Текст книги "Таверна на прокачку 6 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22
Прощальный обед

Обед вышел долгим и шумным, как все обеды, за которыми прощаются.

Мы сдвинули столы вместе, чтобы уселись все, и всем хватило места.

Николай, по такому случаю, выставил особую наливку, которую привёз ему в последней партии Борис.

Анатолий выставил остатки копчёной рыбы. Егорка, отпросившийся у Тихона, сидел рядом с матерью и важно объяснял всем, что мёд к ухе не подают, но если очень хочется, то он принесёт.

По многочисленным просьбам трудящихся я варил легендарную уху.

Просьбы начались ещё утром и поступали примерно каждые четверть часа. Сначала Владислав намекнул, потом Георгий с дочерью. Потом и Володимир стал как бы невзначай расспрашивать, а что это там за суп такой, из рыб и трёх десятков круп? Масла в огонь подливал Борис, который припомнил, что супы у нас были хорошие, а Владислав то и дело охал, что супов давно не подавали. Потом Генка, сославшийся на общественное мнение, глядя в потолок произнёс: «Может, супешник сегодня из рыб приготовить». А потом уже все хором, потому что слух разошёлся, и уху к обеду ждали, как событие.

Виноват во всём был, конечно, Ратибор со своей балладой.

Три десятка круп я, разумеется, не осилил. Начнём с того, что тридцати разных круп в этом мире, кажется, вообще не существует, а из тех, что были у нас в закромах после борисовского обоза, в уху годились от силы пять. Но и трёх хватило с головой.

Основой был крепкий бульон из мелкой рыбёшки и голов да хвостов лещей, которых Анатолий натаскал с утра. Бульон варил час, а потом безжалостно процедил через холстину и выбросил всё, что варилось, оставив только бульон, и никаких плавающих хвостов.

В прозрачный, золотистый, звенящий отвар пошли крупные куски рыбьего мяса. Следом репы и немного пшена, самую малость, чтобы дать телу, но не превратить всё в кашу. Ложка вымоченной перловки. Горсть ячменя.

Лук я не резал кубиком, как обычно, а бросил целой луковицей, чтобы вынуть потом. Морковь Анатолий порубил кружочками, оттеснив меня от рабочего стола. Мол, он уже мастер в этом деле. В самом конце набор трав: душница, остролист, бодрянка, петрелия и другие, брошенные уже в снятый с огня котёл.

И главный фокус, небольшой уголёк.

Я вытащил из очага головню, погасил её на секунду в воде и снова окунул прямо в котёл, на пару вдохов. Так делали рыбаки на Волге, и мне это когда-то показал один старик под Астраханью. Дым уходит в бульон, и уха перестаёт быть просто супом: она становится ухой, той самой, с костра, с реки, перемешанная с ветром, чистой водой и закатом.

Николай, наблюдавший за этой процедурой, осторожно поинтересовался:

– Макс. Это ж уголь, ты ведь в курсе? Головёшка… А его точно можно есть?

– Надо так, – отмахнулся я.

– Не мешай, – оттеснил его Анатолий.

– Николай осторожно принюхался и больше не спорил.

Потом молча взял ложку, зачерпнул, подул, попробовал, да так и сел.

– Поберёг бы ты Владислава, – наконец произнёс он. – Этот здоровяк ведь в котёл нырнёт, как пить дать.

* * *

К обеду зал набился так, что Генке пришлось боком лавировать между людьми.

И вот в разгар этого, когда первые миски уже разошлись и над столами стоял довольный гул, дверь распахнулась и влетел Сидор.

– Уехал! – объявил он с порога. – Уехал, окаянный!

Гул стих.

– Кто уехал?

– Так, барон! Джозеф! – плотник протолкался к стойке, отдуваясь. – Я как раз к Петровой… вернее, к Дарьиной таверне шёл, за досками, а там суета! Воины его кобылу седлают, узлы кидают, сам он стоит на крыльце и орёт, чтоб быстрее! Собрались за полчаса – и в галоп. Даже за постой не заплатил, между прочим! Дарья слезу уронила, да так и махнула рукой. Мол, пускай лучше уезжает.

– Так, а выплаты? – Илья приподнялся.

– Вот и я говорю! Сразу и умчался! Только пыль по тракту! Небось, за золотыми помчал.

Зал загудел на разные голоса.

