Текст книги "Одна жизнь — два мира"

Автор книги: Нина Алексеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 80 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

Пытка

Я не сдавалась и была полна решимости защитить честь своего отца и вернуть ускользавшую из-под ног почву. Я начала писать письма с просьбой расследовать дело отца. Я писала проклятому прокурору Вышинскому (которого тогда уже, слушая его злобно-ядовитые выступления, я прозвала Малютой Скуратовым, но он был хуже), Сталину, Ежову, Калинину, Булганину.

Жутко подумать, что пережил отец, думая, что мы могли поверить клевете о том, что он преступник, что он «враг народа », и бросили его на произвол судьбы, не попытались защитить. Даже сейчас, много лет спустя, когда я об этом вспоминаю и пишу, у меня разрывается сердце от боли. Это тоже один из видов пытки, пытки на всю жизнь для тех, кто остался жив.

И не только невыносимо тяжело, а просто невозможно было понять, почему при этой власти, при нашей власти надо было арестовывать, сажать в тюрьмы, мучить, унижать, бесчеловечно, жестоко, морально и физически уничтожать самых преданных ей, честных людей, почему?! В тюрьме отец сидел не один. По иронии судьбы с ним в той же тюрьме сидели все его соратники, с которыми он воевал за Советскую власть.

Набор новых кадров в НКВД

Когда в начале 1938 года в Ленинграде стали набирать новые молодые кадры для работы в органах НКВД, то ли потому, что всех старых уже пересажали, то ли объем работы увеличился настолько, что потребовались дополнительные работники, моему брату также предложили.

– Я не могу пойти на эту работу, – ответил он, – у меня отец арестован как «враг народа».

Ему даже не поверили. Такая была безупречная репутация у нашего отца.

– Проверьте, это в ваших возможностях, – ответил им он.

Проверили, исключили брата из университета, сняли с работы, фактически лишили средств к существованию.

Судьба отцовских реликвий

Когда из Ленинграда на пару дней приехал к нам брат повидать маму, мама решила, что держать отцовский «арсенал» в такой тесной квартире ни к чему, она настояла на том, чтобы мужчины нашли какой-либо выход. Когда Шура и Кирилл уносили оружие, я плакала.

Но на маму было больно и тяжело смотреть, она не умела плакать, она всегда в таких случаях как будто застывала, и мне казалось, ей было бы легче, если бы она умела плакать, как я. Я видела, как нестерпимо больно было ей и что это значило для нее. Ведь не оружие несли выбросить, не кусок металла, а кусок нашей славной героической истории.

На мое замечание брату:

– Ты много куришь (я знала, что ни отец, ни он никогда не курили) – он ответил:

– Курю, чтобы есть не хотелось. Я за долгое время впервые выпил стакан горячего чая у тебя.

Зная своего брата, я подумала: если он мне сказал об этом, то я могу себе представить, в каком состоянии и в каком положении он находится. Я посоветовала ему:

– Шура, уезжай куда-нибудь, уезжай туда, где тебя не знают и где ты сумеешь устроиться и начать нормально жить.

Он даже не поверил, что такое может услышать от меня.

– Да ты что, неужели ты думаешь, что я в своей стране, которую люблю больше жизни, начну лгать, изворачиваться, скрываться, как преступник, и стараться пристроиться ради куска хлеба и крыши над головой? Мне моя честь дороже жизни. Я вернусь в Ленинград, приложу все свои силы, сделаю все, что зависит от меня, чтобы оправдать имя отца и доказать, что я не сын врага народа.

Что я ему на это могла ответить? Уткнувшись головой в подушку, я просто рыдала. За что? Я хотела бы знать: за что?

Я помню, когда до 1937 года я случайно встречала кого-либо из них в поезде, на совещании, на каком-либо собрании или просто у знакомых в доме, услышав мою фамилию, они крепко хватали меня в объятия и радостно вспоминали те годы Гражданской войны, где остались их юность, их молодость и их героические подвиги, без которых Советская власть не существовала бы. Неужели Сталин этого не понимал? Все они уже имели детей, все они были почтенные отцы семейств, но я была для них дорогой гостьей. Они рассказывали своим детям, женам, близким и родным о нас, о детях, и о том тяжелом и счастливом времени, где и как судьба нас столкнула. Пули Гражданской войны пощадили этих людей, а погибли они от пули той власти, за которую готовы были головы сложить и которую защищали, не щадя своей жизни.

Узнай, Саша, кто теперь у власти и что происходит там, наверху!

Откуда взялись двадцать лет спустя эти садисты, которые могли в доме, в поезде, на работе и даже на улице арестовать, посадить в тюрьму абсолютно ни в чем не виновного человека, лишив его какой-либо связи с семьей, как будто этого человека никогда и не существовало? Ведь это была пытка не только для тех, кто был арестован и сидел в тюрьме, это была пытка для всех родных и близких, для жен, матерей, отцов и детей.

И неужели никому, никому не приходило в голову, как мучительно больно было жить тем, кто на свободе. Когда внутри, как нарыв, болело и ныло чувство, что вот сейчас, в эту минуту, где-то мучается, страдает, а может быть, и умирает самый дорогой, самый любимый и самый близкий, ни в чем не виноватый человек. Как же этот «мудрец» Сталин не мог понять одной простой вещи, что заточив в тюрьму, расстреляв или замучив одного человека, он получает взамен в десятикратном размере и даже больше людей, ненавидящих не только его, но и Советскую власть, и Коммунистическую партию, и все ее прекрасные идеи. Неужели он думал, что отцы, матери, жены, мужья и дети арестованных будут ликовать и радоваться, так же как и он, уничтожению родных и близких, членов своей собственной семьи. Господи, господи, да ведь он же, как каменный, уничтожил, истребил всех членов своей собственной семьи, также не дрогнув.

И еще совершенно невозможно было понять, почему спустя двадцать лет после существования Советской власти надо было ужесточать классовую борьбу с «врагами народа». И откуда они так сразу, так вдруг и в таком невероятном количестве через двадцать лет появились, когда этих «врагов» должно было становиться все меньше и меньше?

Кому еще была от этого польза, как не настоящим врагам Советской власти? Именно для них такие люди, как мой отец и его соратники, могли представлять какую-то опасность, так как таких людей нельзя было ни купить, ни свернуть с пути, но чтобы уничтожить Советскую власть, надо было раньше всего убрать, уничтожить таких людей, как они.

Находясь даже в тюрьме, в окружении своих бывших соратников, и пройдя через все испытания, выпавшие на долю заключенных с кличкой «враги народа», отец не мог допустить, не мог поверить, что в этом виновата его любимая партия. И что она могла так жестоко расправиться с такими верными и преданными ее защитниками.

Когда из той же тюрьмы выпустили Сашу – бывшего соратника Щорса, который сидел в тюрьме за то, что под пьяную руку заехал какому-то милиционеру в физиономию, отец обратился к нему с просьбой:

«Узнай, Саша, кто теперь у власти и что происходит там, наверху».

Саша сообщил нам, что тюрьма битком набита старыми большевиками. Что с отцом вместе сидят десятки бывших военных, товарищей отца по оружию. Саша сообщил, что «батька» (так называл он со времен Гражданской войны и Щорса, и отца) сидит, опустив голову на руки, погруженный в свои мысли, совершенно не реагируя на происходящее вокруг него. Для него это был тяжелый моральный, психологический удар, он был в шоке, поэтому просил: «Узнай, Саша, кто теперь у власти и что происходит там, наверху».

Отец был уверен, что произошла какая-то смена власти и власть попала в руки той контрреволюции, с которой они когда-то очень успешно боролись во имя светлого будущего для всего человечества.

А в это время там, наверху, происходило вот что

А вот Сталин сейчас делал все, буквально все, что старались, хотели и не могли сделать с самых первых дней существования Советской власти правительства всех буржуазных стран мира в борьбе с «большевизмом», как они окрестили нашу народную пролетарскую революцию. Ведь Уинстон Черчилль хотел, стремился и жалел, что не сумел задушить «большевизм», по его словам, «как младенца в колыбели» или «в утробе матери».

Кончился самый ужасный, самый страшный за всю нашу историю год – 1937-й. Всем казалось, что кровавый разгул ежовщины (почему ежовщины, а не сталинщины? Ведь и при Ягоде, и при Ежове, и дальше при Берии всем и всеми заправляли Сталин и хитрый, хитрющий Вышинский) дошел до кульминационной точки и никакого просвета уже быть не могло.

В начале 1938 года на смену Ежову – исполнителю массовых репрессий, (неизвестно, чем же не угодил Ежов Сталину) – пришел Лаврентий Павлович Берия, тоже впоследствии названный одним из главных организаторов массовых репрессий и необоснованных политических обвинений.

Господи, сколько же их было, этих «организаторов и исполнителей массовых убийств»! Почему же нельзя было убрать этих ОРГАНИЗАТОРОВ до того, как они стали ОРГАНИЗАТОРАМИ массовых фальсифицированных обвинений и убийств, и сохранить жизнь миллионам людей? И опять хочется спросить – кто же был или были те главные заказчики, которые санкционировали эти репрессии? Ведь без санкции сверху они не были бы не только «главными и массовыми», а даже просто никакими.

Из двадцати пяти членов СНК СССР 1935 года в годы репрессий погибли двадцать человек, так же продолжалось и дальше.

Уничтожен был состав ЦК ВКП(б), избранный на 17-м съезде. Из 139 – вдумайтесь только! – арестовано было 110 человек. Кто же мог вот так сразу заменить эти 110 человек?

Где же была наша «мудрая партия» во главе со столь «мудрейшим вождем», которая в течение 20 лет не видела, что так долго выбирала в члены ЦК ВКП(б) «изменников, предателей, врагов народа». Значит, партия должна была за этот недосмотр в первую очередь немедленно снять и отдать под суд кого? – Сталина, человека, бывшего во главе этой «банды», как он называл их. Но Сталин, глава этой «банды», остался цел и невредим, он просто заявил, что партия убирает с дороги гнилых и лживых людей.

Красиво сказано, не правда ли? А вот кто может поверить и согласиться с тем, что Тухачевский, Блюхер, Егоров и все остальные, расстрелянные вместе с ними, более гнилые и лживые, чем Ворошилов и Буденный? Или что Рыков, Томский и многие, многие другие, также расстрелянные и погибшие вместе с ними, более гнилые и лживые, чем Молотов, Хрущев и Каганович?

Сталин и Вышинский с помощью Ежова уничтожили уже всю старую большевистскую гвардию, обезглавили армию, уничтожили всю партийную и беспартийную часть наиболее трудоспособного населения страны и, казалось, насытились и перенасытились до такой степени, что уже можно было ожидать, что наступит какое-то послабление.

И действительно, как будто кто-то наступил на тормоза. 23 ноября 1938 года Н. И. Ежов, занимавший пост наркома внутренних дел с 1936 г., вдруг подал на имя Сталина заявление с просьбой освободить его от работы в НКВД по состоянию здоровья (даже он выдержать не смог), и 25 ноября 1938 года указом Президиума Верховного Совета СССР Н. И. Ежов был освобожден от должности наркома Внутренних дел СССР. На его место Сталин поставил Лаврентия Павловича Берия, и сразу же прошел – или был пущен – слух, что наступит послабление, дела всех заключенных будут пересматриваться и объявят амнистию.

И у многих, в том числе и у меня, появилась хоть и слабая, но все-таки надежда, что сейчас все пойдет по-другому, что Берия наведет порядок. Но для многих советских граждан этот период был не менее кровавым и страшным, так как аресты, расстрелы и ссылки, хоть и не в таких масштабах, все еще продолжались. Но хотя бы исчезли лозунги: «А сколько ты выявил врагов народа?»

И Берия после Ежова как будто начал наводить порядок. И снова прошел слух, что в НКВД этим делом уже занимаются. И со стороны создавалось такое ложное впечатление, что Сталин во всех этих злодеяниях – арестах, пытках, ссылках, расстрелах – был ни при чем, и что во всем виновен этот кретин, бывший нарком и наркоман Ежов, и что без него сейчас все пойдет по-иному.

В те годы я все еще очень надеялась, и старалась не терять надежду, на нашу советскую справедливость, невзирая ни на какие предупреждения со стороны родных и близких:

– Успокойся, отцу ты не поможешь, а сама загудишь как пить дать, тебя тоже могут арестовать, что же тогда будет с детьми?

О каком спокойствии могла идти речь? Я продолжала писать и писать письма Сталину, Вышинскому, Калинину, в украинскую прокуратуру. Я думала, обобью все пороги, камня на камне не оставлю, но СПАСУ отца. СПАСУ – мне даже это слово трудно было произнести. СПАСУ. СПАСУ от кого? От Махно? От Петлюры? От Деникина? От белогвардейской контрреволюции? От кого? За что?

Каким чудовищем был Сталин

Сразу после смерти В. И. Ленина Сталин, спекулируя именем Ленина, старался всеми правдами и неправдами удержаться у власти, сметая с дороги всех, кто стремился сохранить завоеванную народом и для блага народа систему.

Но все, что он делал, ничего общего с заветами Ленина не имело. Он пытался играть роль самого правоверного коммуниста, как будто хотел всем доказать, что он больше коммунист, чем папа римский – католик. Он вел себя так же, как французский король Людовик XIV, который говорил: «Государство – это я». Сталин так же считал и говорил: «Партия – это я».

Неужели, принимая во внимание все, что творилось вокруг, нельзя было понять, что Сталин – это вовсе не тот мудрый, гениальный человек, который защищает Советскую власть от врагов, каким хотят его представить средства массовой информации?

Простой пример, оглядываясь на прошлое. Если Сталин был такой стопроцентный коммунист и пекся так сильно за кристальную чистоту компартии и во имя этого уничтожал всех, кто был слева, кто был справа, и вообще всех, кто имел смелость иметь свое мнение или высказать его, то как же он допустил, чтобы такой тип, как Вышинский, стал вторым человекам после него в качестве общественного обвинителя, то есть палача, на всех сфальсифицированных судебных процессах против таких кристально чистых, глубоко преданных Коммунистической партии и Советской власти людей?

Вышинский

Вот выписка из официального документа.

Андрей Януарьевич Вышинский МЕНЬШЕВИК с 1903 по 1920 год. В ВКП(б) вступил в 1920 году. С 1933 по 1939 год – прокурор СССР – в самый разгар самых кровавых процессов. Самый беспощадный, самый страшный и жестокий государственный обвинитель, который требовал на всех сфальсифицированных массовых политических процессах уничтожить, как «бешеных псов», самых выдающихся, самых преданных Советской власти и Коммунистической партии людей. И этот тип стал самым доверенным и самым приближенным лицом Сталина.

А вот Николая Васильевича Крыленко, тоже юриста, члена партии с 1904 года, участника двух революций – 1905 и 1917 годов, наркома по военно-морским делам с 1917 по 1918 годы, Верховного главнокомандующего в 1918 году, наркома юстиции СССР и члена ЦИК СССР, Сталин и Вышинский не задумываясь в 1938 году расстреляли.

Господин А. Я. Вышинский был меньшевиком и не просто так, случайно, по малограмотности, вступил в эту партию, далеко не так. Он был сознательно членом этой партии с 1903 года, с момента раскола компартии, и до 1920 года.

