355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олег Кудрин » Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828 » Текст книги (страница 3)
Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828
  • Текст добавлен: 29 ноября 2021, 23:13

Текст книги "Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828"


Автор книги: Олег Кудрин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Как-то граф Ланжерон на излете своей генерал-губернаторской карьеры и по дороге в Петербург сильно обозлился на нерадивого смотрителя пятой от Одессы почтовой станции. А прибыв в Петербург, он встретился с давним знакомым Варфоломеем Гижицким, бывшим в то время Волынским губернатором. На каком-то приеме Александр Федорович и Варфоломей Каэтанович разговорились. Ланжерон получил душевную просьбу передать приветы одесским Гижицким, детям недавно почившего Игнатия Ивановича. В свою очередь, чтобы позабавить гостя – под бургундское, – граф поделился свежей «почтовой» историей, выставив ее в смешном виде. Но Гижицкий в ответ не на шутку расхвастался, дескать, в его-то губернии станционные смотрители – один другого краше. Тогда Ланжерон заявил, что не станет передавать никаких приветов одесским Гижицким, ежели Варфоломей Каэтанович не поделится с ним станционным смотрителем. И не нужно отдавать лучшего, пусть даст хотя бы одного из лучших – так сказать, ха-ха, на расплод. Гижицкий же заявил, что шляхетский гонор полумер не приемлет – и он договорится о переезде к своему другу лучшего станционного смотрителя его губернии!

Так отец Надежды с семейством оказался под Одессой. А вскоре Покловского перевели с повышением на Одесскую почту. Когда же в 1827 году создавались линии экспресс-почты Одесса – Петербург, Броды – Петербург и Одесса – Броды, то Сильвестра Романовича поставили руководителем обеих одесских линии, отчего он часто колесил по ним с инспекционными поездками.

* * *

Отобедав, мужчины ушли в Степанов кабинет, оставив Надії и ее помощнице занятия по хозяйству. Да, многое изменилось в доме Степана. И жена – панночка. И одежду носил уже господскую. Даже кабинет свой заимел, как пан настоящий.

Когда они остались наедине, Натан поведал о вызове к Воронцову, о пожелании, чтобы он занялся графской библиотекой, значительная часть которой должна будет стать городским достоянием. И о странном требовании прекратить сотрудничество с иностранными консульствами в Одессе. Вот уж, кажется, всё рассказал и замолчал – в ожидании ответного рассказа. Но вместо этого установилась тишина.

– Степко!

– Що?

– А ты мне ничего рассказать не хочешь?

– Та ну… Оно, конечно, можно. Але ж нема чого.

– Как это «нема чого»?! Что-то я раньше нечасто видал тебя у генерал-губернатора. Точней – ни разу!

– Ну а тепер побачив. І що з того?

– Что за тайны? Мы же с тобой всегда всё вместе судили-решали, – сказал Горлис, уже с долей возмущения.

– Та які там тайны! Про курячі яйця домовлявся и битую курку. Воронцов думает, что они самые полезные. После овса, конечно.

– И с Туманским тоже про «курячі яйця» говорили? – спросил Натан, совсем уж нервно.

Тут по лицу Степана прошло нечто вроде быстрой судороги. Но он взял себя в руки:

– Да, ровно так! И еще про битых курок с Туманским договаривались.

– Что за дурные шутки?

– Какие есть, Танелю-розумник. Не все ж так глыбоко мыслят.

– Ну, знаешь!..

Натан порывисто встал, уронив стул, и выскочил из кабинета. Следом вышел Кочубей. Надія, с делами уже управившаяся и помощницу отпустившая, играла с детьми. Увидев Натана с перекошенным лицом, она и сама изменилась во взгляде.

А у Горлиса и руки тряслись – он был в бешенстве, состоянии для него не частом. Но он принял Степанову молчанку, откровенную ложь, сдобренную злой иронией, за почти что предательство. Натан привык к подобному поведению других людей, включая Дрымова. Но Степан… Степан… После всего ими пережитого и пройденного!

