишь, – проворчал Борис. – Ты ж их считаешь до медяка… Ну что, принимайте!

Мы вышли во двор.

С телег сгружали мешки с зерном и мукой, корзины с луком и репой, головы сыра, соль, круги воска, битую птицу, бочонки. Два освежёванных бараньих бока. Мешок сушёных грибов размером с меня. Николай ходил вокруг всего этого с лицом человека, который не понимает, во сне это или наяву.

– Погоди, – сказал он наконец. – Погоди, Владислав. С чего это всё? Мне за столько нечем платить! У меня таких денег отродясь не было!

– Это мои инвестиции, – спокойно сказал Владислав.

– Чего?

– Вложения, – перевёл я.

– И сколько мы тебе за это будем должны? – Николай явно приготовился к худшему.

– Пока ничего, – Владислав отмахнулся. – Потом разберёмся.

И вот тут я встрял.

– Нет уж, – сказал я. – Давай сразу решать, что мы должны. А то потом ты цену озвучишь и окажется, что мы всю таверну тебе задолжали и себя в рабство продали.

В воздухе повисла пауза.

Николай посмотрел на меня с ужасом, Борис с интересом.

А Владислав расплылся в улыбке.

Он вмиг стал шире и довольнее, и в маленьких глазках заплясали те самые хитрые огоньки.

– О! – сказал он с наслаждением. – Хватка есть. Я, признаться, ждал, кто из вас двоих спросит первым, – Он потёр ладони. – Эта партия считай в дар. Вернее, в благодарность за твои угощения. А потом, когда здесь все разбирательства закончатся, тогда и обсудим дела. Самому не терпится скорее взяться и поглядеть, что мы с тобой можем сделать интересного.

– Договорились, – кивнул я, не сводя взгляда с Владислава.

Николай лишь покивал.

– Ну тогда пошли смотреть покупки, – Владислав поманил меня к последней телеге. – Заодно скажешь, что тебе нужно больше всего, чтобы ты и дальше готовил свои чудесные блюда. Сколько там тебе круп надо было? Хочу, чтобы ты меня и дальше удивлял.

– Не зря же ты меня отправлял с задачей выкупить всё съестное в округе и загрузить здесь склады, – расхохотался Борис.

Мы полезли разбирать продукты.

Я щупал мясо, нюхал муку, проверял на просвет крупу, отбраковал два подпорченных круга сыра и один мешок отсыревшего зерна, чем заслужил у Бориса уважительный кивок. Владислав ходил следом и азартно спрашивал, что из чего получится, а получив ответ, немедленно требовал это приготовить.

А потом с третьей телеги мы сняли четыре ящика.

Я сначала не понял, что это. Обычные деревянные ящики в рост от земли до пояса, окованные железом, с плотно пригнанными крышками. Но, когда с них стянули рогожу, по бокам проступили узоры.

Руны.

Тонкие, витые, врезанные прямо в дерево и залитые чем-то тёмным. От ящиков ощутимо тянуло холодом. Я подошёл ближе и почувствовал, что воздух вокруг них другой, плотный, зимний.

– Ящики заморозки, – довольно сказал Борис. – Насилу нашёл.

Я откинул крышку.

Изнутри пахнуло ледником. Стенки были подёрнуты инеем, и мой выдох повис в ящике белым облачком.

Такие я видел у Виктора в Дубовом Яру. Один, маленький, в котором он держал мясо, и он им страшно гордился. Я тогда ещё подумал, что это здешний аналог холодильника. А уже здесь мучался фантазиями о том, как бы было хорошо, если бы такой стоял у меня.

Теперь их было четыре.

– Николай, – сказал я, и голос у меня, кажется, дрогнул. – Ты понимаешь, что это?

– Ящики? – пожал он плечами, всё ещё настороженно поглядывая на Владислава.

– Это конец нашим потерям, – я захлопнул крышку. – Мы теперь можем закупать мясо впрок и не бояться, что оно пропадёт за два дня. Можем делать заготовки на неделю вперёд. Можем держать рыбу. Можем… – я осёкся, потому что перед глазами уже разворачивалось меню на месяц. – Можем всё.

– Ага, – Владислав удовлетворённо покивал. – Вот такое выражение лица я и хотел увидеть. Чую, дело у нас пойдёт.

Глава 20
Изменения

Егорка нёсся по деревне так, что собаки не успевали залаять.

В кулаке у него была зажата монета. И кулак он сжимал так, что костяшки пальцев побелели.

Мальчишка пролетел мимо колодца, срезал через огород Глафиры, получил вслед что-то про «оглоушенного» и помчался к таверне. К бывшей отцовской таверне.

Он затормозил у крыльца, вдруг оробев. Дом стоял тот же самый, с тем же кривоватым коньком и той же выщербленной ступенькой, о которую он всё детство сбивал пальцы на ногах. Только двери были распахнуты настежь, все три окна открыты, и изнутри доносился стук.

Мать выбивала половики.

Она вытащила их во двор, перекинула через жердь и размашисто лупила выбивалкой, будто вымещала всё накопившееся за последние годы зло.

Пыль стояла столбом. Рукава были закатаны до локтей, платок съехал на затылок, и Егорка не сразу узнал её: он привык, что мать двигается тихо, бочком, будто извиняется только за то, что занимает место.

– Мам!

Дарья обернулась и выронила выбивалку.

– Что Егорушка! – обеспокоенно поглядела она на запыхавшегося сына, и с опаской поглядела ему за спину, будто ожидала, что во двор вальяжной походкой войдёт её уже бывший муж.

Но кроме сына, во двор никто не вошёл.

Женщина обняла сына, крепко прижав к себе. А он уткнулся носом ей куда-то в плечо. Пахло от неё щёлоком, потом и дымом.

– Мам, ты чего… – он вывернулся. – Ты плачешь, что ли?

– Пыль, – сказала Дарья и вытерла лицо тыльной стороной ладони. – Пыль в глаза попала.

Егорка посмотрел на распахнутые двери.

– А батька не являлся? – спросил он опасливо. Дарья еще вчера рассказала сыну о том, что отец ушёл и больше не вернётся.

Ночь она провела там, у землянки Тихона, потому что домой идти было немыслимо, а сын спал в двух шагах, и от этого впервые за много лет было спокойно. Она не стала рассказывать, как подходила к дому и у самой калитки поняла, что боится войти. И как увидела: у крыльца стоят двое воинов в сером, а между ними Пётр с двумя узлами, и один из воинов спокойно, без всякого нажима говорит:

«А вот этот оставь. Это не твоё теперь».

И Пётр, красный, задыхающийся от бешенства, разворачивал узел, вынимал оттуда медный котёл и ставил на землю. Потом ещё раз, уже с отрезом сукна. Потом полез было к телеге, а воин мягко переставил его в сторону, как переставляют стул.

Пётр её увидел. Посмотрел, и в этом взгляде было столько всего, что у неё подкосились колени.

А потом он плюнул на землю и пошёл со двора.

Всё. Двадцать лет за плечом, а закончилось плевком и скрипом калитки.

Мать помолчала, вспоминая.

– Ушёл он, – сказала она. – Как люди говорят, утром рано, ещё до свету. Собрал пожитки какие дали и ушёл. Люди господина Айвена следили.

– Не вернётся? – тихо спросил Егорка.

– Не вернётся.

Мальчишка постоял, переваривая.

– Ну и ладно, мы и сами всё сдюжим, – сказал он наконец, а затем разжал кулак: – Мам! Смотри!

Дарья взяла монету с его грязной ладошки, поднесла к глазам и вдруг села на ступеньку.

– Егорушка, – прошептала она. – Это же серебро.

– Как – серебро? – он вытаращился. – Я думал, он мне медяк дал! Он сказал «держи», я и не глядел толком!

– Серебрушка, – мать вертела монету в пальцах. – Целая серебрушка. Кто ж тебе такое дал?

– Господин купец! Толстый такой, весёлый! – Егорку понесло. – Я мёд принёс, ну, наш, тихоновский, а Макс из него блины с мёдом сделал, и этот купец как попробовал, так глаза выкатил, спрашивает: твой мёд, отрок? Я говорю: мой, ну то есть пчелиный, но качал я! А он: отличная работа, и вот, дал деньгу!

Дарья слушала, и лицо у неё делалось всё более странным.

– Отличная работа, – повторила она, как заворожённая.

– Ага!

Она притянула сына к себе и обняла второй раз, положив подбородок ему на макушку.

– Сынок, ты прав, теперь у нас всё будет очень хорошо. Ты у меня настоящий работник и помощник, каких не сыскать. Слышишь?