Первым голосом было облегчение. Ушёл – и слава Солнцу. Не будет больше свиты на улицах, не надо прятать девок, не надо озираться, идя к колодцу.

А вторым – досада.

– Эх, я ж не видел!

– И я не видел! А я бы к нему подошёл, у меня к нему разговор был про телегу!

– Хоть бы поглядеть, как он уходит…

– Как трусливый крысоволк, – сплюнул мужик у окна. – Хвост поджал и сбежал.

– Крысоволки, напасть лютая, – спокойно сказал Анатолий от стены. – Они потому и живучие такие, что вовремя уходят и возвращаются позже. Не расслабляйтесь.

Стало тише.

– Да и не след простому люду о баронетах так отзываться, – добавил он. – Даже если они и не хорошие люди. Слово оно ведь как воробей: вылетело здесь, а прилетело туда, где не ждали. И так натерпелись. Уехал и пусть его.

Мужики поворчали и вернулись к ухе.

А я стоял с половником и думал, что, пожалуй, так даже лучше.

Пусть уезжает. Чем меньше он тут крутится, тем меньше у него шансов навредить.

За главным столом собрались все, кто собирался отправляться в путь: Георгий с Вероникой, Владислав, Володимир, Айвен. Деревенские толаклись вокруг.

И только барда не было видно.

– Эх, – вздохнул Владислав, оглядев зал. – Вот сейчас бы Ратибора сюда. Он бы спел про суп из рыб и трёх десятков круп, и всё сошлось бы.

– Так позвать? – предложил Генка.

– Пробовали, – оглядевшись ответил Николай. – Я с утра на сеновал ходил, там, где его лежанка. Выходить он не спешит. Но просил принести ему еду.

– Чего только не сделаешь, чтобы от ответственности убежать, – авторитетно сообщил Владислав. – Я так от братца второй десяток лет бегаю.

– От какой такой ответственности?

– Вот это, друзья мои, – толстяк с наслаждением подвинул к себе миску, – такая история, которую надо рассказывать неспеша.

И он принялся рассказывать историю, которую и Ратибор не сразу сочинил бы. Разумеется, приукрасив так, что на правду это почти и не походило.

Чувство юмора у Владислава оказалось на уровне. Зал стонал от смеха.

– Так он что, – Илья вытирал слёзы, – так и уедет, не попрощавшись?

– С Володимиром уйдёт, – сказал Георгий. – Они сговорились ещё вчера. Бард догонит обоз за околицей, там, где его никто не увидит.

– Жаль, – сказал Анатолий искренне. – а так бы спел напоследок.

– Он тебе ещё споёт, – заверил Владислав. – Такие всегда возвращаются. Особенно, когда вкусно кормят.

Георгий с Вероникой поели и почти сразу засобирались.

– Ты уж прости, хозяин, – купец поднялся, отряхивая бороду. – Дорога дальняя, а выйти надо засветло, чтоб к броду успеть до темна. Я и так тут задержался на три дня против всякого рассудка. – он с лёгкой грустью и досадой глянул на Владислава.

Георгий крепко пожал руку Николаю, потом мне.

– Спасибо тебе, повар, – сказал он. – Я, знаешь, за двадцать лет по трактам столько всего поел, что уж и не удивляюсь ничему. А тут что ни день, то повод подивиться. Признаться, и уезжать не хочется, так у вас хорошо. Но и дела за меня никто не сделает.

Владислав прощался с ними сердечно и долго. Обнял Георгия, похлопал по спине, потом взял за плечи и посмотрел в лицо.

– Это были очень насыщенные три года, – сказал он.

– Три года, – согласился Георгий.

– Ты хороший спутник, и отличный друг. Не болтливый, не жадный, да и в дороге не ноешь.

– А ты болтливый и жадный, – рассмеявшись сказал Георгий. – Зато с тобой не скучно.

Они расхохотались.

– Так ты, значит, здесь останешься? – спросил купец уже в дверях.

Владислав вздохнул.

– Я бы и остался, – сказал он с чувством. – Веришь, прямо вот здесь бы и сел, и никуда бы не двинулся. Но дела делать надо. Пора, брат, прекращать быть беззаботным.

Георгий покивал, ничего не сказал и вышел во двор, распоряжаться обозом.

А ко мне подошла Вероника.

