Текст книги "Таверна на прокачку 6 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Он шёл спокойно, не таясь, не понижая шага, прямо мимо охраны, между двумя вооружёнными бойцами. И никто из них не решился даже шелохнуться.

Они боялись Джозефа. Он мог избить, мог засечь, мог продать долг вместе с семьёй, но советника они боялись куда больше. Ведь даже представить не могли, что с ними может сделать этот серый человек.

А ещё, каждый из пятерых в этот момент про себя очень тихо, очень стыдно понадеялся, что сегодня их господина не станет. Но вот в этом, ни один из них, не признался бы даже себе. Они только переглянулись и опустили головы.

Дверь за советником закрылась.

* * *

Злобно сопя, Джозеф сидел за столом и строил планы.

Планы получались отличные. Вино к очередному кувшину сделало их стройными, ясными и совершенно выполнимыми:

– Сперва письмо отцу напишу, ага. Такого напишу, что он гвардию пришлёт. Потом сам к наместнику поеду. Всё расскажу. Да что там у них творится, что баронов мужичьё вилами! А потом, когда с Грегора стребуют и всё уляжется, пошлю воинов в ту деревню. Чтобы они тихо, ночью… И первым делом спали тот трактир. С землёй сравняю. Не бывать месту на свете, где меня позорили. Вместе с хозяином и тем поваром.

Он потянулся за новым кувшином, но тот был пуст.

– Э-эй! – крикнул он. – Вина!

Никто не отозвался.

И тут Джозеф почувствовал, что в комнате он не один.

– Пожалуйста, – раздался насмешливый голос, и перед Джозефом, будто сам собой появился кувшин.

Он резко обернулся.

За соседним столом, в двух шагах от него, сидел Айвен. Перед ним лежала книжица, а в руке было зажато перо. Сидел он спокойно, и смотрел на баронета внимательными глазами.

Джозеф стремительно протрезвел.

Как будто изнутри разом убрали всё вино, всю пьяную лёгкость, смелость, которую он два часа заливал в себя кувшинами. На их месте осталось только колотящееся сердце и очень ясная голова.

– Продолжай, – сказал Айвен. – Мне очень интересно, что ещё ты успел придумать.

– Я… – Джозеф сглотнул. – Как вы… Здесь… Охрана!

– Не шуми. Охрана снаружи, – произнёс советник с лёгкой улыбкой. – Хорошая, кстати, охрана. Дисциплинированная.

Джозеф силился найти слова, но лишь нервно стучал зубами.

– Ну что, дружище. Вижу, ты хорошенечко подумал.

– О чём?

– Обо всём, – Айвен чуть подался вперёд. – Я устал давать тебе шансы. Мне казалось, ты человек не безнадёжный. Но, выходит я ошибся. А это удручает.

Он оглядел разгромленный зал, осколки кувшина у стены.

– И сейчас тот самый момент, когда шансов у тебя почти нет.

Джозеф открыл было рот.

– Только не надо опять про свой статус, – мягко сказал советник, слегка поморщившись. – Про статус я помню. Там, в деревне, ты был на чужой земле, среди свидетелей, и любая твоя царапина стала бы поводом для разбирательства между двумя баронами.

Он развёл руками.

– А здесь ты на своей территории. Всё равно что дома. Где мужики режут друг друга за межу, где в лесах шалят, где на прошлой неделе, я справлялся, нашли двоих в овраге. Здесь вариантов, как ты можешь умереть, масса, и ни один из них не потребует от меня никаких усилий. Пьяный баронет упал с лестницы. Пьяный баронет подавился. Пьяный баронет повздорил с проезжими, – Айвен склонил голову. – И на бароне Грегоре, что важнее всего, это не отразится никак. Он про это вообще не узнает.

В зале было очень тихо.

Джозеф сидел неподвижно. его насквозь пронзило осознание, что напротив сидит человек, который может его убить прямо сейчас и ему за это ничего не будет.

– Сейчас тебе нужно думать только об одном, как спасти свою жизнь. – он кивнул на кувшин. – Выпей для смелости.

Джозеф, не нашёл ничего лучше, как подчиниться. Он приложил кувшин к губам и опорожнил его на треть.

– А теперь начинай.

* * *

Лагерь охотников Клима они миновали на рассвете и встали в часе пути от него, в ельнике у ручья.

Ставил стоянку Леонид. Ему же полагалось нарубить лапника, натаскать воды, развести огонь и приготовить еду, а Денис тем временем сидел на поваленном стволе и точил нож.

Дениса Леонид ненавидел даже больше, чем Макса, как ненавидят зубную боль. За жилистые руки. За манеру растягивать слова. За то, что тот забрал его из деревни, потому что «Самсон велел прибрать мальца, а мальца жалко губить». За то, что «прибрать» на деле означало вот это: таскать, рубить, вставать до света и получать по морде за провалы и за хорошую работу.

– Ты чё там копаешься, – бросил Денис.

– Я стараюсь.

