Текст книги "Коллекция: Петербургская проза (ленинградский период). 1980-е"

Автор книги: Нина Катерли

Соавторы: Сергей Носов,Сергей Коровин,Игорь Адамацкий,Василий Аксёнов,Николай Исаев,Борис Дышленко,Сергей Федоров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)

Артебякин вздохнул, и по этому вздоху Петр Иванович безошибочно понял, что сейчас он и увидит, наконец, то, что заслужил незаурядным трудом своим и свойствами души.

Артебякин вынул из верхнего огромного ящика письменного стола шубу и положил ее вдоль… То, что перед Петром Ивановичем была теперь настоящая Царева Шуба, не было и не могло быть никаких сомнений именно по тому как бы фосфоресцирующему блеску, коий рождался не благодаря освещению, не благодаря медицинским галлюцинациям, а рождался как бы сам по себе вне всего, но лишь сам по себе, от собственных причин, лишь до него относящихся.

Таковы царские дела.

Вошедший чиновник Ишимбаев спросил, не попадалась ли сегодня кому на глаза Осетриная Спина.

– А вам на что? – спросила Осетриная Спина.

Быстро распознав, с кем имеет дело, чиновник вручил ей назначение под расписку.

– Поедешь завтра же в Константинополь с дипломатической миссией в качестве подношения блистательной Порте.

– Конец не близкий, – попыталась ввязаться в свару Осетриная Спина.

– Не перечь, дрянь! – приостановил ее чиновник Ишимбаев. – Функции, тебе присваемые, будут двоякого рода: с одной стороны – знак уважения и постоянного дружелюбия – видишь, какая ты толстая и жирная, оттого тебя съедают всегда с чувством удовольствия; с другой стороны – ты должна зримо демонстрировать нашу позицию по отношению к наглым притязаниям басурманов. Так что в случае чего – не заметишь, как ляжешь за царя и отечество.

Осетриная Спина вмиг опала в весе и прислонилась к стенке. Успокаивать взялась ее Белужья Башка:

– Брось расстраиваться! В турецкой армии надежные воины – одни албанцы. Они, сестра, храбры от природы, но без тактики и дисциплины. Впрочем, верны лишь за деньги и мятежны – всегда!

– Расскажи про янычар, – попросило Блюдо Щучины.

– Янычары, под предводительством Санджаков и начальствуемые Агами, изнежены бездействием и вперед идут неохотно…

Чиновник Ишимбаев крупными ясными буквами написал себе на бумаге: «Белужья Башка» – и подошел к двери, напомнив Осетриной Спине:

– Завтра в семь! У главного входа, между двумя сломанными якорями!

– Сломанный якорь – символ утраченной надежды, – заметило так, между делом, Блюдо Щучины, так как было отчасти посеребрено обстоятельствами.

Чиновник Ишимбаев крупными и ясными буквами написал у себя на бумаге: «Блюдо Щучины».

– Ну что, дождалась настоящей цены? – съехидничал Артебякин, и тут все невольно посмотрели на Петра Ивановича.

Петр Иванович надел на себя Почетную Шубу и стал неузнаваем. Так, наверное, преображается ценный промысловый моллюск, если его сначала под каким-нибудь предлогом вынуть из роскошной раковины, а потом вдеть.

Мех, когда-то пущенный по царской шубе, был вызволен с тех соболей, что перезимовали самые страшные зимы, и потому мех стал от мороза пушистым до чрезвычайности. Я думаю, им было так холодно, как никому прежде (а прежде перемерзло немало).

И подобно соболям и сам государь, было очевидно, пережил в этой шубе достаточно. Еще, видать, Великим князем выпал из возка на громком тракте между Москвой и Петербургом. Проверял караулы с подветренной стороны, ездил елабазить (странное слово) по девичьим в разнообразных деревнях и процветающих поместьях.

Но оттого, что шуба во многих местах поистерлась, а левый рукав немного был вывихнут, шуба вовсе не потеряла, а, как старое вино, – приобрела…

Много еще слов, рожденных среди лесов и долин обширной страны нашей, можно было бы сказать о славной Почетной Шубе с неизгладимым отпечатком собственного Его Императорского Величества Плеча, и уж было Белужья Башка открыла рот, как в залу вошли четверо, одетые по форме и с саблями.

