Текст книги "Одна жизнь — два мира"

Автор книги: Нина Алексеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 80 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

Самый кровавый год

Весь 1937 год полным ходом шли кровавые процессы, страну спасали от «врагов народа», от «вредителей», а жить становилось все хуже и хуже.

И как только с 26 сентября 1936 года и до 25 ноября 1938 года НКВД СССР стал возглавлять Ежов, кровавые процессы не только не прекратились, а увеличились с невероятной быстротой и силой. Теперь Сталин с помощью Вышинского и Ежова начал плести невероятную сеть интриг вокруг всех неугодных Сталину людей. Н. И. Ежов, Л. М. Каганович и А. Я. Вышинский были в это время в самом большом почете у Сталина, и никаких опозданий с расстрелами уже не наблюдалось.

Репрессии в это время усилились и дошли до такой чудовищной степени, что весь 1937 год, несмотря на все репрессии до и после, остался в памяти чудом переживших это время людей как самый страшный, самый кровавый период в нашей истории. И теперь главным исполнителем этих массовых репрессий стал Ежов.

А кто же был самый главный автор и вдохновитель этих жутких кровавых процессов? Ведь за один только 1937 год в Москве и Московской области было расстреляно 3000 ответственных не просто даже работников, а самых ответственных работников, а из 136 секретарей райкомов к середине 1937 года осталось только 7 человек.

23 января 1937 года состоялся процесс 17-ти старых большевиков. На скамье подсудимых оказались: 1-й заместитель НКТП Григорий Пятаков, товарищ наркома путей сообщения Л. Я. Серебряков, тов. НКПС Лифшиц, командир Московского военного округа Н. И. Муратов, Дробнис, Корк и многие, многие другие. Они обвинялись: 1) в образовании центра для захвата власти; 2) в убийстве Кирова; 3) в подготовке террористических актов, направленных против Сталина, Ворошилова, Кагановича, Орджоникидзе, Кирова. Слушая эту белиберду, даже я тогда высказала сомнение: «Ну что за глупость, если они действительно собирались убивать, то почему они начали это с одного из самых безобидных и всеми любимых – Кирова, а не со Сталина или, например, с Кагановича? Ведь в этом поступке нет никакой логики.» Из этой всей группы только бывший полпред в Лондоне Г. Сокольников и редактор «Известий», органа печати ЦИКа СССР, К. Радек были сосланы на 8-10 лет. Все остальные были расстреляны.

10 июля 1937 года состоялся процесс М. Н. Тухачевского и его семи товарищей: И. Э. Якира, И. П. Уборевича, А. И. Корка, Р. П. Эйдельмана, Б. М. Фельдмана, В. М. Примакова и В. К. Путны. А 12 июля 1937 года официально в «Правде» сообщалось, что все обвиняемые, во исполнение приговора Специального судебного присутствия Верховного суда СССР в отношении осужденных к высшей мере уголовного наказания расстрелу, расстреляны. Поспешность-то какая, 10 июля процесс, а 12 июля уже расстреляли и кого расстреляли:

Тухачевского Михаила Николаевича (1893–1937, ему было только 44 года) – маршала СССР с 1935 года. Члена КПСС с 1918 года, кавалера орденов Ленина, Красной Звезды, Красного Знамени. В Гражданскую войну командовал армиями в боях на Урале, Юге, в Поволжье, Сибири. Бывший командир Западного фронта в польско-советском военном конфликте. Был директором Военной академии. Труды Тухачевского оказали огромное влияние на развитие советской военной науки и практику военного развития. Играл важную роль в техническом перевооружении РККА.

И. Э. Якира, с 1921 года командующего войсками Украинского военного округа. Члена партии с 1917 года. Кавалера ордена Красного Знамени. Кандидата в ЦК компартии. Члена ВЦИК СССР.

И дальше пошли-поехали:

И. П. Уборевич, командующий войсками Белорусского военного округа…

Р. П. Эйдельман, директор Красной военной академии…

A. И. Корк, широко известный генерал, командовавший Московским, а затем Ленинградским военным округом…

B. К. Путна, начальник генерального штаба Блюхера – автор научных военных трудов…

Б. М. Фельдман, ближайший сотрудник Я. Б. Гамарника – начальника Политуправления Красной Армии…

В. М. Примакова

В декабре – Енукидзе, Карахан и другие.

Февраль – процесс правотроцкистского блока.

С 1936 по 1939 год было репрессировано от 4 до 5 миллионов человек.

Я. Б. Гамарник в обстановке массовых репрессий покончил жизнь самоубийством. Так же поступил М. П. Томский – крупнейший политический деятель, член ВКП(б) с 1904 года – тоже покончил с собой, не желая подвергаться физическим методам воздействия от рук советского правительства, за которое он боролся с юных лет своей жизни.

Разве только они? Ведь всех не перечислишь. Я привела этих как пример. Погибли тысячи, миллионы таких же крупнейших государственных деятелей, которыми Советский Союз вправе был бы гордиться. Как же этот мудрейший из мудрейших вершителей не мог понять, что он расстрелял не просто Тухачевского, Блюхера, Якира, замену которым найти просто было невозможно, он разгромил нашу Красную Армию, он расстрелял вместе с ними миллионы наших советских воинов во Вторую мировую войну.

В конце июня 1937 года, после процесса Тухачевского, Пленум ЦК ВКП(б) вынес постановление об усилении режима в тюрьмах ввиду возмущения Сталина, что «наши тюрьмы превращены в курорты», в «дома отдыха».

Сталин называл «курортами» камеры для 10 человек, в которые втискивали 40 человек и больше. Люди задыхались, теряли сознание от недостатка воздуха, а 7 августа 1937 года при Ежове по указанию Сталина был принят еще один закон о «применении специальных мер воздействия». После чего П. П. Любченко – участник Октябрьской революции и Гражданской войны на Украине, председатель Конституционной комиссии покончил с собой, чтобы тоже избежать ареста и применения недозволенных методов следствия.

Даже император Александр I еще в 1801 г. издал указ, запрещавший применение пыток и истязаний. «Само слово „пытка“ – писал царь, – должно быть навсегда изглажено из памяти народной».

Правда, в наше время их не называли пытками, это были «физические методы воздействия». Но хрен редьки не слаще, и никому от этого легче не было.

И с 1936 по 1937 год при Ежове были периоды, когда в одной только Москве расстреливали чуть не по 100 человек в день, за этот же период времени погибло больше коммунистов, чем за годы подпольной работы, трех революций и Гражданской войны.

Если это сталинское правосудие так легко и безжалостно расправлялось с такими людьми, что же можно было ожидать от него в отношении простых людей, попавших в его лапы. А их надо было считать не сотнями тысяч, а миллионами.

Ежов, этот «главный исполнитель массовых репрессий», держался у власти ровно до тех пор, пока крепко и свято выполнял «заветы Сталина» и был ему нужен для ликвидации тех, кого подсказывал и подставлял ему Сталин. В их числе был даже такой маститый писатель, как Алексей Максимович Горький. Сталин перестал с ним встречаться, приглашать к себе и отвечать на телефонные звонки, и чем более непримиримым становился Алексей Максимович Горький, требуя более гуманного отношения к так называемым оппозиционерам, тем все больше и больше Сталин хотел убрать его.

Так был ликвидирован, уничтожен весь незаменимый и невозместимый золотой фонд страны. И очень скоро ПОЯВИЛСЯ НОВЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ…

Арест отца

В начале сентября 1937 года, в двадцатую годовщину Великой Октябрьской революции, 9 сентября 1937 г. арестовали папу как «врага народа».

Это был такой страшный удар, который, казалось, не хватит сил перенести, В момент ареста отец работал в Киевской области, недалеко от Житомира. Ему было только 42 года. Сколько полезных, продуктивных лет работы было у него впереди!

Мать, в глубокой надежде, что отца все-таки скоро выпустят, боялась сообщить о его аресте мне в Москву, брату в Ленинград, где он учился после окончания действительной военной службы. У меня в это время был декретный отпуск, и она боялась за состояние моего здоровья и писала: «Отец находится в длительной командировке». Этому легко было поверить, так как он всю жизнь был в командировках.

И только после того как отец, любивший детей, не откликнулся на такое счастливое событие, как рождение внука, которого он с таким нетерпением ожидал, я стала подозревать, что с отцом случилось что-то очень серьезное и мать боится сообщить мне об этом. Мне приходило в голову все: что он тяжело болен, что он ушел из дому, что он умер. Но что его могли арестовать за какое-либо преступление, а тем более как врага народа!!!  – такая дикая мысль не приходила, не могла прийти мне в голову ни при какой погоде. Не только я, но и все, кто знал отца, не могли в это поверить.