Она была уже в дорожном плаще, с убранными под капюшон волосами, и от этого лицо у неё казалось строже, но всё таким же красивым и благородным.

– Ну что ж, – сказала она. – До свидания, Макс.

– До свидания, Вероника.

Ника, что вертелась у меня под ногами, пискнула, и ткнулась девушке в коленку.

Мы постояли, и я вдруг понял, что не знаю, что говорить. Смешно: с купцами торговаться могу, с советником Тайной канцелярии разговаривать могу, а тут стою и переминаюсь с ноги на ногу.

– Ты очень необычный молодой человек, – сказала Вероника.

– Это хорошо или плохо?

– Это интересно, – она чуть улыбнулась. – А такое, согласись, встречается редко.

Она поправила застёжку плаща.

– Надеюсь, нам ещё удастся поболтать. Но к тому времени, – она посмотрела на меня искоса, – прочитай побольше книжек. Чтобы нам было о чём разговаривать.

Я хмыкнул.

Шпилька была лёгкая и совершенно необидная, но с ясным подтекстом. Мол, догоняй. Знала бы она о среднем образовании в простой русской школе, изменила бы своё мнение.

– Договорились, – сказал я. – А ты пока подумай, что будешь делать, когда я догоню.

Вероника легко рассмеялась.

– А если будешь в наших краях – приезжай в гости, – сказала она. – Мы живём в Белогорье, это недалеко от столицы. Спросишь дом купца Георгия, там всякий покажет. Я тебе покажу свою коллекцию книг. У меня их сорок две.

Я мягко улыбнулся. В моём мире это было бы полторы полки в спальне. Здесь же сокровище, естественно, для людей читающих.

– Если появится возможность, то обязательно приеду, – сказал я.

– Посмотрим, – сказала Вероника.

И пошла к телегам.

Я стоял в дверях и смотрел, как обоз выкатывается со двора: Георгий впереди верхом, за ним три телеги, охрана по бокам, и Вероника на второй телеге, укутанная в плащ. У поворота она обернулась и коротко махнула рукой.

Книжек, значит, почитать. У меня их теперь целый сундук от Антония и Варвары. Я уж молчу о том, что хранится в доме Антония. Я помню, там книжные полки были переполнены.

Владислав уезжал в другую сторону, он собирался в путь на север, к брату. После недолгих переговоров, Борис согласился составить компанию, брату князя. Делал горестный вид, подсчитывая как сильно придётся изменить свои планы, но ушлый торговец явно выигрывал. Да и такие связи просто так на дороге не валяются.

– Значит, так, – Владислав отвёл меня к крыльцу и деловито заговорил. – Слушай, внимательно, ведь нас ждут великие дела.

– Слушаю.

– Первое: не расслабляйся. Готовь побольше и придумывай новые рецепты. Второе: записывай свои идеи. Все. Даже те, которые кажутся тебе несбыточными. Особенно те, которые кажутся несбыточными, потому что у меня, знаешь ли, удивительная способность: несбыточное я умею делать сбыточным, если оно того стоит.

– Записывать я умею, – с улыбкой сказал я.

Владислав хмыкнул.

– Третье: подумай про платную дорогу, тот план, что ты рассказывал. Про то, где ставить заставы, сколько людей, как считать проезд. Не в общем, а конкретно. Чтоб я, когда вернусь, не идеи слушал, а цифры.

– А когда вы вернётесь? – спросил я.

– А как получится, – он развёл руками. – Дорога до столицы – две недели. Разговор с братцем – от одного вечера до месяца, тут как пойдёт. Обратно ещё две. Так что ждите к осени.

Он посмотрел на таверну, потом на озеро, потом снова на меня.

– Эх, даже уезжать не хочется. И вот что, Макс. Когда вернусь, будем все твои затеи воплощать. И не думай, что я шучу. Я не для красного словца говорю. Я если за дело берусь, то делается оно быстро и лучше, чем планировалось. за три года ни разу ни за что не брался всерьёз, а тут готов браться. Так что ты уж не подведи меня.

– Не подведу.

– Тогда до осени.

Он хлопнул меня по плечу, махнул Николаю, Анатолию и Генке, а затем полез в телегу, продавив её на добрую ладонь.

Айвен и Володимир уезжали последними.

Оба были молчаливы и прощались коротко.