– Ты копаешься, – надавил охотник и, не вставая, коротко хлестнул его тыльной стороной ладони по щеке Леонида.

Голова парня мотнулась. но он не упал, научился за эти недели не падать. Потому, что за падение прилетало ещё. Денис пинал его по ногам и заду с оттягом и хохотом.

– Воин должен быть железным, – сказал Денис, возвращаясь к ножу. – Несгибаемым. Старшой велел, он сделал. Ему больно, он сделал. Ему страшно, он всё равно сделал. А ты кто? Ты сидишь, сопли на кулак мотаешь и ноешь, что устал.

– Я не ною, – просопел Леонид.

– Ты ноешь со вчерашнего вечера. Может и не стонешь, но по глазам вижу, как себя жалеешь. А это хуже, чем вслух. Охотник вмиг разглядит жертву в таких глазах. А жертва не может быть охотником, она – дичь. – Денис попробовал лезвие на ноготь.

Леонид стиснул зубы.

– На меня смотри, когда я говорю. Если надоешь, избавлюсь и в лесу прикопаю.

И вот тут Леонида прорвало.

– Да какая разница! – выкрикнул он, и голос сорвался. – Ну прикопай! Я бы там всё равно умер! Я бы у Зеона подох, и здесь подохну! Только ты меня ещё и мучаешь перед этим, каждый день!..

– Ты мне поболтай ещё, – лениво сказал Денис.

Леонид задохнулся и замолчал.

– И убивать я тебя, наверное, не стану, – продолжил охотник. – Больно жирно. Я тебя просто отдам вон тем, – он мотнул головой в сторону лагеря, который они миновали. – Климовым. Они в часе пути стоят, и им люди нужны. Они тебя быстро определят. Знаешь куда?

– Куда?

– Полы мыть, – сказал Денис с удовольствием. – Котлы драить. Портянки стирать. Знаешь, сколько портянок у дюжины человек? Вот и будешь сидеть у ручья и сопли в кулак собирать, стирая чужое. И там тебя никто пальцем не тронет, потому как незачем. Ты и так всё равно что тряпка.

– Я воином буду.

Денис посмотрел на Леонида.

– Им хорошие бойцы нужны. А с тебя и взять нечего, неумеха ты. Так что поверь, тебе там будет хуже, чем у Зеона в отряде.

Леонид опустил голову и пошёл рубить дрова.

* * *

Топор был тяжёлый, полено сучковатое, и он от злости промахнулся дважды подряд, едва не заехав по ноге.

В том и была вся его беда, если честно.

У него не получалось. Отец его жалел, а он ничего и не умел.

Ничего не получалось. Он не мог с одного удара расколоть чурбак, хотя Денис колол их как репу. Он не мог пробежать по буреломам столько, сколько велено, и на середине начинал хватать воздух ртом. Он не попадал ножом в дерево с пяти шагов. Он засыпал в дозоре, а когда не засыпал, то вздрагивал от каждого шороха и однажды заорал на лису.

Ему было тяжело, и он это всё ненавидел.

И потому он вставал попозже, если удавалось. Отдыхал подольше, когда Денис уходил. Делал не до конца то, что можно было не доделать.

Чурбак наконец треснул, и Леонид, привычно провалился в единственное, что у него получалось хорошо.

В злость.

«Всё из-за Макса, – думал он, занося топор. – Всё из-за него. Пока его не было, я был как все. Меня боялись. Меня Гришка со Стёпкой слушались. Отец меня хвалил. А потом пришёл этот, из ниоткуда, и всё стало вокруг него».

Удар.

«Отец. Он за меня даже не заступился. Меня уводили, а он был где-то. Может и пошёл искать, но много ли он искал, раз не нашёл? Небось, раз сходил, вернулся и живёт себе дальше. Забыл. Пока я под рукой – сынок-сынок, а как пропал, так и ладно».

Удар.

«А мать вообще лежала и смотрела, как меня уводят. Она даже не закричала. Мать называется. Да какая она после этого мать?»

Удар.

«Все они неблагодарные. Неблагодарные свиньи. Я для них… я бы для них…»

Он и сам не знал, что он бы для них, но чувство было такое, что он бы много чего, а они всё пустили прахом.

Злость поднималась, разливалась изнутри, и вместе с ней приходило единственное приятное ощущение за весь день: тепло. Ровное, густое, идущее откуда-то из живота, растекающееся по плечам, по рукам, к ладоням.

Леонид занёс топор и вложил в удар всё.

Полено разлетелось на куски, будто взорвалось.

Куски унеслись на четыре стороны, и один обломок улетел за ручей. Топорище хрустнуло и переломилось у самого обуха, а железо, крутясь, ушло в кусты.

Леонид пошатнулся, встал с половиной топорища в руках, да так и смотрел на свои ладони.

Они светились как у отца.

Едва-едва, слабо, будто под кожей тлели угли. Свечение было тёмно-красное, неровное, оно пульсировало в такт сердцу – и медленно, за несколько ударов, погасло.