Гость начал порывисто одеваться, стараясь унять дрожь. На языке тем временем вертелось множество слов – тонко язвительных и простенько грубых, но он сдерживался, чтобы не выпустить их наружу. Однако, совсем одевшись, Натан всё же развернулся к неверному другу и попытался сказать:

– Ты!.. Ты!.. – но тут предательски почувствовал, что лицо перекашивается, как у балаганного Петрушки, а еще несколько мгновений – и потекут слезы.

Бросил взгляд на Степана. Но обличье того оставалось всё тем же – уныло-каменным. Тогда посмотрел на Надежду и увидел, что растерянность в ее лике сменилась каким-то другим выражением, коему трудно подобрать определение – узнаванием что ли?.. Иль нет – скорее прозрением.

Натан развернулся и вырвался из дома во двор, продолжая давить слезы по дороге к фортке.

Как быстро, как внезапно и глупо всё сложилось. Казалось бы, ничего особенно плохого не сказано, но ложь, но интонация, но выражение лица! И сам факт выставления спрашивающего идиотом… Не хочется ему больше иметь дел с таким человеком!

Глава 4

Столь сильная и, в общем-то, детская реакция Горлиса на ссору с Кочубеем стала для него самого неприятной неожиданностью. Зрелый, серьезный, самодостаточный человек, практически «академик» по определению Ланжерона, – и на тебе! Почти слезы, почти истерика. Да еще в присутствии посторонних. Ну то есть как… жена, дети Степана – всё же не совсем посторонние. Особенно Надійка. С нежностью, дотоле неведомой, Натан вспомнил ее лицо, обращенное к нему перед уходом, сочувствующие глаза. Хотя нет, слово «сочувствующие» тут, пожалуй, не подходит. Порыв души, выражаемый ими, был много сложней и глубже…

Дома любезная Фина сразу же почувствовала его скверное расположение духа и, услышав краткую версию произошедшего, постаралась развеять грусть своего избранника. Достала один из своих итальянских ликеров, судя по цвету, Amaro, и рюмочки для его вкушения.

– Милый, – сказала Фина. – Что поделать, жизнь бывает горька. Но эта горечь, помноженная на горечь Amaro[24]24
  Amaro – горький (итал.). Итальянский травяной ликер сладко-горького вкуса. Ведет свою «родословную» от старых монастырских рецептов. Массовое производство Амаро началось в XIX веке.


[Закрыть]
, вместе помогают лучше и наново ощутить радость жизни. Тем более что сегодня Pesce d’aprile[25]25
  Дословно «апрельская рыба» (итал). В переносном смысле – День дурака, День шутки. В ряде европейских стран неформальный праздник.


[Закрыть]
, хоть и по русскому календарю. Salute[26]26
  Здоровья! (Итал.) Краткое застольное пожелание у итальянцев.


[Закрыть]
!

– Salute! – ответил Натан, и они надпили по небольшому глотку из крошечной рюмки.

За долгие годы жизни и работы в России Фина хорошо освоила русский язык. И он был общим для них с Натаном. Когда-то с Росиной они разговаривали по-французски. Фина тоже прекрасно знала этот язык, но предпочитала на нем не общаться. Она не хотела, чтобы что-то в их нынешней жизни напоминало о той, прошлой, и о тех отношениях. Потому и никаких amore, tesoro, dolce[27]27
  Amore, tesoro, dolce – любимый, сокровище, милая (итал.). Традиционные обращения близких людей, супругов.


[Закрыть]
, как называла его Росина, тоже не было. Все нежности – только на русском, как будто бы со сменой языка менялись и чувства.

А далее Фина начала изображать в голосах и лицах детали сегодняшней службы в храме – с переглядываниями, перешептываниями и оброненными предметами. По-видимому, многое, если не всё, на ходу выдумывала. А вместо долгой обрисовки деталей или событий пропевала одну-две строки из арий, не только своих и не только женских. Или просто давала удивительные импровизационные колоратуры. В этом маленьком спектакле, даваемом только для него, всё было не только смешно, но и удивительно точно в деталях, гармонично в переходах. И вот настал самый раз-гар представления – Фина показывала, как во время службы у барона Рено, не устающего гордиться своим титулом[28]28
  В 1820 году по ходатайству Армана дю Плесси де Ришелье, бывшего одесского градоначальника, в то время премьер-министра Франции, Людовик XVIII пожаловал Жану Рено баронский титул. При этом Государственный сенат Российской империи разрешение на ношение российского титула барона Рено не дал.