Советник прошёл через зал, кивнул Николаю, задержался на секунду возле Елены, сказал ей что-то негромко, и она кивнула, а потом подошёл ко мне.

– Ну, повар, занимайся делами, – сказал он. – Всеми, что затеял. Строй, готовь, учись у своих. Тебя тут, я вижу, есть кому учить, и это редкая удача. Покажи на что способен.

– Постараюсь не ударить в грязь лицом, – улыбнулся я. Уровень ответственности и задач от высокопоставленных лиц, рос прямо на глазах.

– А я порешаю дела на востоке, – Айвен поправил перчатку. – И когда вернусь, нам будет с тобой много о чём поговорить.

Он не улыбнулся, не подмигнул, не сделал никакого знака. Просто сказал это, повернулся и вышел во двор, где уже ждали его люди и Володимир со своим обозом.

И что мне с этим делать, к чему готовиться? «Много о чём поговорить».

О чём именно? О явлении? О тех, кто был до меня? О том, что канцелярия делает с такими, как я, берёт на службу или всё-таки закапывает поглубже? Или о том, что он уже написал в своей чёрной книжице и передал наверх.

Обозы уходили в две стороны: один на север, другой на восток. Пыль поднималась двумя дорожками и медленно оседала. У поворота к обозу Володимира из-за кустов метнулась знакомая фигура с лютней за спиной, воровато оглянулась на деревню и юркнула под рогожу третьей телеги.

Я не выдержал и заржал.

– Чего ты? – спросил подошедший Николай.

– Ничего, – сказал я. – Но есть и хорошие новости, наш Ратибор спасён.

Стоило пыли осесть, и жизнь стала возвращаться в своё русло.

Первым делом началась стройка

Сидор с Павлом взялись за первый домик, что задумывался как времянка для проезжих. Я, если честно, ожидал, что дело будет двигаться неспешно, по-деревенски: сегодня разметили, завтра подумали, послезавтра привезли брёвна. Ничего подобного.

К вечеру у них уже стоял остов.

Работали плотники молча и слаженно. Сидор командовал, Павел таскал. Причём таскал одной рукой – вторая, обожжённая, ещё висела на перевязи и явно болела: я видел, как он морщится, когда забывается.

А потом я заметил, что Павел охотнее использует свою силу.

Павел клал доску, и она ложилась так, будто под неё подстраивались соседние. Кривоватая тесина, которую Сидор откладывал в брак, в руках Павла вдруг оказывалась именно той, что нужна в этом конкретном месте. А совсем никуда негодная, на первый взгляд, доска, идеально подходила для угла. Он вбивал нагель, и тот заходил идеально ровно, без сопротивления и сучков. Он проводил ладонью по бревну, и бревно, поворачивалось само и укладывалось плотно и ровно.

Сидор наблюдал за этим полчаса, потом отложил топор.

– Слышь, воин, – сказал он. – Я ведь двадцать лет с деревом.

– Ага, – задумчиво сказал Павел, явно не поняв к чему это.

– Я его как себя чувствую. Я по звуку знаю, где сучок, а где гниль. – Плотник почесал в бороде. – А ты как это делаешь?

Павел отвлёкся от работы, поглядел на напарника и немного смутился.

– Да я не то, чтобы делаю, – сказал он. – Я просто… прошу, и оно само.

– Кого просишь?

– Ну… его, – он похлопал по бревну. – Оно ж живое, считай. И помнит, каким было. Я его прошу лечь, как ему удобнее, чтобы нигде не давило, бревно и ложится.

Сидор долго молчал.

– Просит он, значит, – проворчал плотник наконец. – Я двадцать лет прошу, а оно ложится, как хочет. А ты ишь, древесный угодник, покоритель брёвен…

– Так у тебя, поди, интонация не та, —рассмеялся Павел.

Плотник взялся за топор и двинулся к следующей партии брёвен.

– Иди уже, шутник. Доски клади.

Я в это время ходил вокруг с угольком и вносил коррективы.

Домик по замыслу Сидора получался хороший, крепкий, добротный, но абсолютно неудобный.

– Дверь нужно здесь запланировать, – сказал я. – Она у тебя открываться будет внутрь и ровно на то место, куда ставят сумки. Человек зайдёт, поставит поклажу, а чтобы зарыть, заново вещи разбирать надо.

– Хм.