И вдруг в 1920 году, внезапно прозрев, выключил себя из меньшевистской партии и тут же, сразу, без передышки, в том же 1920 году вступил в большевистскую компартию и стал самым «правоверным кристально чистым большевиком». Быстро, без запинки, сумел занять высокий пост не рядового юриста. Опасаясь за свое прошлое, что его, как бывшего меньшевика, могут тоже арестовать, он на посту прокурора СССР своим ядовитым «красноречием», с мстительным злорадством отправлял на смерть сотни тысяч честных невинных граждан, наилучшие военные кадры нашей страны, оголяя и ослабляя тем самым нашу Красную Армию, нашу промышленность и всю нашу экономику до предела. И никто, никто не заподозрил его в измене и предательстве. Вот что значит быть под покровительством Сталина и выполнять его грязные замыслы. А ведь он как раз и был тем предателем, который беспрекословно выполнял волю других предателей, которые стояли выше него. И, может быть, сам подсказывал им, кого следует оклеветать, кого убрать, кого расстрелять, и это значит, что вина за миллионы наших погибших на поле боя солдат, лишенных опытного руководства высококвалифицированных, уничтоженных Сталиным и Вышинским военных кадров, также лежит на совести этих палачей-инквизиторов.

В те страшные годы, когда Вышинский был Верховным прокурором СССР, поистине шло уничтожение самого лучшего, самого крепкого, самого здорового, самого инициативного слоя населения. Погибли прекрасные неповторимые личности, сколько полезного могли бы они внести в нашу жизнь, в нашу экономику и культуру! При нем погибло и было расстреляно столько невинных людей, что в их крови можно было бы утопить этого нелюдя. И Сталин его терпел. Вот скажите: почему?!

Ведь самое большое богатство, которое существует в любой стране, – это ЛЮДИ. Они создают все, и ради них создается все, и прав Максим Горький: ЧЕЛОВЕК – звучит гордо, и это слово надо писать с большой буквы.

Но есть ведь и нелюди. Стоит только взглянуть на тех, кто остался в окружении Сталина, и на списки уничтоженных, чтобы стало ясно, что все, что происходило в то время при Сталине и Вышинском, не было случайностью. Все происходило по глубоко продуманному где-то и кем-то плану.

Были уничтожены почти одновременно самые лучшие кадры. Это тоже не случайность, а хорошо продуманный где-то и кем-то план, и все участники этой кровавой оргии, ничтожества, торжествовали победу.

Мы получили ответ

Наконец лед как будто тронулся, и в ответ на наши многочисленные письма и просьбы пришла открытка из канцелярии Сталина, что наша просьба передана на рассмотрение в соответствующие органы.

Затем пришла другая открытка от самого «Малюты Скуратова» – Вышинского:

– В ответ на вашу просьбу сообщаем, что дело вашего отца находится в ведении Киевской прокуратуры, туда мы направили вашу просьбу, и туда надлежит вам обратиться.

Из Киевской прокуратуры пришел ответ:

– Ввиду отсутствия материалов для пересмотра дела И. Ф. Саутенко его дело пересмотру не подлежит.

Каких материалов, что за материалы, откуда их взять? «Дело»? Какое «дело» и по какому «вопросу» пересмотру не подлежит? Круг опять замкнулся. Началась новая переписка.

И с этого момента вся наша жизнь превратилась в сплошную пытку стояния дни и ночи в дождь, снег, грязь и слякоть в многотысячных очередях у стен тюрьмы. Стояния с тысячами таких же несчастных матерей, жен и детей, которые тоже надеялись хоть что-либо узнать, хоть что-либо услышать, что-либо передать, чем-либо облегчить судьбу тех несчастных, кто томился за этими тюремными стенами или уже месил грязь по длинным дорогам Сибири, задыхаясь в переполненных эшелонах. А их матери, дети и жены, страдая и мучаясь за судьбу близких и дорогих им людей, простаивали и просиживали с узелками в руках недели и месяцы под забором вокруг тюрем, желая что-то передать, чем-то облегчить судьбу обреченных.

Это продолжалось до тех пор, пока матери не сообщили, что ему ничего не нужно, и посылку опять не приняли.

С каким мужеством должна была принять мать этот страшный удар! И даже после этого она жила надеждой, крепкой надеждой, что справедливость восторжествует и мы сумеем добиться освобождения отца.

«Ты знаешь, – сказала она мне однажды, – во мне как будто все окаменело. Я держусь, но если вдруг что-то произойдет и какой-то кусочек сорвется, я не выдержу, я развалюсь».