[Закрыть]
, упала золотая запонка да куда-то закатилась. Это привело к общему оживлению в соседних рядах и помощи в розыске. А padre, не прекращая службы, глазами указывал правильное направление поиска…

Но в сей момент в дом пожаловал частный пристав Дрымов. Вы только не смейтесь, но где-то во глубине души у Натана мелькнуло предположение, что Афанасий как-то узнал про его вселенскую ссору со Степаном и пришел поддержать по-дружески.

Войдя в комнату, полицейский Дрымов козырнул по-военному (армейские любят над этим подшучивать). Эта привычка появилась у него после женитьбы, поскольку вдова, которую он повел под венец, происходила из армейской семьи – и отец военный, и муж покойный был офицером.

– Приветствую, господин Горлиж! Бонджорно, синьора Фина!

Эти приветствия также требует некоторого пояснения. В документах полицейского управления местный чиновник, во французском не слишком сильный, записал Горлиса (Gorlis) по аналогии с Парижем (Paris) – Горлиж. Вот и Дрымов в своем именовании строго следовал документу. Неслучайно и второе обращение. Женившись, Дрымов стал захаживать в итальянскую оперу. Не сказать чтобы так уж пристрастился, русские песни да поэзию Ломоносова по-прежнему ценил выше, однако же кой-какие познания в итальянском языке приобрел. Что и любил показывать.

– Buongiorno[29]29
  Формально – доброе утро (итал.). Однако итальянцы используют это приветствие вплоть до послеобеденного времени.


[Закрыть]
, Atanasio!

– Здравствуй, друг Дрымов! – Частный пристав несколько удивился такому обращению, но что поделать, Натану сейчас очень уж хотелось назвать кого-то другом. – Как дела? Как Мария Арсеньевна? Как детишки?

– Спасибо. Хорошо. Тинка растет. Потапка бегает.

А вот это был крупный недостаток Дрымова и повод для семейных ссор – он, конечно, любил пасынка Прошку, но часто ошибался, называя его Потапкой. Была сделана семейная попытка устранить это недоразумение, произведя на свет чаемого Потапку. Но, увы, с первого захода получилась лишь Алевтина Афанасьевна. Впрочем, и ее отец обожал.

– Выпьешь ли с нами ликеру, Афанасий?

– Хм-м… Оно, конечно… Но не теперь. Правильно ли я понимаю, господин Горлиж, что негоциант Абросимов – для тебя человек не чужой? И ты, как бы это сказать, его душеприказчик?

Натан переглянулся с Финой. Никанор Абросимов – известный одесский застройщик и купец дворянского, однако, происхождения. В прошлые годы у него были, и довольно долго, особые отношения с Серафиной Фальяцци. Потом они расстались, спокойно – без ссор и сцен, сохранив приятельские и даже доверительные отношения.

– Да, всё верно – я и есть душеприказчик Никанора Никифоровича Абросимова.

Надо сказать, в последние годы Абросимов сильно изменился. Испытывая проблемы со здоровьем, стал раздражителен, рассорился со многими близкими людьми, в частности с видным чиновником Вязьмитеновым, служившим ранее в Одессе, да потом переехавшим с повышением в центральные губернии. Будучи в таком состоянии, Абросимов решил привести в порядок свои дела. Однако, став подозрительным, он никому не доверял, в особенности местным делопроизводителям и чиновникам. И ему показалось, что нынешний возлюбленный бывшей его Фины, имеющий в Одессе хорошую репутацию, – лучший из всех вариантов в качестве душеприказчика по завещанию.

– Видишь ли, Горлиж, дело в том, что миллионщик Абросимов сей час найден мертвым, я бы сказал, убитым. Так что пришло время нам поработать. Казенные дрожки ждут.

Фина ойкнула, всплеснув руками несколько театрально, что для актрисы естественно и отнюдь не свидетельствует о неискренности. Горлис же подумал: «Ну вот, как начался день с неприятностей, так и продолжается. И никакой сладко-горький Amaro не поможет».