– Окно – не одно, а два, и вот тут, напротив. Чтоб сквозняк шёл насквозь, летом иначе задохнутся. И ставни делай не такие большие, чтоб закрывать, не свешиваясь.

– Дельно, – признал Сидор.

– Лавки для спанья, дело хорошее, но лучше кровать сделать. И сместить её в дальний угол, чтобы посередине оставалось место для стола. И крючья для одежды, хотя бы четыре, вот на этой стене.

– Сплошные переделки! – возмутился плотник.

– Так один раз переделаешь – и потом двадцать таких домиков по одному образцу. – Я развёл руками. – Или каждый раз будешь слушать, как гости ругаются.

– Убедил, – буркнул Сидор. – А отхожее место?

– Отдельно, за домом, шагов на двадцать. И обязательно с ямой, а не просто так. И вот тут, – я показал угольком, – навес и бочка с водой. Руки мыть.

– Зачем?

Я подумал, как объяснить средневековому плотнику про санитарию, микробы и статистику кишечных инфекций.

– Затем, – сказал я, – что чистыми руками и есть вкуснее. Да и расстройства живота не будет.

Сидор поразмыслил.

– Логично, – сказал он.

– Так, – раздалось за спиной. – А чего это ты тут бездельничаешь?

Я обернулся.

Елена стояла в двух шагах, скрестив руки, и смотрела на меня тем самым взглядом, от которого у меня возникало желание срочно вспомнить о делах на кухне.

– Почему это, я весь в делах?

– За мной давай, – сказала она. – Хватит с досками возиться, для этого есть двое здоровых мужиков. Будем тебя наукам учить.

– Каким наукам? – заинтересовался я.

– Энергию жизни тебе покажу, – Елена поправила сумку на плече. – Я ведь тебе обещала, а ты всё увиливаешь то на кухню, то на судилище. Всё, кончилась твоя вольница. Пошли.

Эпилог

Перед самым отъездом Айвен вызвал старосту и отвёл его в сторону, к плетню, где их никто не мог слышать.

Сергей, предчувствуя недоброе, шёл туда, как на эшафот.

– Разговор будет короткий, хоть и неприятный, – сказал советник.

Староста закивал, не поднимая глаз на Айвена.

– Давал я тебе время на исправление, но вижу, что оно без надобности, – начал Айвен без предисловий. – Ты ведь единственный представитель власти в этой деревне. Тебя чужой барон зажал, а ты воды в рот набрал.

– Ваша милость, я…

– Не перебивай. Ты сидел в зале и слушал, как твою племянницу называют девкой, которая на титул позарилась. Слушал и молчал. И до этого даже слова баронету сказать не посмел. Он ведь у себя всю ночь вас держал?

– А что я мог поделать? У него ведь воины.

– Вот ты и не пытался. Ты собственную племянницу не смог уберечь. За родную кровь побоялся вступиться, а чего уж о людях говорить? Как ты собираешься людей своих защищать? Придут чужаки, станут свои условия навязывать, а ты и продашь всех, так же как Марису.

– Но вы же… – Сергей задохнулся. – Вы же мне сами говорили! Вчера! Что надо прислушиваться, что надо учиться, что вы мне даёте время подумать!

– А я вижу, что ты не исправишься, – сказал советник. Он смотрел на Сергея без злости и это было хуже всего. – И дело даже не в выводах. Выводы, дело наживное. Дело в том, что духу в тебе маловато. Когда всё спокойно, ты неплохой староста: и книгу ведёшь, и споры разбираешь, и людей знаешь. А как появляются проблемы, ты перестаёшь быть головой и становишься виляющим или, что хуже, поджатым хвостом. Прячешься за спины, ждёшь, пока решат за тебя, и потом присоединяешься к тому, кто победил. Так?

– Но Джозеф, он же баронет, и со своей гвардией…

– У тебя половина деревни воинов. Неужто Владислав бы мимо прошёл? Или мои воины в стороне бы остались? Да только ты произвол стерпел, и молча позволил ему случиться

Сергей молчал. Он смотрел в землю, и по лицу его было видно, что возразить ему нечего.

– Я не могу оставить тебя на должности, – сказал Айвен. Я позволю сохранить тебе последние остатки чести, так что поищи замену сам.

– Ваша милость…

– Ищи сам. До моего возвращения. Присмотрись к людям, найди кого-нибудь толкового – есть у вас такие, я за два дня четверых заметил, – введи его в дела, покажи книги, объясни, где что лежит. И передай полномочия по-хорошему при всех. Скажешь, что устал, что годы, что хочешь заняться хозяйством.

Он помолчал.

– Тогда ты останешься уважаемым человеком, который ушёл сам. Потому, что если приеду я и сниму тебя, это будет уже совсем другая история. История позора, не хуже, чем у твоей племянницы. И рассказывать её будут по деревням ещё лет двадцать. Причём, и внукам твоим тоже расскажут.

Сергей стоял бледный.

Айвен поправил плащ и пошёл к обозу.

Староста остался у плетня один.

Он простоял там долго, наверное, с четверть часа, глядя, как оседает пыль на тракте.

Тридцать лет он был Сергеем-старостой. Человеком, к которому идут за советом. Человеком, который знает, как надо. Который, если что, разберётся.

А оказалось, он просто хвост. И чтоб это выяснилось, хватило одного пьяного баронета.

Он развернулся и растерянно пошёл домой.

* * *

Волох пришёл в таверну к Николаю в полдень, когда обозы уже часа три как ушли и в деревне снова сделалось тихо.

Он заметил все взгляды, брошенные на него и прекрасно всё понимал. Вот только бегать от проблем было не в его правилах.

Хотел сначала объясниться со старостой, но Сергея не было ни дома, ни на выгоне, ни у кузни, и жена его сказала, что муж со вчерашнего вечера ходит сам не свой: сидит на завалинке, глядит в землю и молчит. Раз старосты нет, значит, и откладывать дела не надо.

Волох поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошёл в зал.

В дальнем углу, у окна, сидели трое.

Сыч, вполоборота, с кружкой. Хорь, спиной к двери, но по развороту плеч и по кожаному фартуку его нельзя было не узнать. И Виктор, сидел привалившись к стене.

Хорь обернулся первым, потому что почувствовал сквозняк.

И замер с куском хлеба в руке.

Немая сцена вышла долгой.

Виктор поднял голову, посмотрел на вошедшего – сначала равнодушно, как смотрят на любого чужого, а потом лицо у него медленно, страшно начало меняться. Сыч очень аккуратно поставил кружку на стол.

Никто не сказал ни слова.

Волох стоял в дверях и смотрел на них спокойно.

Он их знал. Он вообще хорошо помнил лица. Виктора он знавал раньше. Да и Сыча тоже. А Хоря видел в тот день, во дворе дубовоярской таверны,

Волох молчал. Не потому, что не знал, что сказать. Просто говорить тут первым было излишним. Претензий у него не было, а оправдываться, это последнее дело.

Первым не выдержал Сыч.

Он тяжело поднялся, и пол под ним заскрежетал.

– Ты Волох, чего забыл здесь, – сказал он.

– Жить здесь хочу, – пожал плечами воин.

– Ты из них. Из тех, кто к нам пришёл. – Виктор говорил тихо, он был ещё слаб. Но в его груди разгорался гнев, и тот давал воину достаточно сил для битвы. Пускай даже для последней. – Из-за твоих, моего сына чёрт знает куда увезли! Он и не сделал никому ничего! А вы его на верёвке, как телка!

Он, пошатнувшись шагнул вперёд, но руки засветились красным.

Хорь молча встал следом.

Кожевник вообще был человек негромкий, и Волох, глядя на него, отметил про себя, что вот с этим в битве будет непросто.

У Хоря из-за той стычки осталось немало вопросов. Гром, старик-гончар, который сорок лет учил в деревне мальчишек и которого убили в его собственной мастерской. Антоний, к которому Хорь ходил лечиться двадцать лет и которого считал другом и наставником.

Сыч тяжело вздохнул и стал подворачивать рукава.

Волох так и не двинулся с места.

– Мне жаль, как вышло. Но не я ваших друзей убивал. И твоего сына не я вязал, – сказал он.

Три пары глаз уставились на него.

– Я не знаю, куда дели твоего сына, но от Самсона слышал, что парень будет в порядке. Но сам я мальчишку не видел. Врать не буду и утешать не стану.

– Ах ты!.. – Виктор рванулся.

И налетел на плечо.

Павел, завидев Волоха, тут же направился к таверне, предчувствуя недоброе. Используя рывок, он появился между ними. И поддерживать он никого не собирался. Он пришёл чтобы разнять, пускай и был самым горячим из всех.

– Всё, – сказал он. – успокойтесь.

– Уйди, Павел! Нам договорить надобно, – попросил Волох.

– Не уйду, – Павел не убирал руки. – Виктор, ты меня послушай. У тебя рёбра сломаны. Ты сейчас на него бросишься, а он тебя даже пальцем не тронет, ты сам упадёшь и опять неделю проваляешься. Оно тебе надо?

– Мне надо, чтоб он ответил!

– За что? – тихо спросил Павел. – За то, что он был в отряде убийцы? Так он оттуда ушёл. Ушёл потому, что был не согласен. А его за это, свои же связали и вели убивать, а он их перерезал и еле дополз сюда. Ты погляди, он сам изранен. Я его встретил в лесу, я знаю, о чём говорю. Да только даже израненный, он полез в бой, чтобы детей защитить. Разве так ведут себя душегубы? Виктор настоящий охотник. Просто связался не с теми.

Виктор тяжело задышал.

– Ребят, – Павел обвёл всех троих глазами, и в голосе у него зазвучала гранитная твёрдость. – Много чего поменялось. Очень много и очень быстро. Не надо этого. Не время сейчас уже. Хотите сядем и обсудим все вместе, с самого начала. Только не кулаками и без крови.

Хорь выдохнул.

Сыч опустил руки, поглядев на Волоха со смесью тоски и облегчения.

Виктор стоял дольше всех, хоть ему и было больно стоять. Он смотрел на Волоха в упор, и Волох взгляд выдерживал, не отводя и не хмурясь.

– Знал бы ты, где мой сын, – сказал наконец Виктор, – я бы тебе многое простил.

– Знал бы, и таить бы не стал. Даже без прощения, – ответил Волох.

Виктор сел.

– Ну вот и порешили, – выдохнул Павел. – Я ведь и сам едва на Волоха не бросился, когда встретил. Да только не тот то случай.

– Я пойду тогда, – сказал воин, кивнул напоследок и вышел.

За столом долго молчали.

– Ушёл, значит, – проговорил наконец Хорь. – Из отряда.

– Ушёл, – подтвердил Павел.

– А раньше не уходил.

– Раньше Зеон и деревень не жёг. – произнёс Сыч.

Виктор, в котором появилось немного сил, взял кружку и выпил.

– Всё равно я на него косо смотреть буду, – сказал он.

– Да смотри на здоровье, – согласился Павел. – Он мужик привычный. На него тут вся деревня косо смотрит, и ничего, не облез. Главное без драк.

Немного посидев в молчании, мужики разошлись по своим делам. Остался только Виктор.

* * *

Придорожная таверна на землях Южного удела была из тех, что стоят у брода и живут с проезжих.

К вечеру третьего дня в общем зале не осталось ни одного проезжего.

Они разошлись сами, тихо, не доедая. Первым ушёл обозник с сыном, потом двое коробейников, потом дед, который сидел тут каждый вечер восемь лет подряд. Уходили, оставляя монеты на столах и не глядя на дальний угол, где гулял его милость баронет.

Хозяин таверны стоял за стойкой и протирал одну и ту же кружку.

Он протирал её, наверное, полчаса. За стенкой, в кладовой, плакала его старшая дочь, куда её загнали. Плакала негромко, чтоб не слышали, но он слышал, потому что за двадцать лет научился слышать в этом доме всё.

Правда давно перестал вмешиваться. Против барона выступать, себе дороже.

Как-то раз он попробовал, когда его милость с людьми ехали на соседние земли. Он тогда вышел из-за стойки и сказал, что девка молодая, что не надо бы. И ему объяснили. Двое вывели к поленнице. Объясняли недолго, и старались бить не по лицу, чтобы завтра мог обслуживать гостей.

Старый тавернщик всё понял ещё тогда.

Сейчас же, лишь вздыхал. Пусть лучше плачет. Плачущая, значит живая. Он видел, что бывает с теми, кто спорит с господами: у соседа, у Прошки-мельника, вся семья теперь лежит в одной могиле, потому что Прошка однажды сказал «нет», а мельницу потом объявили сгоревшей по неосторожности, за что его ещё и на каторгу отправили.

Так что хозяин протирал кружку и смотрел в стойку.

А в дальнем углу баронет Джозеф пил третий кувшин.

И чем больше он пил, тем смелее становился.

– Хрен им! – Он грохнул кулаком по столу так, что подскочили миски. – Слышите вы⁈ Хрен им, а не мои выплаты! Сотня золотых! Да я за такие деньги полсотни коней куплю! А им за что⁈ За то, что мужичьё меня вилами кололо⁈

Никто не ответил.

У дверей стояли трое его воинов. Руки за спину, лица каменные. Ещё двое сидели в стороне на лавке, и у этих двоих лица были не каменные, а разбитые.

Их отделали вчера, сразу, как пересекли границу удела и оказались на своей земле. Джозеф приказал держать, и держали свои же, а бил он сам, и бил долго, пока не запыхался.

Но бил зло и жестоко, за то, что говорили при канцелярском. За то, что подвели его.

Теперь они сидели и слушали, выказывая готовность служить и дальше.

– Я им покажу! – Джозеф налил, расплескав половину. – Я такое устрою, что они меня всю жизнь вспоминать будут! Я отцу напишу! Нет, я к наместнику поеду! Я скажу, что канцелярская крыса превысила полномочия и вымогала деньги у благородного человека! Пусть докажет, что не вымогал!

Он выпил.

– Крыса, – повторил он с наслаждением. – Канцелярская крыса. Ходит, вынюхивает, бумажки строчит. А я, между прочим, сын Дария Завоевателя! Мой отец три баронства мечом взял! Я что, должен перед этим… перед этим писарем голову опускать⁈ Не бывать такому!

Он размахнулся и швырнул кувшин в стену.

Кувшин разлетелся. Хозяин за стойкой даже не вздрогнул.

– И девка эта! – Джозеф уже орал. – Рыжая! «Нет», говорит! При всех! Мне! Да я её!.. Я вернусь и руки отрублю, в которые золото она получить хочет!..

Он вскочил, покачнулся, ухватился за стол.

Один из воинов у дверей, что с заплывшим глазом, на мгновение поднял взгляд. И встретился глазами со вторым.

Они ничего друг другу не сказали. Просто смотрели.

Каждый из них за эти дни успел прийти к одной и той же простой мысли, и мысль эта была сродни измены: их господин-то ничтожество. Не злодей и не тиран, которого боятся и уважают. Просто пустой, крикливый, трусливый человек, который у канцелярского сидел смирно и кивал, а здесь, на своей земле, бьёт связанных и орёт на стены.

Сказать это вслух не смел ни один. За такое, будет уже сук и верёвка.

Но думать им никто запретить не мог.

– Все вон отсюда, – велел Джозеф. – Кроме… а, впрочем, все. Все вон! Я буду думать. Мне надо подумать.

Воины вышли и притворили дверь.

Сели в сенях, на лавку вдоль стены. Все пятеро. За дверью его милость продолжал говорить сам с собой: то бормотал, то принимался кричать, то, кажется, что-то писал, потому что слышалось, как он требует света и швыряет перо.

Стемнело.

Хозяин таверны прошёл мимо них к двери, ведущей во двор, и они его не окликнули.

А потом воздух в сенях изменился.

Тот, что с заплывшим глазом, потом не мог объяснить, что именно почувствовал. Просто в двух шагах от лавки, там, где секунду назад была пустота между двумя бочками, стоял человек, будто был там всегда.

Он не вошёл, не появился из темноты, а просто стоял.

Чёрный плащ. Худое лицо. Руки скрещены на груди.

Пятеро воинов даже не шелохнулись, так и застыли.

Айвен чуть склонил голову, внимательно прислушиваясь к тому, что доносилось из-за двери. Оттуда как раз неслось про наместника, про то, что он всем покажет, и про то, что отец приедет с дружиной.

– Никак не угомонится… – покачал советник с усмешкой.

Никто ему не ответил.

Двое на лавке, что сидели в погребе у знахарки, смотрели в пол и очень старательно дышали ровно.

Они его прекрасно помнили. И они помнили каждое слово, сказанное им в том зале, и особенно то, где он обещал заезжать раз в квартал и убеждаться, что они живы и в порядке. Ведь их лица и спины уже были не в порядке.

Айвен обвёл всех пятерых взглядом.

– Сидите, где сидели. Мне только поговорить, – обронил он и пошёл к двери.