По её лицу текли слёзы, которые она не могла унять.

– Мам, ты чего? Я ж просто рамки держал.

– Ничего. – Дарья отстранилась и решительно вложила монету обратно ему в ладонь. – Держи, это твоё.

– Да ты чего! – он замахал руками. – Я ж тебе принёс! Тебе нужнее, у нас же…

– У нас теперь таверна, – сказала мать, и голос у неё окреп. – Господин советник так решил, при всей деревне. Так что деньги у нас будут, я работать умею и труда не боюсь. Да и я ведь сама здесь всё тянула. А эта монета твоя честно заработанная. Спрячь на удачу и не трать, пусть лежит. Гляди на неё и думай, какой ты молодец, и сколько еще таких заработать сможешь.

Егорка сжал серебрушку.

– Мам, а мы теперь… – он замялся. – Мы теперь тут жить будем? Ты и я? Ну, после того как я у Тихона отработаю.

– Будем, – Дарья поднялась и подобрала выбивалку. – Только сперва я тут всё вымою. Всё до последней доски. – Она оглядела дом, и в глазах у неё блеснуло что-то жёсткое.

Она размахнулась и врезала по половику так, что тот подпрыгнул.

* * *

Уже на полдороге к дому Тихона Егорка вспомнил.

Макс же его на завтрак звал! Обещал накормить, а он взял и убежал, чтобы монету матери отдать. И блины эти, тонкие, с дырочками, он их даже не попробовал, хотя от одного запаха чуть слюной не истёк.

Мальчишка развернулся и побежал обратно.

Только теперь он взял левее, через задворки, чтобы срезать, – и у плетня Елениного двора вылетел прямо на взрослых.

Парень затормозил, взрыв пятками пыль.

У калитки стоял незнакомый мужчина в сером плаще. Худой, неприметный, разговаривал негромко. Напротив него тётка Елена, знахарка, а чуть в стороне подпирал плечом плетень Павел, тот самый воин, что недавно поселился в деревне и всё время ходит там, где Елена.

– … всё же лучше вам появиться на собрании, – говорил серый. – Не для того, чтобы что-то доказывать. Просто побыть на виду. А ваш статус я предпочёл бы объявить прилюдно.

– Зачем прилюдно? – нахмурилась Елена.

– Затем, что слух должен пойти правильный и от нужного человека, – терпеливо пояснил серый. – Если люди узнают о вашей должности от меня, при всех, это одно. Если через три дня от Глафиры у колодца, совсем другое, и там будет уже не должность, а не пойми что.

Егорка слушал вполуха, потому что вспомнил главное.

– Тётя ведьма! – выпалил он. – Я же вам мёд принёс от дяди Тихона! Только он у Макса остался…

Наступила тишина.

Павел у плетня как-то очень аккуратно отвернулся и стал разглядывать облако.

– Какая я тебе тётя⁈ – Елена развернулась, и глаза у неё сверкнули.

– Ой, – Егорка зажал рот обеими ладонями. Уши у него вспыхнули так, что, кажется, стали светиться.

Серый человек в плаще хмыкнул.

– Я не то хотел! – Егорка отнял ладони и зачастил: – Я хотел сказать… Просто у нас батька вас так… то есть все… то есть я нечаянно! Простите! И мёд я вам правда нёс, целый горшок, только он у Макса остался, я его Максу отдал, а он из него блины сделал, а я…

– Хватит уж, – Елена вздохнула и потёрла лоб. – Мёд, значит, от Тихона.

– Ага! Липовый!

– Ладно, – она махнула рукой. – С Макса потом стребую. Беги уж отсюда, работник.

Егорка не заставил себя упрашивать.

Но, пробегая мимо серого человека, он мельком глянул на него снизу вверх и почему-то вздрогнул. Дядька как дядька, худой, усталый, глаза светлые. А только смотрел он на Егорку одну секунду и за эту секунду будто пересчитал в нём все кости.

– Вот вы где.

Из-за угла вышел Волох.

Шёл он быстро, и было в его походке что-то такое, от чего Павел мгновенно отлепился от плетня и выпрямился.

– Я с утра ищу старосту и Марису., – сказал Волох без всяких предисловий. – Сергей вчера просил меня отвезти девочку в Заречье на рассвете, я пришёл, как договаривались, а их нет дома.