– Ты мне ещё инструмент портить будешь⁈ – лениво спросил появившийся из ниоткуда Денис.

Звонкий подзатыльник прилетел моментально, сочный и обидный.

Леонид потерял равновесие и ткнулся носом в землю. Тут же поднялся и обнаружил перед собой Дениса, который держал в руках обломок топорища и рассматривал его с брезгливостью.

– Гнилое, видать, было, – быстро сказал Леонид.

– Это ты сам гнилой, а инструмент хороший был, – Денис покрутил обломок. Скол был свежий, белый, здоровый. – Ещё раз мои вещи попортишь, и я тебе таких лещей пропишу, что вперёд ноздрями в Заозёрье полетишь. Иди железо ищи.

Он бросил обломок в костёр и отвернулся.

Леонид направился в кусты, и, ползая на четвереньках в поисках топора, он думал о другом.

У него внутри что-то появилось.

Не то, чему учил Денис. Не сила рук, не выносливость, не глазомер, и остальное, что ему не давалось. Что-то своё, спрятанное глубоко, и оно откликалось только на злость.

Он попробовал прямо там, в кустах: закрыл глаза и вспомнил лицо матери, стоящей на пороге. Тепло шевельнулось. Вспомнил Макса у отцовской печи, и тепло толкнулось сильнее, да и в ладонях закололо.

Чем злее он был, тем сильнее разгорался огонь внутри.

Леонид открыл глаза и очень медленно улыбнулся.

Значит, прощать нельзя. Ни за что и никого. В этом теперь его сила. В обиде и злобе. А тот, кто прощает, отдаёт силу просто так.

Внешне Леонид изменился в тот же день.

Перестал огрызаться. Перестал стонать. Вставал первым, воду носил бегом, на подзатыльники отвечал спокойно, и шёл делать заново.

– Гляди-ка, – хмыкнул Денис на четвёртый день. – Проняло тебя, что ли.

– Проняло, – сказал Леонид, глядя в землю.

А про себя подсчитывал каждый подзатыльник и копил злобу, всё сильнее распаляя её.

«Тварь. Я тебя ночью прирежу. Пускай не сегодня, но когда-нибудь обязательно, когда ты будешь спать уставший. Я заметил, ты ведь после дальнего перехода спишь как убитый и ложишься всегда на левый бок, лицом к огню, и правая рука у тебя под головой, и нож ты кладёшь слева, потому что ты левша, а левой рукой спросонья дотянуться до оружия себя же под головой ты не успеешь».

Леонид пестовал свои планы, копил злобу и наблюдал.

Он смотрел, как охотник ест, как точит нож, как разматывает портянки, и запоминал.

* * *

На седьмой день Денис устал.

Они возвращались с дальнего перехода, и Леонид, стоически приняв обычный подзатыльник, на последней версте сел на землю и сказал, что не может идти дальше.

Охотник посмотрел на него сверху вниз, и в глазах у него было презрение.

– Знаешь, что, – сказал он. – Перестану я тебя учить. Толку нет.

Леонид терпеливо молчал. Просто место было подходящее.

– Отдам вот тем охотникам. Климовым, они тут неподалёку стоят, я с их старшим говорил. Они тебя быстро научат.

Он сплюнул.

– Ты гнилой, я это с первого дня вижу, а гниль в отряде, она как в бочке: одна ягода, и всё пропало. Так что гниль давить надо. Вот тебя и выдавят.

Он пошёл дальше.

А Леонид поднялся и пошёл следом, глядя ему в спину.

«А ведь они меня и правда звали».

Позавчера, у ручья, когда он ходил за водой, его окликнули двое климовых, и один спросил в шутку, не надоел ли ему старик. И сказал, что у них молодым дорога открыта, что им хорошие воины нужны и что берут всех, кто себя покажет.

Денис пугал его, а Леонид услышал возможность.

И ведь угроза его не испугала совсем.

* * *

Ночью Денис дал ему последнюю оплеуху.

За то, что каша была пересолена и подгорела: Леонид отвлёкся, вспоминая свои светящиеся руки, и не помешал.

– Спать, – сказал охотник, дожевав. – Завтра тронемся к Климу. Оставлю тебя, и живи как знаешь.

Он лёг у костра. На левый бок, лицом к огню, правая рука под головой. Нож слева.

Через десять минут он уже сопел.

Леонид сидел напротив, обхватив колени, и смотрел на него через огонь.

Костёр прогорал. Угли оседали с тихим шорохом, и в темноте от них шло ровное красное свечение – точно такое, какое он видел у себя в ладонях.

Леонид протянул руку и взял свой нож, которым чистил рыбу. Взвесил его в ладони, повернул, и лезвие поймало отсвет углей.

Он долго смотрел на спящего, наверное, полчаса, и за эти полчаса ни разу не пошевелился.

Потом медленно, стараясь не шуметь, встал и так же медленно пошёл вокруг костра к своему учителю. Хотя про себя, всегда называл его мучителем.