* * *

Абросимов жил на Итальянской улице, в собственном просторном доме между Почтовой и Еврейской улицами. Натан не раз бывал здесь, когда занимался подготовкой документов по завещанию. И прислугу хорошо знал. Она была в количестве минимально необходимом для приличного человека: дворецкий, отвечавший и за всё хозяйственное обустройство дома, его помощник для физических внутренних работ по дому – печных и ремонтных; дворник, следивший также, чтобы дом внешне выглядел пристойно; кухарка, уборщица, горничная и двое слуг – один просто лакей, а другой – ему на смену, но еще и с некоторыми медицинскими навыками. Вся прислуга выглядела равно подавленной и угнетенной. Но трудно было определить, что главной причиной тому – грусть по умершему барину или боязнь, как бы сию смерть не навесили на кого-то из них. (Всем было памятно прошлогоднее убийство архитектора Фрополли собственным лакеем.)

Дрымов с Горлисом зашли в спальню Абросимова, более холодную, чем иные комнаты, поскольку здесь одна створка большого окна, выходившего во двор, так и оставалась приоткрытою. Взору их предстала такая картина: Абросимов лежал в своей кровати с запрокинутой головой, широко открытым ртом. Пальцы рук его, скрюченные и напряженные, вцепились в простыню под ним. При этом дверь в комнату оказалась выбитой. Прислуга объяснила, что хозяин закрыл ее и на стук долго не отвечал. Так что пришлось взламывать, когда время подошло к обеду. Почему так поздно спохватились? В последние годы барин завел привычку запираться изнутри и запрещать его беспокоить, пока сам не позовет.

Получив самые общие пояснения, Горлис далее попросил Дрымова и двух подошедших на помощь нижних полицейских чинов развести всех по отдельным комнатам, дабы никто более друг с другом не общался. И стал разговаривать с каждым по отдельности, как учил его когда-то парижский наставник Эжен Видок. Это заняло много времени, потому что люди опасались отвечать откровенно и полно, боясь, чтоб это им не навредило. Но и не отпирались, когда Горлис ставил вопросы просто и понятно. Так что какие-то ответы всё ж были получены.

Перед тем как опрашивать всех, Горлис с Дрымовым также узнал, кто где в этом доме живет и ночует. Итак, спальня самого Абросимова была на втором этаже в торце, с большим окном во двор. Дворецкий жил в отдельной комнатке под парадной лестницей. Дворник и печник-ремонтник делили на двоих одну общую комнату на первом этаже. Неподалеку располагалась комната для женской прислуги – уборщицы и кухарки. На втором этаже небольшая комната была отведена для горничной и лакея – мужа и жены. Специально для второго лакея с санитарной нагрузкой выделили комнатушку с маленьким окном – из обширной ранее двухоконной туалетной комнаты.

Далее подробно и с элементом нервности выспросив всех, Горлис с Дрымовым получил такую примерно картину. Накануне в субботу всё было ладно, барин чувствовал себя неплохо, иногда даже подначивал домашних. Отужинал в столовой и пошел почивать, взяв на ночь воды и лекарств, выделенных ему по норме вторым лакеем. А дальше в доме состоялось небольшое празднование, не так чтобы совсем тайное, однако для барина не афишируемое. Все собрались на кухне, находившейся на первом этаже, далеко от спальни, чтобы отметить вполголоса «розовую свадьбу» единственной супружеской пары, жившей в доме. Пили немного и вообще не шумели – а вдруг Абросимов проснется и накостыляет (он на руку был тяжел, даром что болел). Отгуляв, всё прибрали и легли спать где-то после полуночи. Последним по дому прошелся печник, убедившийся, что в печке, отапливающей барскую спальню (и туалетную комнату) синие огоньки погасли и можно закрывать заслонку, чтоб тепло не выветрилось. Далее до утра, по общим уверениям, все спали крепко и ничего не слышали.

Исключение составлял второй лакей. Посреди ночи он услышал шевеление за стеной в барской комнате. Опасаясь, что у Абросимова болезненный приступ, хотел зайти к нему в спальню. Но она оказалась закрыта изнутри. Ничего необычного в этом также не было. Но слуга всё же постучал в дверь, спросив, не нужно ль чего? На что получил хорошо знакомый в доме ответ: «Пшел вон!» И отправился по указанному адресу – досыпать на своей узкой лежанке.