Блюдо Щучины, скрывавшее до поры свою серебряную пробу, решило, что вот и пришли забирать в серебряные заводы на переплавку за вольные поступки на Двине, Немане, Тихом Доне и в приазовских плавнях.

Впрочем, недоразумение скоро разъяснилось. Форменная четверка оказалась Прусским правительством, прибывшим для изъявления протеста.

Ближе всех с русской стороны на данный момент к дипломатической службе была Осетриная Спина.

Но Прусское правительство пришло с таким заграничным выражением на четырех лицах, что решили звать кого-нибудь из русских поэтов, постоянно сталкивавшихся в личной жизни с детьми то голландских посланников, то французских.

Но случилось, что все поэты были так или иначе в разгоне, и Прусское правительство, рассмотрев на Петре Ивановиче бывших соболей, выразило ему и Артебякину, как делопроизводителю Адмиралтейства, наконец, протест против чрезмерных льгот, полученных Любекским пароходным обществом.

– А известно ли вам, господа, – переполняясь справедливым негодованием, сказал Петр Иванович, – что председателем Любекского пароходного общества является шеф нашего корпуса жандармов генерал Бенкендорф?!

– Известно, – горячилось Прусское правительство. – Так он у вас и железнодорожного общества председатель, и компании по страхованию от огня и страхованию жизни!..

– И это в высшей степени естественно для начальника корпуса жандармов, – торжествующе закончил начатую Прусской четверкой мысль Петр Иванович.

– И везде берет по десяти тысяч за место! – откровенно интриговало Прусское правительство.

– Кто сколько зарабатывает, тот столько и получает, – отвечал Петр Иванович с достоинством за весь русский народ.

– Это происходит оттого, что Россия есть еще девушка в нравственном смысле! Никаких льгот Любекскому пароходному обществу под председательством хоть и генерала Бенкендорфа! – заявило Прусское правительство.

И тут не выдержала даже Балтика!!! Нескончаемые льготы Любекскому пароходному обществу были настолько естественны, что морская стихия возмутилась Прусским вмешательством безбрежно.

Волны, налитые противопрусским гневом, вздулись и, влекомые солидарностью с Любекским пароходным обществом, понеслись к Адмиралтейству.

Патриотический порыв балтических вод был настолько велик, что в то же мгновение разорвался на части Исаакиевский мост и несколько его флахштоков влетели на берег Адмиралтейства.

Находившийся прежде на мосту народ тут же приступил к выяснению причин таковой разительной перемены в их местонахождении. И кто-то впервые крикнул страшное слово: «Наводнение!»

Благими желаниями вымощена дорога в ад. Благородный порыв балтических вод ввергнул город в катастрофу. (По-моему, главным образом от благородства город в последнее время и терпит.)

Улицы мгновенно превратились в реки. В Галерной гавани корабли носились с такою быстротою, что разбивали дома, население коих перебиралось на них, влекомое инстинктом к жизни. Новобранцы-моряки с ужасом смотрели в морскую пасть.

Когда волны ворвались в залу, занимаемую по службе Артебякиным, Белужья Башка сказала Петру Ивановичу раздраженно:

– В либеральном парижском журнале помещено одобрительное рассмотрение плана сажать морскую рыбу в пресные озера – что за собачья мысль?! Отсюда рукой подать до того, чтобы пресноводную сажать в море!..

Артебякин остался ожидать по горло в воде нарочного ялика. Белужья Башка взобралась на Осетриную Спину, положила на темя серебряное Блюдо Щучины, на которое и взошел Петр Иванович из белопенных валов.

– Выгребай! – сказала Белужья Башка Осетриной Спине, и они выплыли через окно, навсегда оставив не сумевшее оценить их по достоинству Адмиралтейство.

Судьба Прусского правительства осталась неизвестной.

Стоя на блюде и видя, как крушатся окружающие плоты, Петр Иванович не испытывал обыкновенного, связанного с подобными впечатлениями беспокойства.

Почетная Царская Шуба не столько укрывала его от ветра с холодными брызгами, сколько вообще исключала из происходящего.

Петр Иванович находился как бы в Аркадии, изнемогающей под гнетом апельсинов. Откуда-то издалека донесся голос Белужьей Башки, искавшей собеседника:

– То ли еще в Китае делается, в Палате Церемоний. Там все перемешано похуже нашего.

Осетриная Спина, дотоле погруженная в полную апатию, зашевелилась.