– Как это нет? – Елена нахмурилась.

– Так. Телега во дворе, лошадь в стойле, вещи Марисины собраны и стоят у порога, узел завязан. А их самих нет. – Волох помолчал. – Дома только жена Сергея. Заспанная, растерянная, ничего не понимает. Говорит: с вечера обоих не видела.

Айвен не изменился в лице. Он всё так же стоял, чуть склонив голову, и слушал внимательно и спокойно. Только Павел, стоявший ближе всех, заметил, как советник на мгновение перенёс вес с ноги на ногу.

– Наверное, Сергей решил отвезти девочку сам, – сказал советник ровно. – Испугался, что языки пойдут, поднялся среди ночи, взял её и пешком двинулся. До Заречья, если срезать через Кривой лог, дня хватает. А вещи небось забыл. Не переживай, воин.

Волох посмотрел на него.

– Так узел у порога, а лошадь в стойле.

– Люди в спешке забывают вещи, – согласился Айвен. – Особенно испуганные.

Он сказал это так, что стало ясно: сам он в это не верит ни на грош, но обсуждать при мальчишке, знахарке и половине улицы не намерен.

– Так, – советник повернулся к Волоху и Павлу. – Теперь о деле. Когда появится баронет Джозеф вы двое проследите за его людьми. Всеми тремя. Чтобы никто из них не отошёл ни на шаг и не сбегал никуда с поручениями. И после приведите ко мне тех двоих, что сидят в погребе.

– Прямо в таверну? – уточнил Павел.

– Прямо в таверну. И желательно, чтобы они шли своими ногами и выглядели прилично. – Айвен поправил плащ. – Мне сегодня понадобятся свидетели, но не отбивные.

– Сделаем, – сказал Волох.

Айвен кивнул и пошёл к таверне. А Волох задержался и посмотрел ему вслед, и лицо у него было мрачное.

Он-то знал, что бывает, когда люди пропадают ночью. И редко такое заканчивалось хорошо.

* * *

Я как раз перетаскивал вместе с Николаем последний мешок муки в кладовую, когда услышал у окна разговор. Я не подслушивал, просто мешок был тяжёлый, и я поставил его передохнуть аккурат за спиной у купцов.

– Засиделись мы тут, – вздыхал Георгий, вертя в пальцах пустую кружку. – Ох, засиделись. У меня в Гуй Ине приказчик, поди, уже панихиду по мне заказал. Третий день, Влад! Мы с тобой в Заозёрье на два часа останавливались, и то ты ворчал.

– В Заозёрье кормили дурно, – заметил Владислав.

– Да при чём тут кормили… – Георгий махнул рукой. – Ладно. Может сегодня, после обеда выйдем? Обозы соберём, к полудню будем у брода…

– Прости, брат, – качнул головой Владислав. Он сказал это негромко, но Георгий сразу замолчал.

– Наши пути тут расходятся, – Владислав отставил тарелку и посмотрел на купца прямо. – Мне нравилось с тобой путешествовать, все три года. Ты хороший спутник: не болтлив, не жаден, в дороге не ноешь и в трудный час не пропадаешь. Я это ценю и помнить буду. Но теперь у меня появилось кое-что поинтереснее.

Георгий пожевал губами.

– Здесь, значит, – сказал он.

– Здесь.

– Ну тогда и мне нет резона ждать, – купец вздохнул, и вздох получился долгий. – Раз так, после обеда и тронусь. Один пойду быстрее… – Он вдруг прищурился: – А ты что, останешься тут? В этой глуши? Ты, ведь на постоялом дворе без пуховой перины ночевать отказывался?

– Нет конечно, – фыркнул Владислав. – Ты меня совсем за блаженного держишь? Надо вернуться в столицу. Обсудить с братом планы. У меня, друг мой, к нему накопился разговор, который я три года откладывал, а теперь вдруг понял, о чём говорить.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Так что мы с тобой ещё встретимся.

– Свидимся, – согласился Георгий. – Мир невелик, а тракты и вовсе тесные.

– Здесь и встретимся, – уточнил Владислав. – Прямо тут, за этим столом. Мне тут уже комнату начинают строить с видом на озеро. Сидор божится, что к осени поставит. – Он с удовольствием огляделся. – Два шага до еды, представляешь? Проснулся, спустился и вот тебе борщ. Такое, брат, не бросают.