Когда поутру Абросимов не вышел из своей комнаты, это тоже не было чем-то неестественным. Он давно уже объединил свою спальню с кабинетом и библиотекой. Поэтому, хандря, мог долго читать или сидеть за рабочим столом. Погода в начале дня стояла тихая, безветренная. А после полудня поднялся ветер. И тогда дворник, прибиравшийся во дворе (но не сильно, этак слегка – чтоб не чрезмерно нагрешить в воскресенье), вдруг заметил, что одна створка окна в спальне настежь открылась. В погоду, еще прохладную, это было необычно. Тогда начали стучать в дверь, звать хозяина. Но он не откликался. Лишь после этого решились выломать дверь – и увидели картину страшноватого вида. Из-за того, что тело барина выглядело столь неприглядно, а также из-за открытого окна заподозрили, что смерть могла быть насильственной, а не естественной (хотя, «Бывает ли смерть естественной?» – задался философским вопросом Горлис, услыхав это). В целом никто из говоривших друг другу не противоречил, что свидетельствовало в пользу правдивости их показаний.

Выслушав всё, Горлис вернулся в спальню и внимательно оглядел ее. Никаких подозрительных деталей или обстоятельств не нашел. Разве что отметил крючки, закрепленные на стене над рабочим столом. Должно быть, для ключей или важных бумаг, кои на них можно наткнуть, дабы не забыть про что-нибудь. Забавная затея, можно будет и себе такое сделать… Выглянул во двор. Высоковато, но не так чтоб угрожающе. Решился на небольшой эксперимент. Вылез наружу и присполз вниз, держась за наличник с внешней стороны одними только руками. Потом оттолкнулся от стены ногами и спрыгнул, пружиня всеми подразделениями тела, чтоб смягчить удар, чему учил его всё тот же Видок. Ничего, не страшно. Пятки, правда, немножко «забил», но не покалечился. И, пройдясь туда-сюда, вроде бы «разошелся».

Но тут мелькнуло предположение! Вновь сказал развести всех по разным комнатам. И у каждого отдельно выспросил, не заметили ли они – может, у кого-то из домочадцев с утра походка оказалась непривычной? Увы, ответ у всех был отрицательным… Тогда еще напоследок уточнил, когда празднично ужинали, не было ли у еды какого-то непривычного привкуса? (Уж больно крепко все спали, может, снотворное кто подсыпал?) И тут – ничего интересного в ответ: обычная еда, хорошая, всё вкусно – местная стряпуха готовить умеет. Также велел взять на анализ таблетки, хранившиеся у «медицинского лакея». И сказал Дрымову, чтобы тот обратился с просьбой к врачам городской больницы – дабы осмотрели и если нужно, то хирургически вскрыли тело на предмет отравления.

Поспрашивал также, где в доме хранятся высокие лестницы и прочные веревки. Ему показали одну из хозяйственных пристроек с навесным замком. Ключи от него – у помощника дворецкого. Тот побожился, что дня три не открывал. Похоже, не врет – замок был слегка запыленным.

Вот и всё… Натан попрощался с Афанасием, сказав, что зайдет завтра, а пока-де ему нужно хорошо раздумать по сему делу. Хотя и без того чутье, опыт и вид покойного подсказывали, что Абросимов был убит. Но кому и зачем понадобился такой бессмысленный поступок – порешить тяжелобольного человека, наследники которого живут далеко, а завещание известно лишь самому узкому кругу людей (в честности двух подписывавших его свидетелей Горлис не сомневался, как и в себе самом)?

Когда вернулся домой, уже стемнело. Фина на представлении, а он уж второй день кряду к ней на спектакль не попадает. Сел за рабочий стол, записав на отдельные листки все имевшиеся сведения. Попробовал раскладывать их пасьянсами. Но не больно получалось.

Почитал на ночь дневники Гердера[30]30
  Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) – великий немецкий мыслитель, богослов, историософ, историк культуры, один из зачинателей славистики. Автор монументального труда «Идеи к философии истории человечества» (1784–1791).