– …На последнем заседании, посвященном рассуждениям о пяти добродетелях, шести обязанностях и семи приличиях, председатель Палаты Стихов и Прозы сказал, что лично он делает все возможное для того, чтобы согласовать между собой действия материи движущейся и материи неподвижной, но ему в Палате никак не управиться с журналистами, у коих все материи так перемешаны, что от этого может произойти не больше не меньше, как хаос… в головах у читателей. Может, неинтересно, я тогда не буду.

– Нет, продолжай, – отозвался Петр Иванович, решившись освежить себя безобразиями далекой журналистики.

– Давай рассказывай, все равно делать нечего, – поддержало Блюдо Щучины.

– Журналист Гунь-пхунь-жуй-га-юань-гунь-ши-дзы напечатал на журналиста Гай-юнь-тунь-пхинь-хой-бу-бо-ла жестокую критику, в которой доказывал, что этот последний ничего не знает, ничего хорошего не сочинил и потому не имеет никакого права на доверие далекого китайца к странным мнениям, провозглашенным в издаваемом им журнале.

Журналист Гай-юнь-тунь-пхинь-хой-бу-бо-ла есть, как известно, мандарин третьей степени и член Хинь-линя, куда он и снес свою жалобу на негодяя. И как только зажглись китайские фонарики, он, в доказательство того, что все знает и имеет право на доверие китайской публики, представил собранию золотой шарик своей мандариновой шляпы, четыре жалованные ему павлиньи пера и двенадцать больших пуговиц с изображением живого дракона.

Дело приняло резкий оборот. Китайская журналистика китайской журналистикой, но оскорбление золотого шарика есть оскорбление золотого шарика на шляпе мандарина.

– Четырех павлиньих перьев и двенадцати больших пуговиц, – напомнило Блюдо Щучины.

– С изображением живого дракона… Будь точно в деталях, – добавила Осетриная Спина.

– В итоге поруганное достоинство золотого шарика и, как следствие, пятикратное оскорбление пяти добродетелей, шестикратное – шести обязанностей и семикратное – семи приличий: гарантированные восемьдесят ударов бамбуком по пяткам… Материя движущаяся, материя неподвижная…

– Бамбук… пятки цейлонских девушек… – мечтательно сказало Блюдо Щучины.

…Ардальон Ардальоныч Треснулов уже ждал их на балконе мансарды.

Четырехчленная фигура, венчаемая Петром Ивановичем, приятно освежила взгляд генерал-майора.

И в самом деле, фигура являлась одним из наиболее зрелых плодов отечественной аллегорики. Осетриная Спина в подножии олицетворяла собою плодородие и примерное трудолюбие, Белужья Башка – возросший интеллект и круглосуточные достижения медицины (еле скрытая символика черепа), серебряное Блюдо Щучины – радость металлов, торжество наук и боевой дух армии.

Сам же Петр Иванович мог олицетворять в Почетной Шубе с Царского Плеча что угодно. Для этого надо было только спросить его, и он ответил бы.

Оказавшись в мансарде и испытав на себе объятия хозяина, Петр Иванович с обретенным окружением прошел к камину, минуту назад устроенному осьмилетним англичанином, молча сушившим плащ из драдедама с кистями, и разглядел в глубоких креслах княжну в глубоком трауре.

– Как хороши гранаты: они оттеняют ваш траур более всего! – восхитился Петр Иванович. – И эти глаза…

Княжна отвела эти глаза в сторону, чтобы не видеть негодяя.

– Ближе! Ближе к огню, княжна, вы продрогли до нитки! – сказал Ардальон Ардальоныч.

Княжна молча подняла на него гранатовые глаза и словно сказала: «Ближе к огню? Тогда он охватит меня всецело!..»

– Отчего все молчат? Мы скучаем, как во время чумы! – спросил Петр Иванович. Присутствие Шубы и княжны действовали на него электризующе. Хотелось быть молодым, говорить с парадоксами.

Внесли жареных цыплят – недавних медиков генерал-майора.

– Не правда ли, уж ежели болеть, и болеть безнадежно, то лучше всего в России, – сказал Петр Иванович, наливая себе мадеры.

Княжна посмотрела на него долгим взором, от которого и у бывалого бретера, уже сделавшего свой выстрел, заползали бы мурашки по сколиозной спине.

Осьмилетний англичанин как бы воспрянул ото сна.