Георгий засмеялся и покачал головой.

– А ведь тебе в столице дворец предлагали.

– Во дворце, – важно сказал Владислав, – не кормят блинами с копчёной рыбой.

Я усмехнулся, и взвалил на плечо мешок. Ишь, он уже и о личной комнате успел договориться.

* * *

Айвен вошёл, когда Анатолий с Николаем расставляли скамьи.

– Доброе утро ещё раз, – он повесил плащ на крюк у двери и потянул носом. – Так. А это что за аромат?

– Блины, – сказал я.

– Блины, – повторил Владислав с интонацией человека, который открывает гостю тайну мироздания. – Садись, советник. Вот сюда садись. Тебе с рыбой или с мёдом?

– Мне бы к делу…

– Дело подождёт, – отрезал толстяк. – Дело у тебя, серьёзное, а на серьёзное дело идти голодным – грех и глупость. Макс! Неси!

И я принёс.

Айвен сел, взял рулетик с копчёным лещом, осмотрел его со всех сторон и попробовал.

И на секунду замер. Бургеры он ел с большей сдержанностью. А ведь леща коптил Анатолий, надо отметить это и похвалить вояку.

Бровь Айвена дрогнула, взгляд ушёл в сторону. А потом он совершенно спокойно прожевал, проглотил и сказал:

– Недурно.

– Недурно⁈ – возмутился Владислав.

– Очень недурно, – поправился советник.

– Он врёт, – доверительно сообщил мне Владислав. – Я видел его лицо. Ты, повар, одним блином смог пошатнуть его канцелярскую невозмутимость. Это прелестно. Такое старине Грегору не под силу. Даже князьям…

– Не преувеличивая. Канцелярской выдержки во мне неисчерпаемый запас, – сказал Айвен и подцепил второй блин.

Некоторое время они ели молча и сосредоточенно. Владислав объяснял, что сладкое надо оставлять на потом, и что мёд Егоркин, липовый, и что рыбу коптил Анатолий, но по науке Макса, а наука Макса, это, между прочим, отдельная тема, которую советнику ещё предстоит выслушать в подробностях.

Я тем временем расставлял скамьи и думал о том, как стремительно всё меняется.

В моей таверне сидят и едят блины особый советник Тайной канцелярии и брат князя. Через полчаса здесь будут судить барона. А я хожу вокруг с тряпкой и прикидываю, хватит ли скамей, чтобы всем расселись.

Народ начал собираться.

Георгий устроился рядом с Владиславом, и вёл себя весьма непринуждённо, даже несмотря на их недавний разговор. Подтянулись деревенские: кузнец Илья, Сидор, дед Митрофан, Глафира с Марфой, ещё человек десять, все тихие и торжественные, как в церкви.

Появилась Елена. Села у окна, прямая как палка. Все на неё косились, но никто ничего не сказал.

Все расселись.

Стало тихо.

Место по другую сторону резного стола, пустовало. Айвен допил взвар, аккуратно промокнул губы и поднялся.

А Джозефа не было.

Айвен сел за стол, разложил бумаги и посмотрел на дверь.

Прошла минута. Другая. В зале начали покашливать.

Советник достал из-за пазухи чёрную книжицу, положил рядом, обмакнул перо и что-то записал.

Ещё пять минут.

– Может, послать за ним? – не выдержал Николай.

– Уже послали, – не поднимая головы, сказал Айвен. – Полчаса назад. Ему передали.

Он положил перо, посмотрел на дверь ещё раз и заговорил, обращаясь к своим воинам, стоявшим по обе стороны от входа.

– Если он не явится в течение пятнадцати минут – воинов его не убивайте, но хорошенько отпинайте. А самого барона приведите сюда. Желательно тоже пинками, и до крайности назидательно. Как собаку паршивую, но, чтобы не уронить баронского достоинства, а то обидится ещё.

По залу прошёл шорох.

Кто-то в зале поперхнулся.

Кузнец Илья медленно, с уважением, крякнул.

– Ты понял? – шёпотом спросил Владислав у Георгия.

– Я понял, – так же шёпотом ответил Георгий. – Я, знаешь, вдруг очень порадовался, что вовремя заплатил все пошлины.

Один из воинов молча кивнул и шагнул к двери.

И в этот момент дверь открылась сама.