[Закрыть]
. Книга, давным-давно купленная в Риге да странным образом до сих пор обойденная вниманием. И лег спать, не дожидаясь Фины. Утро вечера мудренее, как говорят русские. А умствования всякого народа ценны и неповторимы, как считал Гердер.

Глава 5

Проснулся рано, разнеженный, в теплых объятиях Фины. Тихонечко встал, оделся и прошел в свой кабинет, прикрыв дверь. Выспался, голова свежая, хорошее утреннее настроение. Вот теперь, пожалуй, можно заняться делом.

Натан начал перебирать пометки после похода в дом на Итальянской улице. Рассортировал их, сложил в логическом порядке. И вдруг остановился. А правильно ли он делает, рассматривая эту историю в отрыве от всего остального? За два дня случилось столь много непонятного и заслуживающего внимания. Нужно всё вместе обдумать.

Итак – первое. Его вызвал генерал-губернатор Воронцов и дал поручение заняться ревизией своей огромной библиотеки, полностью освободив от написания еженедельных записок, освещающих текущую политику на основе пресс-сообщений. При том – ему запрещено писать такие же доклады для Австрийского и Французского консульств в Одессе. Что бы это могло значить?

Экий сразу серьезный глобальный вопрос себе выдвинул!.. Натан встал, походил по комнате и с размаху сел в кресло, пораженный озарившей его догадкой. Это может означать только одно: видимо, совсем скоро, счет идет уже на недели, Россия объявит войну Турции. Говорят об этом давно, многие и ждать перестали. Но теперь, видать, время наступило, и это сразу всё объясняет. Понятно, почему Горлису отменена аналитическая работа для воронцовской канцелярии. Для русских, собирающихся начать войну, такая аналитика теряет всякий смысл: пушки – главный довод императоров. Ясно и почему велено отказывать в подобной работе для иностранных консульств. Подобные доклады, да еще с учетом настроений, царящих в главном прифронтовом городе, превращаются в некое подобие шпионажа. По сути, в настоящий шпионаж, только легитимированный дипломатическою службой. И ежели Россия таки объявит войну Турции, то подобные доклады имели бы не равноценное значение для Франции и Австрии. Французы участвовали в Наваринском разгроме турецко-египетского флота и более того – высадили свои войска в Греции для помощи восставшим. К тому ж Франция далеко… Совсем другое дело – Австрия. Она рядом!

Так, где тут карта? Натан полез в книжный шкаф за атласом. И раскрыл его на развороте, изображающем юго-восточную Европу, места, где он сейчас находится. Вперился в карту. Да, при начале войны русская армия сразу же захватит румынские княжества – Валахию и остатки Молдовы. Но Вена, насколько успел заметить Горлис при подготовке еженедельных отчетов, очень недовольна российской активностью на Балканах. Кто знает, она может и в тыл ударить, что сделает положение русской армии очень сложным. Так что основной мишенью воспрещения, наложенного Воронцовым, является Австрийское консульство. А Франция попала под запрет за компанию, «для симметрии». («Симметрично» – вообще любимый термин русских дипломатов, особенно в тех случаях, когда они делают что-то явно непропорциональное.) Кстати, по завершении размышлений нужно будет первым делом отправиться в консульства – попрощаться, ну и забрать гонорар за прошедшую неделю.

К каким еще последствиям приведет начало военных действий? Судоходное сообщение Черным морем ухудшится, что осложнит прибытие товаров и почты морским путем. Ха! Война же объясняет и недавнее обустройство сухопутной экспресс-почты Броды – Петербург. Во время брани для сообщения с Веной и соседними с нею германскими государствами сия быстрая почта станет чрезвычайно важною.

А вот у линии Одесса – Петербург функция предполагается еще более ответственная. Будут открыты два фронта разом. Две империи, Всероссийская и Османская, вновь войдут в контакт на северных Балканах и южном Кавказе. Причем первый фронт – более важный, решающий. Потому что от Измаила до Стамбула не так далеко, как от Кутаиса. И Балканские горы не выглядят непроходимыми… Всё это вместе означает, что Одесса станет крупнейшим прифронтовым городом. Посему и нужно наискорейшее сообщение отсюда до столицы!