Он скорее умер бы, пустил себе пулю в лоб, если бы у него не было другого выхода, но никогда, ни при каких обстоятельствах не изменил бы и не предал нашу народную Советскую власть, партию, страну, народ, если бы его даже четвертовали.

Но всю глубину постигшего нашу семью несчастья я поняла в ту секунду, когда в дом неожиданно вошла измученная, усталая мать.

Я поняла, что случилось что-то страшное, такое страшное, что навсегда изменит и разрушит жизнь всей нашей такой маленькой, но такой всегда любившей друг друга семьи. А весь ужас постигшей нас трагедии я осознала лишь тогда, когда услышала подробности обыска и ареста отца. Они были хуже, страшнее и унизительнее, чем те обыски и аресты матери и дедушки, которые производили в нашем доме карательные отряды Петлюры, Деникина, немцев в поисках оружия и отца в те страшные годы Гражданской войны, которые так ярко запечатлелись в моей детской памяти на всю жизнь.

Я до сих пор без боли и ужаса не могу представить себе, что должен был пережить, испытать отец. Когда в дом вошли не какие-нибудь карательные отряды дроздовцев, деникинцев, петлюровцев, с кем он успешно боролся в годы Гражданской войны, защищая страну не для себя лично, не для избранной элиты, а для всего народа. Вошли свои, советские люди, за которых он боролся, не щадя своей жизни. Перевернули вверх дном квартиру и увели его как «врага народа» в нашу советскую тюрьму в том, в чем он стоял. Он не взял с собой ничего, даже зубную щетку, так как вряд ли ему даже в самых диких предположениях могло прийти в голову, что его посадят надолго, навсегда и никто, никто никогда не сможет не только защитить его, но даже узнать, куда он делся. Человек просто исчезал. И никому даже в голову не приходило сообщить родным и близким, куда он исчез, почему и как погиб. Когда отца уводили, он, повернувшись к матери, сказал:

– Не волнуйся, Сонечка, это какое-то недоразумение. Я сейчас все выясню и скоро вернусь.

Он никогда, никогда не вернулся. Он не только не вернулся, но мать дни и ночи простаивала у тюремных ворот и не смогла ничего о нем узнать и ничего ему передать, даже ту же зубную щетку или теплую одежду.

Ценности нашей семьи

После того как отца арестовали, мать старалась что-то сделать, чем-то помочь, чем-то облегчить его судьбу. После долгих хождений вокруг тюрьмы ей не только не разрешили его повидать, но даже не разрешили передать ему какую-либо одежду (его увели, в чем он стоял).

Знакомый прокурор, к которому она обратилась, сказал ей:

– Софья Ивановна, если у вас есть какая-либо возможность немедленно скрыться или куда-нибудь уехать, я вас очень прошу, немедленно уезжайте. Вы ничем Ивану Федоровичу не поможете. Уезжайте немедленно.

В ту же ночь этот прокурор был арестован. И мама, поняв, что он предупредил ее и что ее могут также в любую минуту арестовать, приехала ко мне в Москву.

– Я решила, – сказала мама, – что на свободе мы сможем что-то сделать, что-то предпринять, а из тюрьмы???

Парадокс! Она думала и надеялась, что сверху, с «горы», виднее. Где поближе к Сталину, правды и справедливости больше. Это страшная ошибка, все выяснится, и их (а их таких, как отец, были уже не тысячи, а миллионы) выпустят. Их всех выпустят… Всех выпустят. Ей так хотелось верить в это! В голосе этой женщины, так много пережившей и никогда, никогда не роптавшей, я слышала глубокую веру и надежду на справедливость нашей власти. А в глазах читала такую мучительную боль, что до сих пор не могу забыть.

Для меня это известие было самым ужасающим, которое я когда-либо в жизни могла услышать. До сих пор не знаю, как я все это пережила. Мое чувство к отцу было больше, чем дочерняя любовь, – это был фундамент моего существования, моих идей, смысла жизни. Это был кусок истории нашего великого героического прошлого, настоящего и будущего. Это в той или иной степени прошло через меня, коснулось меня. Я видела и пережила голод, холод, убийства, кровь, горечь поражений и счастье победы, за которые не жаль было людям жизнь отдать. И у меня тоже, мне казалось, было чувство огромной ответственности за настоящее и будущее. Мне также казалось, что мы, дети таких родителей, должны, обязаны работать изо всех сил, чтобы довести до конца дело, за которое наши отцы боролись и погибали. Все мне было близко и дорого, мне хотелось взяться за все и работать изо всех сил. Мне принадлежал Советский Союз, и я принадлежала Советскому Союзу. Это было самое прекрасное чувство, которое я когда-либо испытала в жизни.