– Нетрудно заметить, господа, что во время наводнений все цвета перемешаны, – безысходно проговорил он. – Желто-серый цвет вызывает покорность, красный раздражает, нежно-голубой вызывает жалость, зеленый успокаивает, светло-голубой настраивает на свидания, яблочно-зеленый – на радость, цвет кофе с молоком вызывает сытость, темно-розовый – удовольствие, цвет табачного дыма усыпляет, оранжевый заставляет размышлять, шоколадный вызывает тоску. Холодные цвета – голубой, светло-зеленый и серый – создают эффект совершенно пустого пространства.

Гнусное разноцветие утомило меня до крайности!

Господа! Сегодня, противопоставив себя стихии, борясь с волнами, я навсегда обронил вглубь свой патент на привилегию на въезд в круг Гайд-парка!!!

Ардальон Ардальоныч Треснулов уронил в камин часы на цепочке.

Прихотливый ручей проложил себе стезю от окна к потайной дверке. По нему зашевелился белый комочек. Осьмилетний англичанин накрыл его ладошкой: в руке вдруг развернулось свидетельство на право содержания ренского погреба и продажи виноградной, фруктовой и хлебной водки купцу Препонову.

Черты осьмилетнего британца резко распрямились, искры надежды, вспыхнув, разгорелись в огонь уверенности и осветили мансарду подобно второму камину.

Осьмилетний англичанин был вновь на коне. Он ущипнул Осетриную Спину, отвел ее к потайной дверке и спросил:

– Вы знаете, что из рыбы можно вынуть желчь?

– Я уже получила назначение в Константинополь, – отвечала Осетриная Спина.

Осьмилетний англичанин завлек химерами к потайной дверке серебряное Блюдо Щучины.

– Вы знаете, – сказал он напрямик, – что серебро может вступить в реакцию с настоящей кислотой?!

Белужья Башка, подойдя вплотную к персидской княжне и понимая, что такого другого случая не представится до конца жизни, выбросила княжну в окно, в волны.

Осьмилетний англичанин вынужден был на несколько мгновений оставить Блюдо и, вернувшись с княжной в мансарду, устроил ее к огню.

Петр Иванович вновь присел подле и продекламировал:

– Не сяду весело на шумных я пирах, любви не призову, друзья, в беседы наши, и с именем твоим, о Нина, на устах я не напеню чаши!

Осетриная Спина в восторге унесла собеседницу Петра Ивановича и выбросила ее вновь.

Осьмилетний англичанин оставил разработку кое-каких деталей с Блюдом и вернулся с княжной, потратив на это времени более обычного.

После чего вновь уединился с Блюдом.

Относясь более всего к княжне, Ардальон Ардальоныч Треснулов обратился к Петру Ивановичу:

– А вот и мой подарок в столь великий для вас день. Медальон с крохотной характерной миниатюрой…

Он вскрыл камеру медальона.

– Видите?! В одной из зал дворца Амфитриона юный Алкид лежит на львиной шкуре в позолоченной колыбели и задушает змей…

Петр Иванович был вынужден прервать ухаживания за княжной.

– …Их послала Юнона, вот она видна в верхней части картины среди облаков – видно ли вам, княжна? – в сопровождении двух преступных павлинов. Маленький Ификл в ужасе уходит… Можно ли понять Ификла? – добавлю от себя…

Ардальон Ардальоныч не выдержал более собственных объяснений и, собрав княжну в охапку, выбросил в окно, в волны.

Осьмилетний англичанин значительно позднее обычного вернулся с княжной, пододвинув ее кресло вплотную к камину.

Переговоры с Блюдом продолжались с прежним успехом.

– Жизнь может быть прекрасна, – подсел к княжне Петр Иванович. – Лежишь на берегу реки, будучи ее богом, рядом Диана с нимфами, у подножия Авентинской горы зиждется Геркулес, победивший Какоса. Какос лежит у его ног…

У Петра Ивановича был великий день: Почетная Шуба, патент на право являться в Сент-Джеймсе произвольно – и не выбросить княжну, чтобы потом вечно укорять себя в малодушии, он не мог.

Осьмилетний англичанин на сей раз последовал вслед за княжной в твердом союзе с Блюдом насчет того, чтобы наделать серебряных портсигаров, но перед самой дверью Блюдо заколебалось и принялось поддерживать себя заговором:

– Встану я рано утренней зарею, умоюсь холодной водою, утрусь сырой землею, завалюсь за каменной стеной Кремлевской. Ты, стена Кремлевская, стой, стой, не покачивайся, не покачивайся, не постанывай, не поскрипывай, не поахивай, не поохивай. Встань-постань перед моими злодеями. Вы, злодеи-пищали, меня не десятерите… а-а-а… Вы, злодеи-пищали, меня…

Но осьмилетний англичанин не дал Блюду дообращаться к пищалям, а вытолкал в темень.

Петр Иванович встал и отправился к Пушкину. Добирался вновь на Осетриной Спине. Уже на Мойке догнала его Белужья Башка, но Петр Иванович вместе с собой ее не пустил, предложив болтаться в ожидании конца разговора где придется.

– Нынче все предметы перемешались – наводнение, – сказал Петр Иванович Пушкину, отдавая шубу с горой воды какому-то лабуху в прихожей. – Надворный советник и кавалер Темляков по собственной надобности.

Пушкин, видимо, предшествуемые часы отдал во власть сонной одури, и потому никаких движений и перестановок на лице не воспоследовало. Они сделали два шага до кабинета и там сели по свободным углам.

– Отчего бы так? – сказал Пушкин, потягиваясь и накрывая голову рукой, как садовник клумбу. – Трое мне наверное говорили на неделе: во вторник, четверг и пятницу: жара! жара! жара! – а теперь на улице какая сволочь! Нельзя совсем стало доверять приятелям. Глазом не моргнешь – подведут под наводнение. Не прикажете ли перекусить, Петр Иванович, хоть головизны с хреном?

«Эк, проклятая Башка! Неужто как-то незаметно пробралась на кухню?!» – подумал в тревоге Петр Иванович.

– Благодарствуйте. Собственно, дело мое самого простого свойства, коли знать всю подоплеку.

Пушкин кивнул, соглашаясь насчет подоплеки как безусловного атрибута всякого твердого знания.

– Устроенная не так давно, но счастливо, почта принесла мне Высочайшую милость о присвоении Почетной Шубы с собственного Его Императорского Величества Плеча за заслуги, не только обыкновенно принятые среди подполковников, но много сверх того…

– Просушу, – пообещал Пушкин.

– Далее, случаем был приобретен мною и патент на явление во дворце Сент-Джеймском по своей прихоти, а полчаса назад этою рукою была низвергнута в невские воды персидская княжна, красота которой… гм… как там у вас?..

– Я помню.

– И вот теперь, будучи подполковником, патриотом и тем, что, собственно, называется Петром Ивановичем Темляковым, убедительно прошу прочитать со мной на два голоса из «Моцарта и Сальери» – трагедии вашего сочинения.

– Почитаем, – согласился Пушкин и, приподнявшись, снял с полки два трагических экземпляра, предложив Петру Ивановичу выбирать, нашед у себя сцены, и, несколько развеселившись, спросил:

– За кого намерены подавать голос?

Петр Иванович порозовел, оправил мундир и тихо сказал:

– За Моцарта… Вот хоть отсюда.

МОЦАРТ:

Мне день и ночь покоя не дает

Мой черный человек. За мною всюду

Как тень он гонится. Вот и теперь

Мне кажется, он с нами сам-третей

Сидит.

САЛЬЕРИ:

И, полно! что за страх ребячий?

Рассей пустую думу. Бомарше

Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,

Как мысли черные к тебе придут,

Откупори шампанского бутылку

Иль перечти „Женитьбу Фигаро“».

ПЕТР ИВАНОВИЧ:

Да! Бомарше ведь был тебе приятель:

Ты для него «Тарара» сочинил,

Вещь славную. Там есть один мотив…

Я все твержу его, когда я счастлив…

Ла-ла-ла-ла… Ах, правда ли, Сальери,

Что Бомарше кого-то отравил?

ПУШКИН:

Не думаю: он слишком был смешон

Для ремесла такого.

ПЕТР ИВАНОВИЧ:

Он же гений.

Как ты да я.

А гений и злодейство —

Две вещи несовместные. Не правда ль?

ПУШКИН:

Ты думаешь?

(Бросает яд в стакан Петра Ивановича.)

Ну, пей же.

ПЕТР ИВАНОВИЧ:

За твое здоровье, друг, за искренний союз,

Связующий Моцарта и Сальери,

Двух сыновей гармонии.

(Пьет.)

ПУШКИН:

Постой, постой!.. Ты выпил!.. без меня?

ПЕТР ИВАНОВИЧ (бросает салфетку на стол):

Довольно, сыт я.

(Идет к фортепиано.)

Слушай же, Сальери, мой Requiem.

(Играет.)

Ты плачешь?

ПУШКИН:

Эти слезы

Впервые лью: и больно и приятно,

Как будто тяжкий совершил я долг,

Как будто нож целебный мне отсек

Страдавший член! Друг Моцарт, эти слезы…

Не замечай их. Продолжай, спеши

Еще наполнить звуками мне душу…

ПЕТР ИВАНОВИЧ:

Когда бы все так чувствовали силу

Гармонии! Но нет, тогда б не мог

И мир существовать, никто б не стал

Заботиться о нуждах низкой жизни;

Все предались бы вольному искусству.

Нас мало избранных, счастливцев праздных,

Пренебрегающих презренной пользой,

Единого прекрасного жрецов.

Не правда ль? Но я нынче нездоров,

Мне что-то тяжело, пойду засну.

Прощай же!

ПУШКИН:

До свиданья.

Петр Иванович встал и походил по кабинету.

– Мы все жрецы одного храма, – наконец сказал он. – Вот почему так естественны и ненасильственны встречи русских подполковников и русских поэтов. Запомните, что каждая строка ваша есть не слеза, но шпала. Спасибо за любовь, любовью заплачу в ответ.

– Захаживайте, посидим, посмеемся, – напутствовал хозяин. – Споем как-нибудь…

Петр Иванович вышел от Пушкина. Белужья Башка не утерпела и, видать, где-то хорошо треснулась: по всей Фонтанке плыли мозги.

– Характеристическая черта возможностей нашей столицы, – отметил Петр Иванович, взбираясь на Осетриную Спину. – Мозги плывут в неограниченном количестве толщиной в палец, являясь необходимым витамином государственного организма. Сколько у нас все-таки умов и талантов!

Появилась и сама Белужья Башка, заметно без мозгов поглупевшая и примитизировавшаяся, стала звать пить пьяное пиво.

– Шубу надо вспрыснуть!.. – глупо хихикала.

– Да полно! И так вся до нитки, – неуверенно отнекивался Петр Иванович.

– Это не в счет, – не засчитывала Белужья Башка.

Между тем вода стала заметно спадать. Прошла мимо по колено Отсебятина, несшая впереди на руках Отсебятину побольше. Осетриная Спина встала и начала разминать косточки с таким кошмарным хрустом, что пришлось колотить ее с полчаса, пока она не распрямилась без недостатков.

– Ты с нами? – спросила Белужья Башка, и они вошли в трактир «Далекая Испания».

Там уже сидел осьмилетний англичанин и пропивал последний фальшивый рубль, отлитый из Блюда Щучины. Щербатое, но довольное Блюдо сидело напротив и не верило ни одному его слову.

Здесь уже уселась и Отсебятина, положив перед собой на стол Отсебятину побольше. Поскольку других свободных мест не было, Петр Иванович сел за стол осьмилетнего англичанина. Ему поскорей хотелось уладить все формальности с так называемым обмыванием Шубы.

Вскоре появился и отвратительный половой, поджегший как бы нечаянно Ярославль. На суде ему удалась мистификация, после каковой он был отпущен и объявился в Петербурге, не скрывая своих намерений. Наводнение смутило его планы, и он ходил сам не свой… (Это надо понимать как состояние еще более отвратительное.) Пива поставил самого скверного и перебродившего.

– Хочется спокойствия, а не потакания гнусным инстинктам, – заявило Пьяное Пиво, ухватившись за края и стараясь выбраться из кружки. – Мои документы об отставке уже находятся в высших инстанциях!..

Петр Иванович отхлебнул из кружки, чтобы поставить на место через меру разыгравшееся пойло.

Отвратительный половой принес вторую порцию.

– Чаша, заглядывая в которую видишь истинное дно!.. – заглядывая в пустую кружку, заметило Пиво, перегибаясь из второй принесенной кружки.

– Заткнись! – крикнул Петр Иванович и выпил вторую кружку.

Отвратительный половой принес жаркое, и Петр Иванович ахнул: на расписном блюде лежал отъявленный гусь из подвала лавки купца Драмоделова, притворившись прожаренным, по сторонам обнимали его вступившие в гнусную сделку лимоны.

– Ну что, негодяй?!! – спросил Петр Иванович гуся напрямую. – Сам ли уйдешь или тебя вывести?!

Гусь нехотя встал и вперевалочку, сквернословя, вышел из трактира.

Блюдо Щучины отвело Блюдо из-под гуся в сторону и согнуло вчетверо.

На стол уставилась третья кружка.

– Вы спрашиваете меня, почему в Англии так хороши и многочисленны дороги?!

– Спрашиваю, – подтвердил Петр Иванович, хотя не спрашивал осьмилетнего англичанина ни о чем, мало-мальски похожем на дороги, как разбитые, так и в отличном состоянии.

– Я вам объясню. По английскому законодательному Уложению, уличенный в клеветничестве должен собственными руками вымостить от двух до трех английских миль на большой дороге шириною в двенадцать футов.

– Вы клеветали?! – догадался Петр Иванович.

– Да, я клеветал! – гордо подтвердил осьмилетний англичанин. – Я подарил Англии практически все дороги.

– Ваши ли дети – неизбежно встречающиеся по дорогам мосты и тоннели? – спрашивал Петр Иванович.

– Неизбежность – это мое слово, – кивал осьмилетний англичанин.

За четвертой кружкой Петр Иванович спросил британца, знаком ли он лично с Бруствером?

– Негодяй украл у меня серебряный крестик, – подтвердил осьмилетний англичанин.

Блюдо вздрогнуло.

– Я не об этом, – сморщился Петр Иванович. – Знакомы ли вы с ним с деловой стороны? Каковы его планы?!

– У него нет планов. Нет и быть не может, Бруствер кончился. Иссяк. Транше – вот кто был великий умница. Это он первый догадался вырыть траншею и зарегистрировал свое изобретение. А что сделал Бруствер? Этот негодяй не сделал ничего, но и он получил право на авторские! Одновременно и независимо от него я предложил шекспировскому театру свою комедию «Поцелуй, которого могло не быть». И что же? Одновременно и независимо от него – полный провал!

Подошел отвратительный половой с пятыми кружками и, теша себя безумной идеей, что Петр Иванович пьян, спросил:

– Это правда, что Петербург расположен между 59°59′46″ и 59°54′18″ с. ш. и между 30°13′38″ и 30°25′26″ в. д.?

– Между, – отвечал Петр Иванович.

– Не перестаю удивляться остроте мысли, отдавшей все наши сухие места под кладбища, – сказала Осетриная Спина. – Смоленское, Преображенское…

– Монахи думают, что после смерти им заготовлены места в складках мантии Богоматери, – хихикала Белужья Башка. – И это в тот момент, когда на непорочность зачатия существуют две точки зрения.

– Идея непорочных зачатий противна существованию Петрокрепости, – веско сказал Петр Иванович.

– Нет страны более дикой, чем Россия, – заявило Блюдо, вероятно не любившее духовых оркестров. – Во всяком случае, для русских.

– А отчего молчат Отсебятина Маленькая и Отсебятина Большая?! – спросил Петр Иванович.

– Обескуражены пребыванием не так далеко от колодца Истины, – ответила Отсебятина Большая.

Растроганный Петр Иванович перенес на колени Отсебятину Большую и стал дружелюбно гладить.

Пиво, принесенное в двенадцатой кружке, повело себя предельно нигилистически. С криком: «Пиво принято считать дюжинами!» – оно выбросилось из кружки на колени Петру Ивановичу и залило почти всю любимую Отсебятину. Петр Иванович окончательно оставил мысль о его возможном исправлении и вышел из трактира, прижимая к груди теплую и мокрую Отсебятину.

Вода сошла окончательно.

Вместе с Петром Ивановичем, обступив его плотным кольцом, вышли и осьмилетний англичанин. Белужья Башка, Осетриная Спина и Блюдо Щучины. Но перед самым домом Петр Иванович заметил, что остался совершенно один.

– Оно и к лучшему! – решил он, вошед к себе и рухнув на постель.

Утром, восстав ото сна, Петр Иванович первым делом почувствовал, что Почетной Шубы с ним нет. Он заснул как пришел – в полушубке из Отсебятины.

Шубу подменили!!!

И подменил (в чем не было ни малейшего сомнения) осьмилетний англичанин! Он завлек его в бесконечную беседу, напоил пьяным разнузданным Пивом и – подменил шубу!

Горе Петра Ивановича было безмерно. Скоро весь Петербург узнал о лютом злодействе осьмилетнего англичанина. Осьмилетний же англичанин как в воду канул…

И тут свершилось чудо.

О горе своего верного слуги узнает государь, пурпурное сердце его трогается Высочайшим сочувствием, и державным Манифестом он повелевает считать полушубок Петра Ивановича из Отсебятины Почетной Шубой с Собственного Его Императорского Величества Плеча, воздавая ей соответственные почести, причем зри не форму, но суть…

Таковым бессмертным актом завершилась любезная нам Эпопея.

А куда же подевалась истинная государева шуба? – спросит читатель-аккуратист.

Верно, подменил ее осьмилетний англичанин! Но не буду зря поносить английскую корону, ибо сей англичанин был самозванец…

Более того, не одежды человечества носились на гнусных костях, но одежды Дьявола, в обиходе – чертовы одежды!

Черт всегда юлит по Петербургу, прикидываясь то извозчиком, то зевакой-прохожим, то дамой.

Не знаю такого времени, когда черт спит в Петербурге.

Подменив шубу, он обрадовался резко ударившему морозу, накрылся ею сам и, боясь справедливого возмездия, отправился по льду через Финский залив, где и провалился в полынью между льдин.

Однако выплыл (он и в огне не горит), хотя шубу потопил.

Шуба после шторма выплыла на берег шведский. Шведы ее просушили и представили ко двору, где она и была разнесена на лоскутья во время одного из Экспромтов, имевшего при дворе быть.

1979

Валерий Холоденко

Мост

Из книги моих преступлений

Посвящается духу З. Н.

«…И фантазия, эта дерзкая обезьяна чувств, морочит своими странными ужимками наше легковерие».

Часть 1

Сначала было так, как бывает – бывает не у всех, но… Мария мне сказала, что у меня хроническое недержание мочи. Она, конечно, имела в виду другое, но сказала именно это, именно так. Мы пили дешевое и отвратительное вино, затем пошли подышать свежим воздухом, и я мочился с моста Лейтенанта Шмидта, потом плакал и вспоминал свою тетушку Васю (Басю, она же – Василиса) и многое другое. Я бы ничего такого не вспомнил, если бы раньше мне не приходилось переходить через всевозможные мосты в разное время года и под разными предлогами. Один раз я чуть даже не бросился вниз с Литейного моста, но меня удержали, хотя бы я, так и эдак, не прыгнул. А тогда все скоропостижно началось с того, что предпостройкома того учреждения, где мне приходилось служить, сказал мне что-то, чего я не запомнил, но запомнил, что я ответил ему фразой, какой обычно зря не бросаются люди моего круга. Люди же его круга обычно меня не любят даже на далеком расстоянии: им кажется, что я выпадаю из их строя. Но в этом они меня могли бы и не убеждать – сам знаю, потому как досуг провожу в одиночестве, а это значит… Да что тут объяснять!

1

Я спрашивал, но, отчаявшись услышать то, что хотел бы услышать, обреченный если не на смерть, то на повседневную скуку и загнивание человек, я – помню – что-то выкрикивал в пустоту, потом опять спрашивал и умолял ответить близких мне людей: «Я бредил?» – «Нет, дорогой, ты был с нами». И я плакал от счастья, что был с ними. «Неужели ваша любовь так сильна, что вы бредите вместе со мной рядом?» – «Близкие люди всегда бредут рядом и бредят вместе», – был ответ. «Разве мой рыженький братец тоже способен на это?» – «На это способны все, кто тебя любит, а мы любим тебя. Но тебя увезли от нас, приехали, ввалились втроем в комнату и тут же стали задавать тебе идиотские вопросы. Ты морщился: еще бы – задавать человеку вопрос, какое сегодня число, – это одно и то же, что разбудить его среди ночи и спросить, человек он или нет… Я бы на твоем месте поступила точно так же». – «А как я поступил?» – «Ты назвал число, перевалившее за сорок, и не угадал. А они зачем-то вели счет дням и часам, и твой ответ им не понравился, особенно одному из них, черноглазому в лохматой шапке: его всего так и передергивало от твоих ответов. Потом они перемигнулись и потащили тебя к выходу, хотя ты и не упирался. Но им, по-видимому, доставляло удовольствие – не вести тебя, а тащить». – «А кровь – сияние было на моих пальцах?» – «Да», – был ответ.