Еще какая-то мыслишка роилась в голове, всё не собравшись во что-то цельное. Вот, вспомнил! Это слухи о том, что император с семьей собирается на отдых в Одессу. Слова про отдых, конечно же, лишь прикрытие. На самом деле он приедет сюда руководить военными действиями.

Натан возбужденно ходил по комнате. Хотелось одновременно кричать, петь и танцевать – от гордости за свою проницательность. Одно обидно – никто не знает о его триумфе. И ведь никому не расскажешь. Если окажется правдой, русские жандармы крепко займутся – этак и на каторгу угодить можно. Кстати, кто тут у них в Одессе главный? Кажется, штаб-офицер Третьего отделения по южным губерниям Лабазнов-Шервуд. Да, ну и у ловца шпионов Достанича теперь работы побольше будет, оттого он и стал ходить на «столование», чтобы больше быть в курсе городских сплетен.

Как всё складно выходит! И ведь Кочубею не расскажешь, хотя хотелось бы… Ну что, Степан, утёрся? Можешь играть в молчанку дальше, сколько духу хватит. А Натан Горлис и без тебя, одною силой острого ума дознался, что происходит!.. (Но удивительное дело – обращаясь мысленно к Степану, Натан почему-то представлял лицо его Надежды и ее последний растревоженный взгляд. Нет, всё – забыли. Нужно дальше о деле думать.)

Ввиду предстоящей скорой войны появление Степана Кочубея, отпрыска авторитетной в здешних краях казацкой семьи, в доме генерал-губернатора не выглядело уже так загадочно. Вопросом оставался только конкретный повод, по какому к нему обратились. Казачьи мятежи давно подавлены с показательною жестокостью. Военные поселения худо-бедно, но свои задачи решают. Полки из бывших казаков строятся по единым унифицированным правилам. Что ж такое важное может быть, что Кочубея позвали к Воронцову да вели с ним разговоры в потайной комнате?

Натан запустил обе пятерни в свои кудри да потряс их, будто этим можно усилить или ускорить работу мозга. Думай! Думай! Думай! Кого он заметил в той комнате – Василия Туманского из дипломатического департамента канцелярии. Но в комнате, откуда выглянул Степан, еще были люди. Вероятно – из военного ведомства. Возможно – из хозяйственных, мобилизационных служб, инвалидских рот… А может, Степана и не одного, а с его отцом Андреем, хотят взять в поход? Они давно в здешних краях, знают многое о природе, обычаях, на местных языках разговаривают. Да – такое предположение выглядит весьма логичным…

Идем далее. Что еще было из странностей на неделе?

Просьба де Шардоне помочь с поиском цыганки, угрожавшей ему. Странное обращение – и почему только сейчас? Надо было искать тогда сразу же, по горячим следам, а что уж теперь, спустя месяцы. Возможно, конечно, что Люсьену поступили некие новые угрозы, но он просто не хочет о них говорить по какой-то причине. И в связи с этим появляется интересный вопрос: а что известно в Одессе о самом Люсьене де Шардоне? Он говорит, что якобы ученик великого Леонарда, причем с малолетства. И старожилы действительно вспоминают некоего светлокудрого мальчишку при Мастере. Но Трините утверждает, что сие ложь, вроде как тот мальчик умер в чумной год, а значит, Люсьен – самозванец… Хотя, в любом случае – большой талант, тут Трините, конечно, не прав, обзывая его бездарностью. (Что поделаешь, зависть.)

Может, поговорить с Трините об этой истории?.. Нет, пожалуй, бессмысленно – всё, что знал и хотел, он уже рассказал, причем всем. Тогда нужно еще поговорить с самим Люсьеном, если хочет нечто узнать, то пускай и сам скажет хоть немного больше. Но даже если Шардоне что-то еще изречет, то какие у Горлиса есть возможности для поиска цыганки? Теперь, после ссоры со Степаном, почти никаких.