После приезда мамы я очень тяжело заболела, пропал сон, аппетит, в груди появились глубокие маститы, которые требовали немедленного хирургического вмешательства, пропало молоко, ребенка перевели на искусственное питание, я потеряла 18 кг веса и превратилась в живую тень. Когда я пришла к врачу, он, взглянув на меня, заявил:

– Вы что же, милая, решили отправить себя на тот свет медленно, но верно или решили: «три к носу – все пройдет»? Лечиться будем серьезно. Нервы ваши в отчаянном состоянии. Но прежде всего вам надо набрать вес.

Он прописал мне какой-то варварский способ увеличения веса, серию инсулиновых уколов, предупредив, что перед каждым уколом мне надо съесть больше полстакана сахара и плотно пообедать, чтобы инсулин переработал сахар в жир – так мне объяснили. После третьего укола меня вынесли из трамвая у Павелецкого вокзала в инсулиновом шоке. Случайно на этой остановке оказался мой знакомый, он сразу же принял все меры, и меня кое-как откачали в ближайшем медпункте.

Брат

Так мучительно тяжело было сообщить об аресте отца брату.

И только спустя несколько месяцев, после утраты всякой надежды на его освобождение, мы решились написать ему об этом.

И я до сих пор без боли и без содрогания в сердце не могу вспоминать, что должен был пережить и испытать мой брат, когда получил от нас это трагическое сообщение, что наш отец арестован, как «враг народа».

Его реакция была жуткая. Он писал: «Как это случилось? Как могло это случиться? Не верю, не могу поверить! Но если… если это правда, то „собаке собачья смерть“».

От этих слов мне стало жутко. Это письмо, эти строки обжигали. Они были результатом его нечеловеческих страданий, мук и долгих бессонных ночей, когда он бродил по прекрасным улицам Ленинграда, который он любил, как и всю нашу страну, защищать которую учил его с детства отец, что это является священным долгом каждого советского гражданина. Ему не с кем было поделиться, не к кому было приклониться, не у кого было получить поддержку – он был один, совершенно один, с несмываемым клеймом «сын врага народа». Наш отец – враг народа, мы – дети врага народа. Это было непостижимо, чудовищно непостижимо. Это нельзя было ни понять, ни принять ни единой частицей здравого смысла, это было неправдоподобно, чудовищно неправдоподобно. Какую боль, какую нестерпимую боль должен был перенести человек, такой, как мой брат, чтобы написать эти слова об отце, которого он любил, которым гордился и всю жизнь хотел быть сыном, достойным своего отца. В это время Шура был один, он жил и учился в Ленинграде, вдали от родных и близких, вдали от семьи, которую считал безукоризненно образцовой. Он писал мне: «Какие мы счастливые, имея таких замечательных молодых родителей. Ошеломленный, потрясенный морально и физически разбитый, я брожу по Ленинграду и считаю – неважно, что я не сижу в тюрьме, что я не арестован, но, по существу, мне вынесен такой же жестокий приговор, как и отцу, и мы оба, как он, так и я, обречены, оба приговорены тем или иным способом к смерти».

Мне было тоже тяжело, нестерпимо тяжело, но у меня была семья, муж, дети и больная, совершенно измученная мать.

Шпионы и диверсанты

Сама я еще не могла постичь всю глубину происходящей в то время катастрофы. Сначала я еще думала, что это страшные ошибки, не преступления, а ошибки, от которых страдают ни в чем не виновные люди. Лес рубят, щепки летят! Но постепенно, когда я увидела, что творится вокруг: аресты, суды, расстрелы известных партийных и беспартийных работников, тех, кого я так близко знала еще с детства. Все были в тюрьме. Даже когда эти аресты сопровождались такими красивыми лозунгами, как «спасение страны от „врагов народа“», мне было трудно, я не могла понять, не могла поверить, что все они так вдруг, так сразу превратились во «врагов народа».

Иду по коридору «Гипроцветмета», навстречу мой однокашник, обрадовалась. Я была очень хорошо знакома с его родителями:

– Как живешь, Юра? Как поживают твои родители?

Он не дал мне фразу закончить:

– Ты знаешь, каким подлецом оказался мой отец?

Я поняла, что он смог произнести такое лишь из боязни, что я могу подумать, что он защищает своих родителей, сидевших уже в тюрьме. Я не смогла удержаться, развернулась и дала ему пощечину. Он поцеловал мне руку и горько, горько расплакался.

Таня Фридман тоже работала со мной в «Гипроцветмете», ее отец был председателем общества старых большевиков и политкаторжан. Мы вместе с ней пошли в декретный отпуск, у нее родилась дочь, у меня – сын. Вскоре после возвращения из декретного отпуска она, взволнованная, разбитая, подошла ко мне и сказала:

– Сегодня ночью арестовали моего отца, мать лежит в постели, еле-еле дышит.

Я уже прошла через этот ужас, и мне было очень, очень понятно, через какие муки ей надо пройти. Мы вместе с ней пошли к начальнику нашего проектного бюро тов. Карасеву. После окончания работы он созвал у себя в кабинете комсомольско-партийную часть нашего коллектива для обсуждения этого события. Под самый конец Карасев с мольбой в голосе обратился к Тане, сидевшей со мной рядом на диване (ему так не хотелось поверить, что вот так запросто могут войти в дом, арестовать и увести ни в чем не виновного человека):

– Таня, ведь вы же жили с ним под одной крышей, скажите, ну хоть когда-нибудь, ну хоть что-нибудь вы заметили?

Таня не дала ему договорить:

– Никогда, никогда, ничего, – твердо ответила она.

Неделю спустя, когда я пришла утром на работу, секретарь тов. Карасева, не говоря ни слова, кивнула в сторону кабинета нашего начальника. На дверях его кабинета красовалась красная сургучная печать. Без слов было ясно – Карасева арестовали, и я вспомнила, как он умоляюще спрашивал у Тани: «Таня, может быть, ну когда-нибудь, ну хоть что-нибудь, вы заметили?» И мне самой точно так же хотелось спросить у него.

На Красной площади у ГУМа я встретила Нору Шумятскую, давно не виделись, я очень обрадовалась. Но взглянув на эту всегда веселую, красивую женщину, я без слов все поняла, мне стало больно. У нее арестовали мужа, арестовали отца и мать. Ее отец, Шумятский, был наркомом кинопромышленности. Вечером позвонила Соня Сторобина:

– Нина, Федю арестовали! – Он был следователь уголовного розыска. Ему, еврею, предъявили обвинение в симпатии к нацистской Германии. Абсурд! Соня, его жена, была в это время беременна. Я уже боялась поднять трубку телефона, мне было больно и страшно услышать: ночью пришли, забрали. А когда у Сони родился и вырос сын Феди, он спрашивал у меня:

– Скажите мне, Нина Ивановна, каким был и как выглядел мой папа? которого он никогда в жизни не видел.

Это были те «шпионы и диверсанты», от которых Ежов – «сталинским стилем работы» – спасал страну.

Но как тяжело и трудно забыть, как вокруг меня пустели столы на работе. Ведь это не просто пустели столы, это значило, что фактически прекращались проектные работы. Арестовали начальника проектного бюро «Гипроцветмета», а за ним высококвалифицированных специалистов, замечательных конструкторов, которые работали в этом конструкторском бюро со дня его основания. Это значило, что работа нашего конструкторского бюро, которое работало как часы, выполняя все заказы вовремя и на самом высоком уровне, прекратилась. Как можно было сразу набрать такое количество специалистов для продолжения нормальной работы? Это ведь не просто были аресты самых высококвалифицированных специалистов, это был глубоко продуманный, тщательно спланированный террористический акт саботажа для подрыва экономики всей нашей страны. И я считаю, что только тогда, когда где-то когда-то откроются все архивы, правда всплывет наружу.

А сейчас пустели не только столы в учреждениях, пустели квартиры, пустели дома, особенно те, в которых жили военные. Я помню дом, в котором жили семьи работников Военно-воздушной академии. Мы шли по длинному коридору, и почти на каждой двери были красные сургучные печати. Творилось что-то абсолютно здравому уму непостижимое. И я с ужасом, выходя из такого дома, спрашивала: «А что, если завтра война?!»