Папа жив!

И как только Ежова, этого «железного наркома», Сталин убрал и на его место назначил Берия, я, как и все, не пошла, а прямо полетела туда. В приемной НКВД я встретила многих, многих моих знакомых. Мы все получили и заполнили какие-то опросные листки и передали их дежурному, который сказал: «Зайдите через месяц». И вот через месяц я снова в приемной НКВД, и снова – толпа знакомых и незнакомых, но таких же несчастных и замученных, как и я. Здесь были даже дети, они также хотели хоть что-нибудь узнать о судьбе своих родителей, которых часто и в живых уже не было. Рядом со мной на лавке сидели две девочки, лет 10–12, сестры. У них были арестованы отец и мать.

– Где вы живете? – спрашиваю.

– У маминой сестры, – отвечает старшая, – но она очень больная, не может работать, и нас нечем кормить. И я хочу попросить, чтобы мне разрешили взять из квартиры некоторые вещи, там все запечатали, даже наши детские вещи.

Подошла моя очередь. У меня дрожали ноги, когда я подходила к окошечку. Порывшись в довольно длинном списке, дежурный сообщил:

– Саутенко Иван Федорович специальной выездной тройкой НКВД 8 января 1938 года осужден как враг народа на 10 лет и выслан в дальние лагеря НКВД без права переписки.

У меня от радости закружилась голова, забилось сердце так, что я чуть не упала: «Осужден!!! Раз осужден, значит, жив?.. Жив?» А раз жив, значит, что-то можно сделать.

– Жив?! – спрашивала я без конца.

– Жив, – ответил он.

– И я могу о нем ходатайствовать? Скажите, к кому я могу обратиться, он ни в чем не виновен. Скажите, пожалуйста, скажите!

– Нет! – твердо и категорически ответил он. – Вы ничего не можете сделать, ничего.

– Почему??? Он не виновен, это ошибка!!!

– Потому что он и только лично он может и должен уполномочить вас вести за него дело.

– То есть как?! Как может сделать это человек лично, если – вы же сказали, что он осужден БЕЗ ПРАВА ПЕРЕПИСКИ!!! Где находится он? В каких лагерях? И как может человек без права переписки поручить кому-либо вести его дело?!!

– Это все, – ответил он. – Следующий!

– Скажите, он жив?!! – еще раз обратилась я к нему.

– Значит, жив, – повторил он. И мое место заняла другая женщина, за мной стояла длинная, длинная очередь.

Я вышла оттуда, мокрый снег таял у меня на лице, под ногами хлюпала слякоть, с визгом и скрежетом пролетали трамваи, машины, разбрызгивая вокруг мокрые хлопья грязного снега, а я шла, не разбирая дороги, и мне казалось, что ярко светит солнце, цветут розы и вся Москва благоухает.

Ведь отец мой жив! Жив! Сердце колотилось от радости до боли. Значит, жив, а если жив, значит, есть надежда. Значит, он перенес все ужасы, все унижения, все невзгоды нашей советской тюрьмы, моральную и физическую боль и остался жив, а я так боялась, что у него не хватит сил. Жив – и это было самое, самое главное. И я шла, шла, не замечая ничего вокруг, не видя и не слыша ничего, поглощенная этой мыслью – жив!!! А раз жив, есть надежда, и я камня на камне не оставлю, я сделаю все, чтобы его спасти.

И с утроенным упорством я стала писать письма во все инстанции всем, всем и добиваться приема у всех, от кого, я думала, может зависеть и в чьих руках находится судьба таких, как мой отец.

Было только странно, что никто, никто не разделяет моего энтузиазма. Некоторые даже пытались опять уговорить меня прекратить писать, прекратить искать правду: «Ничего ты не добьешься, а сама загудишь наверняка».

– Но как же так? За что? – спрашивала я у всех.

– Как за что? Те, кому ты пишешь и от кого ждешь ответа, поставили на нем клеймо – «враг народа», а ты – дочь «врага народа».