За одним исключением – и это сильная греческая община города, с которой у Натана оставались контакты (хотя он и был зол на нее из-за погрома, устроенного одесским евреям в 1821 году, в самом начале войны за независимость; к счастью, его удалось быстро остановить). Да, какие-то греки уехали воевать в Грецию, но многие остались, и в их руках – большие дела, как законные, так и незаконные, включая контрабанду. А учитывая разъездную жизнь цыган-лаеши, удобную для перепродажи, греки должны иметь с ними какие-то контакты. Вот только Спиро нету…

Да, некогда грозный предводитель преступного мира Одессы, с которым Горлис и Кочубей когда-то имели честь встречаться, отбыл на войну за освобождение Родины. И там вновь – один из самых отчаянных каперов, не дающих проходу флоту османов. Спиро уехал, но богатый купец Платон Ставраки, в молодости, говорят, воевавший под его началом, остался. С ним Горлис знаком получше. Вот у него и можно будет спросить о цыганке, досаждающей Шардоне. Только нужно будет подумать, как это сделать, чтобы не оказаться в слишком большом долгу. Ставраки хитер, с ним следует быть крайне осторожным.

Натан остановился в своих размышлениях и подумал, как далеко отстоят разные его части – одно от другого, другое от третьего, третье от первого… Трудно представить, что они могут быть связаны. Но кто знает…

Что ж, пора развернуться и к делу Абросимова. В пересказе прислуги миллионщика, всех восьми человек, произошедшее складывается ладно, без противоречий. Вряд ли можно сговориться так ловко.

Теперь обратимся к умершему, вероятно, убитому. Впрочем, нельзя исключать и версию, что негоциант умер сам. О том, что он болеет, знали все, но чем и как – немногие. У Никанора Никифоровича были больные легкие. Он лечился у разных врачей – в Одессе, Москве, Петербурге. Также периодически ездил к некой древней старушке-целительнице, кажется, цыганке, обитающей под Кишиневом. Когда ж она умерла, Абросимов, не застав ее, долго не думая, махнул через Черновицкий уезд Австрии к европейским светилам – в Вену, Мюнхен, Цюрих. Все врачи, у которых он наблюдался, сказали примерно одно – что совсем вылечить не смогут, но могут, насколько возможно, продлить его дни в сём мире. С такими словами и с лекарствами он вернулся в Одессу и начал приводить в порядок свои земные дела. Распродал всю собственность, кроме дома на Итальянской, а сложившуюся в итоге сумму – очень крупный капитал в полтора миллиона! – положил в Государственный Коммерческий Банк Российской империи, отделение которого как раз недавно открылось в Одессе. Далее просто жил с капитала, стараясь вести здоровый образ жизни, то есть хорошо укутывать грудь в холодное время года. И обязательно выезжать в цветущую степь в конце весны да к морскому прибою летом. Ну и принимал пилюли разные.

Итак, мог ли Абросимов посреди ночи заняться какими-то своими делами, для чего закрыл дверь на ключ? Мог. А что-то уронить, произведя шум, и потом крикнуть лакею обычное «Пшел вон»? Конечно. Также могло потом наступить резкое ухудшение состояния, из-за чего Никанор Никифорович открыл окно в надежде, что от свежего воздуха станет лучше. Да не стало – так и скончался… Такая цепочка событий не выглядит невозможной. Но… больно уж странным глядится столь неожиданное и стремительное ухудшение здоровья.

Более вероятным кажется всё ж иное. В спальню к Абросимову пробрался злоумышленник. Купец – человек, несмотря на болезнь, всё же довольно сильный, при удушении его подушкой оказал сопротивление, отчего возник шум. Лакей проснулся и постучался. Тогда злоумышленник, удачно сымитировав голос, крикнул: «Пшел вон!» Когда же слуга удалился и вновь заснул, выпрыгнул в окно – и был таков. Если ж всё было так, то преступник, судя по ругательной фразе, хорошо знал покойного, его голос, интонацию, повадки. И значит, это не случайный человек, не просто оконный воришка. Тогда другой вопрос: откуда сей гипотетический преступник – из домашних ли слуг или из иных людей? Прислуга у Абросимова трусовата, тяжело поверить, что убийца – из нее.

Все восьмеро говорят, что никого постороннего на праздновании юбилея свадьбы не было. Поверим им (ежели б кто-то был, его бы с радостью сдали). Вот во время празднования все восьмеро собрались на кухне, да еще, пожалуй, и дверь закрыли, чтобы звуки до хозяина не доносились. И тогда хоть через черный ход, хоть через центральный, кто-то мог пробраться да где-то спрятаться, пока все уснут.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю