Текст книги "Вирус «Reamde»"

Автор книги: Нил Стивенсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

– Чонгор? – позвала Юйся. Однако в машине его уже не было.

Зазвонил телефон. Не ее. Где-то рядом…

У нее в сапоге! При ударе он слетел с торпедо и завалился в правый сапог. Юйся придвинула ногу ближе и вытащила мобильник.

– Вэй?

– Вэй? Юйся?

– Кто это?

– Марлон.

– Почему ты звонишь на собственный мобильник?

(Юйся как раз сообразила, что это его телефон.)

– Не важно. Ты как, цела?

– Я говорю по телефону, верно?

– Ты еще в машине?

– Да, но машина…

– Знаю. Я на нее гляжу. Выбирайся поскорее.

– А что?

– Там на пирсе такое… о, черт!

Марлону не пришлось объяснять дальше, Юйся и сама слышала выстрелы. Выстрелы и полицейские сирены.

Упершись локтями в руль, она нашарила слева ручку и дернула. В двери что-то щелкнуло, но замок не открылся – видимо, его заклинило при каком-нибудь из многочисленных сегодняшних столкновений. Юйся переложила телефон в левую руку, а правой отстегнула ремень. В результате она упала на руль и включила клаксон. «Я перезвоню!» – крикнула она, захлопнула телефон и сунула его обратно в сапог. Затем, хватаясь за что придется, перелезла на задние сиденья и открыла боковую дверь.

Путь вперед лежал через опасную полосу препятствий, состоящую из покореженного такси и ломаных досок. То ли из-за удара подушкой в лицо, то ли от мерного качания палубы Юйсю слегка повело. Она присела на корточки в открытой двери, пытаясь восстановить равновесие. Здесь ее и приметил рулевой, вышедший из рубки, чтобы осмотреть ущерб. Юйся уже хотела что-нибудь ему сказать, но по внешности сообразила, что он едва ли понимает по-китайски. Глубоко затягиваясь сигаретой, рулевой глядел на Юйсю крайне неприветливо. Она сперва огорчилась, потом вспомнила, что сделала все от нее зависящее, чтобы уничтожить эту плавучую лоханку – возможно, его единственную кормилицу.

Обмен взглядами мог бы перерасти в перепалку или даже в драку, не появись на краю пирса двое: высокий негр и Зула. Юйся переборола идиотский порыв замахать руками и крикнуть: «Привет!»

Негр сказал:

– Я сосчитаю до трех и прыгну. Ты хочешь прыгай, хочешь – нет.

Поскольку он был гораздо крупнее Зулы и скован с нею наручником, последняя фраза явно была шуткой и в то же время угрозой.

Они прыгнули вместе и неловко приземлились на свободный и неполоманный участок палубы. Зула вскрикнула от боли и прижала окровавленный кулак к животу. Видя это, Юйся наконец-то очнулась и слезла с машины, намереваясь пойти разобраться, что к чему. Негр с любопытством поглядел на нее, затем перевел взгляд на обозленного рулевого и что-то приказал на незнакомом Юйсе языке. Зуле, видимо, было уже не так больно: она подняла глаза и заметила Юйсю. Лицо ее осветилось радостью, но только на миг, затем его исказил ужас.

– Юйся! Беги отсюда! Прыгай в воду, скорей!

Юйся замялась, потом сообразила, что подружка, наверное, дурного не посоветует. Однако за это время на палубу с пирса спрыгнул еще один человек. С пистолетом. По приказу высокого негра он навел оружие на Юйсю, держа его обеими руками. Когда их взгляды встретились, он легонько повел пистолетом, делая ей знак приблизиться. Юйся все еще хотела воспользоваться Зулиным советом, но тут взревел мотор, и судно рвануло вперед. Микроавтобус начал оседать на покореженное такси. Юйсе ничего не оставалось, кроме как отскочить в сторону боевика, который с похвальным хладнокровием почти не обращал внимания на медленную автолавину в нескольких метрах от него.

Девушек теперь разделяло меньше двух метров, так что Юйся подошла к Зуле. Та, не разжимая окровавленного кулака, обняла Юйсю за шею, а Юйся двумя руками обхватила Зулу за талию.

– Спасибо, – проговорила Зула, начиная плакать. – И прости меня.

– Прости, что не получилось, – сказала Юйся.

Высокий негр убрал пистолет за пояс и сунул руку в карман.

– Раз вы так друг к дружке привязаны, – заметил он, вынимая ключ, – давайте скрепим ваши отношения официально.

Он расстегнул браслет на своей правой руке, потом оторвал левую руку Юйси от Зулиной талии и защелкнул браслет на ней. Девушки оказались скованы левыми запястьями. Это, как они тут же обнаружили, означало, что им невозможно двигаться в одну сторону. Если одна шла вперед, другая должна была пятиться, либо им приходилось вытворять что-то сложное с руками и двигаться плечом к плечу. Черный боевик очень хорошо это понимал. Он за цепь повел их в обход рубки на корму, под холщовый навес. Порывшись в ящике с инструментами, он отыскал молоток и большой гвоздь, который вбил в дощатую палубу. Затем принудил их сесть и закрепил цепь гвоздем, загнув его и вбив в палубу по самую шляпку.

Покончив с этим, он вновь перешел на нос и вместе с остальными шестью членами команды столкнул в воду микроавтобус, а потом и такси. Баркас уже прошел половину залива и прямым курсом направлялся к мосту, за которым начиналось море. Залив был довольно мелкий, но здесь, видимо, углубили фарватер. Обе машины мгновенно исчезли в мутной воде.

На мосту ревели сирены. Впечатление было такое, что все «скорые» и полицейские машины Народной Республики мчатся в одну сторону.

Покуда все возились с машинами, у Юйси что-то на миг завибрировало рядом со щиколоткой. Она сунула руку в сапог и вытащила телефон Марлона. На экране была эсэмэска: «Выключи звук».

Покуда Юйся таращилась на экран, пришло второе сообщение: «Красная кнопка сбоку».

Юйся повернула телефон, нашла красную кнопку с изображением колокола и нажала. Затем вновь убрала телефон в сапог.

* * *

Чонгор наблюдал за отходящим баркасом из-под пирса. Он сидел на корточках в мелкой воде, высунув только голову, и выглядывал из-за старой бревенчатой опоры. Ритмичный прибой качал его туда-сюда. Он уже понял, что не стоит держаться за опору, потому что она вся поросла ракушками и превратилась в циркулярную пилу. Волны плескались о сероватые ракушки, окрашивая их розовым, – тело застреленного боевика плавало рядом, и кровь вытекала из него в каких-то неимоверных количествах.

Чонгора трясло, и вовсе не от того, что он сидел в воде. В последние несколько часов произошло много такого, что далеко выходило за рамки его обычного жизненного опыта, но вот одного никак не удавалось выкинуть из головы: он только что приставил человеку ко лбу пистолет и нажал на спуск. Странным образом это выбивало из колеи сильнее, чем пистолет, наведенный на него самого. То, что потом он на самом деле убил другого боевика, вообще как-то не отложилось в мыслях, хотя Чонгор и подозревал, что ему еще не раз привидится это в кошмарах.

Хваленая реакция сейчас ему изменила, и он тупо смотрел с расстояния в несколько метров, как банда террористов увозит его любимую девушку. Впрочем, думай не думай, положение не улучшится. Он уже попытался идти напролом, и только сообразительность Зулы – откуда она столько знает про оружие? – его спасла. Преимущество внезапности утрачено. Остается только подойти по воде к баркасу и открыть огонь из «макарова». Однако террористы этого ждут, а с такого расстояния, да при трясущихся руках, он скорее попадет в кого-нибудь из девушек. Чонгор слышал, как высокий черный боевик говорил про шахида-смертника, и своими глазами видел, как две полицейские машины, выслушав приказы по рации, развернулись и умчали к месту более важного происшествия. Так что даже будь он готов вызвать полицию и сдаться стражам порядка, никто бы не приехал.

Разумеется, все вокруг видели и слышали перестрелку на пирсе. Мелкие суденышки как ветром сдуло, и баркас террористов шел по совершенно пустому заливу, тяжело раскачиваясь под весом двух разбитых машин. На берегу тоже не осталось ни души.

Единственным исключением была моторная лодка, которая отошла от причала метрах в трехстах дальше и теперь направлялась к пирсу. Мотор взревывал то тише, то громче, словно человек без слуха пытается напеть мелодию, а сама лодка поначалу немного рыскала. Однако моторист – высокий худой парень в азиатской конической шляпе, – видимо, быстро осваивался и к пирсу подошел уже почти лихо. Здесь он приподнял шляпу, показав лицо: это был Марлон.

Чонгор встал над водой и улыбнулся, что, если вспомнить обстоятельства, было полным идиотизмом. Марлон ухмыльнулся в ответ, но улыбка сползла с его лица, когда он сообразил, что сейчас въедет в берег.

Чонгор встал перед лодкой, нагнулся и уперся руками в ее нос, обитый кусками лысых автомобильных покрышек. Немного попятившись, ему удалось развернуть моторку к морю. Она была деревянная, метра четыре в длину, уже плоскодонки, но шире каноэ. Последний раз ее красили в красный цвет, до того – в желтый, а еще раньше – в голубой. Лодка предназначалась для перевозки грузов, а не людей, поэтому банки в ней было всего две – одна на корме, для моториста, вторая на носу, больше похожая на полку, чем на скамью.

Сумка Иванова висела у Чонгора через плечо. Все время, пока он сидел под пирсом, она плавала рядом с ним, постепенно намокая и оседая. Теперь он снял ее через голову и бросил в моторку, потом ухватился руками за планширь и в прыжке кувырнулся внутрь, молясь, чтобы лодка не сделала оверкиль. Марлон прибавил обороты, и они, скользнув вдоль пирса, вырвались в залив. «Ляг», – посоветовал Марлон. Чонгор слез с передней банки и вытянулся в грязной, плещущей по дну воде. Он чувствовал себя на виду, но, глянув в сторону носа, понял, что уже не видит судна террористов, а значит, и они не видят его. Оглянувшись, они заметили бы моторку с человеком в самой обычной конической шляпе – никаких здоровенных вооруженных венгров.

– Ты ее купил или украл? – спросил Чонгор тоном, подразумевавшим, что ему вообще-то без разницы.

– Вроде бы купил, – ответил Марлон. Одной рукой он управлял лодкой, другой набирал эсэмэски. – Хозяин почти не говорит на путунхуа.

Чонгор тем временем знакомился с различным имуществом, доставшимся от экс-владельца лодки. Здесь был сильно помятый синий зонт, и, поэкспериментировав, Чонгор сумел пристроить его так, чтобы защитить свою коротко стриженную голову от прямого солнца. Два весла исполняли роль запасного движителя. Пластиковое ведерко, в каких на Западе продают йогурты, служило черпаком, и Чонгор, за неимением других занятий, принялся вычерпывать воду. Ему хотелось пить. Он огляделся и отметил, что водой Марлон затариться не успел.

* * *

Когда баркас отошел от Сямыня примерно на полмили, Джонс встал на колени и расстегнул обе половинки наручников. Откуда-то появилась аптечка. Почти все ее содержимое ушло на Джонса, который с помощью одного из членов команды обложил полголовы стерильными ватными тампонами и намотал поверх тюрбан из бинта. Тем, что осталось, Юйся перевязала Зуле мизинец. Зула все это время прижимала его к животу; теперь, когда ей пришлось разогнуть палец, боли и крови оказалось куда больше, чем можно было ожидать от такой пустяковой раны. Юйся полила его водой из бутылки, смывая засохшую кровь. Ноготь оторвался не совсем, и она не стала его трогать – просто замотала бинтом, превратив палец в белую бейсбольную биту.

Тем временем рядом с ними мужчины готовили чай. Зула уже несколько дней жила в Китае, и элементы ритуала были ей хорошо знакомы. По местным обычаям полагалось лить много воды, поэтому церемонию проводили на противне, который в прежней жизни, похоже, служил щитом полицейскому формированию по борьбе с беспорядками. На него поставили плоскую решетку, а на нее – крошечные, меньше стопок, пиалки, щербатые и в бурых пятнах. Мужчины на баркасе почему-то настаивали, чтобы Зула взяла пиалку. Первый же глоток напомнил, как отчаянно ей хочется пить, и она залпом допила остальное. Следующую пиалу поднесли Юйсе. Третью – Джонсу. Очевидно, их считали гостями.

Только сейчас Зула поняла, как важен культ чая. Людям надо пить воду, иначе они умрут, но грязная вода убивает так же неумолимо, как жажда. Воду надо вскипятить. Вся культура чаепития строится на том, чтобы пройти по лезвию ножа между двумя смертями.

Люди на баркасе были не арабы и не китайцы, но в зависимости от того, как падал свет и какие эмоции проступали на их лицах, в них проглядывали черты то одного, то другого происхождения. Язык тоже был не китайский и не арабский, однако по меньшей мере один член команды – тот из двух боевиков, что лучше управлялся с пистолетом, он же обладатель бинокля и телефона – мог говорить с Джонсом по-арабски. Зула догадывалась, что за первые пятнадцать минут пути они сожгли очень много топлива, вероятно, торопясь уйти от опасности. Место перестрелки просматривалось из многих высоток, и наверняка кто-нибудь любопытный видел все из окна. Впрочем, даже в таком случае Джонсу не о чем было тревожиться, поскольку издали никто не отличил бы их судно от множества похожих. Они отошли от берега, затем двинулись вдоль северной оконечности острова, мимо аэродрома. Заходящий на посадку самолет пролетел так низко, что Зула могла сосчитать колеса в его шасси. Дальше баркас оказался в проливе между Сямынем и промышленными районами на материке. Через пролив были перекинуты огромные мосты, а море так и кишело суденышками.

– К Жестокому острову, – сказал Джонс Зуле, видимо, угадав, что ей интересно знать, куда они направляются.

– Это где?

Штурман сбросил скорость, и баркас, получив удар в корму собственной кильватерной волной, двинулся куда медленнее. Они плавно вписались в поток судов – по большей части таких же баркасов или паромов, – который, делясь на рукава, обтекал огромные, стоящие на якоре океанские грузовые суда, словно ручей – валуны.

Джонс неопределенно кивнул в южную сторону, где на горизонте теснилось множество островков.

– Рыболовецкий центр. Экономические мигранты со всего Китая стекаются туда в поисках работы. Там они обнаруживают, что работы нет, денег, чтобы вернуться, тоже, и вынуждены становиться практически рабами. – Он кивнул на члена команды, который сейчас наполнял чайник. – Надо полагать, официальное название у острова тоже есть. Но эти люди зовут его Жестоким.

В нормальном разговоре Зула, возможно, задала бы пару вопросов, но сейчас не видела в этом надобности. Она могла дальше сообразить и сама. Эти люди – представители какого-то мусульманского народа. Они попали на Жестокий остров так, как описал Джонс, и, не найдя другого способа привнести в свою жизнь смысл, вступили в радикальную группировку, входящую в сеть, с которой связан Абдулла Джонс. И когда Джонс решил отправиться в Китай, обеспечили ему всю необходимую поддержку.

Однако Зула чувствовала, что он еще не закончил говорить, и поэтому продолжала смотреть ему в глаза. Джонс тоже смотрел на нее с выражением, которое она затруднялась расшифровать, поскольку его лицо и прежде-то не было открытой книгой, а сейчас еще распухло от ожога.

– Эти люди работают на меня, – сказал он, – потому что сами так захотели. У меня нет над ними никакой власти. Если они откажутся подчиняться или выбросят меня за борт, для них результат будет один: их жизнь сразу станет намного проще и безопаснее. Так что, даже будь я способен простить тебя за недавнее, я бы не мог проявить подобную слабость на глазах у этих людей. У публики с Жестокого острова так уважение не завоевывают, если ты меня понимаешь.

Зула не хотела признаваться, что поняла, однако не могла больше выдерживать взгляд Джонса, поэтому покосилась на Юйсю. Лицо Цянь Юйси было неподвижно и лишено всякого выражения, глаза смотрели в палубу. По всей видимости, она уже скорректировала свое поведение в расчете на тех, кого Джонс назвал публикой с Жестокого острова.

– И поэтому, – продолжал Джонс, – будет худо. Оно, конечно, и с самого начала было не сахар. Но в продолжение плавания ты, возможно, захочешь подумать, как сделать так, чтобы не стало еще хуже. Я бы чисто по-дружески посоветовал завязать с отвагой, доблестью или как там называется твое поведение на пирсе, и совершить решительный поворот к исламу, что означает «покорность».

* * *

Западная женщина Оливия была возмущена отсутствием внимания со стороны медперсонала. Бывалая китаянка Мэн Аньлань гадала, кому дать взятку, потом вспомнила, что денег у нее нет. Более того, нет личной карточки, без которой она не человек. И практически никаких связей. Можно было бы устроить, чтобы дядя Биньрон позвонил в больницу и наорал на кого-нибудь из администрации, но Мэн Биньрон, вымышленный лондонский персонаж, не обладал тут никакой властью, а желающих высказать здешнему главврачу недовольство наверняка уже и сейчас целая очередь.

Впрочем, время шло, и Мэн Аньлань начала выстраивать довольно логичное объяснение: она получила ранение несколько часов назад и чувствует себя вполне неплохо. Рана – порез длиной в дюйм высоко над линией волос – уже не кровоточила. Голова болела, что могло означать легкое сотрясение мозга, но в глазах не мутилось, а мысли не путались. Может, у нее было короткое выпадение памяти, потому что она не помнила, как оказалась у стены в разгромленном офисе, а может, просто взрывы в реальной жизни в отличие от кино происходят очень быстро.

Вполне вариант: встать и уйти без всякой медицинской помощи – на что больничный персонал явно и рассчитывал. Оставалось уладить дело с двумя строителями, которые терпеливо сидели с ней все это время. Они, видимо, считали своей обязанностью довести приключение до счастливого финала, о котором можно будет рассказать завтра товарищам. Или они рассчитывают на вознаграждение? Она придумала решение на оба случая: записала их имена и телефоны, одолжила мелочь на паром и пообещала при первой же возможности вернуть деньги с некоторой доплатой за труды. От последнего они принялись отнекиваться – однако Оливия подозревала, что, когда дойдет до дела, возражений не последует.

Ей удалось со скандалом выпросить у медсестры бинт – главным образом под обещание, что, получив искомое, она немедленно уйдет и больше ее здесь не увидят.

Она помылась в туалете и наложила на рану бинт, который вполне мог сойти за модный аксессуар для прически, по крайней мере пока на нем не начала проступать кровь, после чего честно выполнила обещание уйти из больницы и в дареных вьетнамках дошлепала до пристани, где на щедрое даяние строительных рабочих купила билет до Гуланъюй.

По пути к парому она преобразилась из офисной девушки Мэн Аньлань в Оливию Галифакс-Лин, агента МИ-6. На пароме последняя несколько раз спрашивала себя, разумно ли возвращаться в квартиру, однако думать, что ею уже заинтересовалось УОБ, не было никаких оснований. А если и так, куда подозрительнее не прийти домой, когда она так нуждается в одежде и отдыхе. Из Китая надо выбираться, сомнений нет, но у нее нет денег и документов, а значит, придется просить о помощи. Телефон и ноутбук – в офисе, следовательно, надо идти в ванбу и оставлять кодовое сообщение.

Однако она не может пойти в ванбу без личной карточки.

У нее не было даже ключей. Так что после утомительного подъема по крутым улочкам в огромных вьетнамках, норовивших слететь на каждом шагу, ей пришлось разыскивать управляющего, отрывать его от обеда и просить, чтобы он поручил жене подняться на второй этаж с ключами.

Жена управляющего при виде Оливии разохалась и, стоя на пороге, учинила ей долгий вежливый допрос. Почтенная матрона не хотела создавать впечатление, что своим телом загораживает вход в квартиру, но именно это она и делала. Взглядов она не понимала, и Оливия вынуждена была раз за разом объяснять прямым текстом, что хочет одного: чтобы ее оставили в покое. Наконец ей удалось убедить в этом жену управляющего, закрыть дверь и запереться.

Она достала из холодильника бутылку воды и, отхлебывая, вытащила из морозилки пакет баоцзы. Паспорт Мэн Аньлань по-прежнему лежал в пакете.

Разумеется, шпионки не хранят уличающие фальшивые документы в морозильнике, однако именно там честная китайская секретарша могла бы прятать свои законные документы от обычных воров. Так что теперь она могла подтвердить свою личность даже без карточки.

Несколько глотков воды вернули почкам способность работать, и Оливия поставила бутылку на кухонный стол, положила паспорт и направилась в ванную.

В следующий миг дверь за ней захлопнулась. Оливия обернулась – прямо в надвигающуюся белую стену. Подушка впечаталась ей в лицо, на шею сзади легли чьи-то пальцы. Затем тихий голос прошептал в ухо:

– Не шуми. Ты меня понимаешь?

Это было сказано по-русски.

Оливия кивнула.

Подушка отодвинулась от ее лица. На Оливию смотрели голубые глаза человека, который сегодня утром прыгнул к ней в офис через окно. Только теперь он был в костюме и успел обрить голову. Судя по неопровержимым уликам в раковине – ее розовым девичьим станочком.

– Тысяча извинений, – сказал незнакомец.

Оливия сделала жест, в котором соединились пожатие плеч, кивок и нервная дрожь.

– Поговорим по-хорошему? – спросил он по-английски.

Она готова была смотреть куда угодно, только не ему в глаза.

– Я знаю, что ты шпионка, – продолжал он по-английски; может быть, сомневался, что по-русски она поймет.

Теперь Оливия посмотрела ему в глаза, ожидая прочесть в них торжествующее: «Попалась!» – но то, что она увидела, больше походило на… вежливость коллеги.

– Пожалуй, ты единственная в Сямыне, кто влип еще крепче моего, – сказал он. – Моя фамилия Соколов. Надо кое-что обсудить.

«Какого черта…»

– Меня зовут Оливия.

* * *

Судно шло уже час, город остался далеко позади. Они двигались зигзагами между редко разбросанными каменистыми островками. Джонс почти все время что-то обсуждал по-арабски с боевиком, которого Зула про себя называла его заместителем. Это у него были мобильный и бинокль. В какой-то момент оба начали коситься в сторону девушек, потом заместитель подошел к Юйсе и мотнул подбородком – пошли, мол. Юйся не двинулась с места. Джонс глянул в их сторону, оценил ситуацию, подошел, сел на корточки между заместителем и Юйсей, после чего в самых мягких выражениях объяснил, что ему, Джонсу, надо переговорить с Зулой, поэтому у Юйси есть выбор: мирно пройти на нос или спрыгнуть за борт, причем второе предпочтительнее.

– Если бы мы хотели сделать с тобой что-нибудь плохое, то уже бы сделали.

Так что заместитель отвел Юйсю на нос и показал ей, где сесть.

– Я не желаю больше терпеть выходок в духе Нэнси Дрю, – начал Джонс. – Из-за них ты обходишься мне слишком дорого, а поскольку твоя ценность практически нулевая… считай сама.

– Практически нулевая, – спросила Зула, – или нулевая? Потому что…

– Ах, я и забыл: ты умная девушка и тщательно анализируешь мои слова. Что ж, отлично. Обдумай свое положение. Приди к мысли, что тебе надо быть очень покладистой. Покладистость будет состоять в том, что ты ответишь на мои вопросы. Позже те же вопросы зададут Юйсе. Чем ближе сойдутся ответы, тем лучше будет всем заинтересованным сторонам.

И он умолк, всем видом показывая, что готов ждать хоть целый день.

Зула пожала плечами.

– Спрашивай.

– Опиши командира русской боевой группы.

Зула начала описывать внешность Соколова. Вскоре Джонс закивал – сперва задумчиво, потом более энергично, словно говоря – все, хватит уже.

– Ты его видел? – спросила Зула и тут же поняла, что вопрос глупый: ну конечно, видел.

Джонс отвел глаза и ничего не сказал.

Ее следующий вопрос был бы: «Он жив?» – но она прикусила язык.

Джонс продолжал расспрашивать про Соколова. Незачем было бы проявлять столько любопытства к покойнику. Так что ответ она получила.

Вот, значит, о чем говорили они с заместителем, сообразила Зула. Джонс излагал события сегодняшнего утра и в какой-то момент обнаружил существенное обстоятельство: он не видел, как Соколов погиб, и не видел его тело.

Мысль, что Соколов жив, привела Зулу в совершенно необъяснимое волнение и даже пробудила нелепую надежду. Соколов – единственный из ее спутников, кто мог бы сейчас реально помочь. Хотя с какой стати он станет ее спасать? В любом случае Соколов даже не знает, что Зула жива, а уж тем более – где она. Наверняка он сейчас где-нибудь прячется и ему самому несладко.

Баркас миновал еще два островка, и теперь направлялся к третьему, побольше, но все равно не длиннее двух миль.

Зула сказала себе, что должна думать, как дядя Ричард, но не как дядя Ричард на семейном сборе, а как дядя Ричард на деловых встречах. Она всего раза два видела, как он это делает – ее на собрания руководства не приглашали, – но когда видела, то поражалась его способности влезть в чужую шкуру. «Чего хочет этот человек? Конфликтуют ли его интересы с моими, и если да, то в чем?»И при этом он никогда не лукавил, никогда не обманывал. Потому что окружающие чувствуют неискренность.

Сейчас Джонс очень хотел больше узнать про Соколова. Что-то такое между ними произошло, и это что-то произвело на Джонса большое впечатление.

– Я мало знаю о его прошлом, ну, кроме того, что у него ордена…

– Ордена?

– Я довольно много общалась с ним в самолете по дороге в Сямынь, и на базе, и когда мы искали вирусописателей.

– Погоди-погоди. – Глаза Джонса чуточку расширились, взгляд стал более напряженным.

До сих пор Зула не упоминала, что они прилетели в Сямынь на самолете.

Отлично. Ответы на его вопросы займут еще часа два.

Что будет, когда у нее иссякнет информация?

Джонсу достаточно погуглить ее фамилию, чтобы узнать про Ричарда. И тогда он потребует за нее выкуп.

Правда, он пока не знает ее фамилии.

Вот что значит иметь редкое имя: если Джонс вобьет в поисковик «Зула» и название ее компании, то скорее всего узнает и остальное.

Однако на баркасе нет Интернета, и там, куда они направляются (судя по виду острова), скорее всего тоже.

– Ты хочешь сказать, что у русских была база? – скорее с утвердительной, чем с вопросительной интонацией.

– Да.

– В Сямыне?

– Да.

– Где?

– В… – Зула собиралась описать здание, затем повернулась и глянула на город. Баркас от него отделяло уже несколько миль, но центральные небоскребы были по-прежнему хорошо видны. – Вон в том. Новая высотка. Плавные обводы. Над крышей торчит желтый кран.

Джонс потребовал бинокль и, глядя в него поочередно с Зулой, убедился, что понял, о каком здании речь.

Он спросил, на каком этаже. Зула ответила не сразу: она смотрела в бинокль и думала, что, возможно, Соколов там, смотрит в окно. Подвергнет ли она его опасности, если сообщит эти сведения?

Но Соколов отлично знает, что он в опасности, а значит, принял меры.

Это способ послать ему весточку. Если Джонс отправит кого-нибудь на сорок третий этаж небоскреба, Соколов задумается, откуда тот знает адрес, и, возможно, заключит, что сведения – от Зулы.

– На сорок третьем, – сказала она.

– Опиши… – начал Джонс, но тут их перебил штурман. Джонс выслушал и, повернувшись к Зуле, мотнул головой в сторону рубки: – Приближаемся к людному месту. Там ты будешь не так заметна.

Зула – и уже не впервые – задумалась, какую степень покладистости следует проявить. Одно было ясно: Джонсу явно нравится с ней беседовать и он рассчитывает получить еще сведения, так что в целом положение плохое, но не отчаянное. Спрыгнуть за борт и поплыть – значит сделать его отчаянным. А вот если сейчас слушаться с первого раза, возможно, в будущем Джонс станет чуть больше ей доверять. Поэтому она встала и пошла в тесную, шумную, адски жаркую рубку. Через минуту туда же вошла Юйся. Здесь они и оставались до конца плавания.

Наверное, выражение «кишеть жизнью» изначально придумали для таких мест, как гавань этого островка, и только потом стали применять к джунглям и муравейникам, отчего оно заметно поблекло – ни в джунглях, ни в муравейниках нет той густонаселенности и суеты. Казалось бы, когда столько всего сосредоточено на столь малой площади, активность должна скорее угасать, поскольку перемещаться становится труднее, однако здешние жители были не знакомы с такими выкладками. Бухту обрамляли какие-то плоские выгородки, затянутые сетью и разделенные дощатыми мостками на квадраты. Мостки держались на самых разных поплавках: надувных баллонах, исполинских пенопластовых колбасах и просто мешках, наполненных стирофомовыми катышками. На каждом таком плоте стояло по хибарке. Зула решила, что это рыбные фермы.

Количество рыбачьих суденышек превосходило всякое вероятие. Их было в сотни раз больше, чем мест у берега, поэтому они располагались вдоль всей бухты концентрическими рядами: сперва на берегу, затем на воде, пришвартованные одно к другому. Когда место в цепочке заканчивалось, начинали следующую; ближе к краям бухты были цепочки всего по пять-шесть суденышек.

Где-то за ними должна была начинаться настоящая суша, но рыбацкий поселок проглядывал лишь в единственный разрыв между суденышками: там, где в море вдавался длинный пирс, к которому сейчас причаливал паром. От пирса вверх уходила дорога, составляющая хребет поселка. На раскаленном асфальте сидели на корточках люди в конических шляпах: чинили сети или резали на тросы старые покрышки. Со всех сторон сыпались искры сварки, белее и ярче солнца. Суденышки сновали повсюду, где можно втиснуться, словно митохондрии в клетке. Все это непонятное мельтешение сливалось для Зулы в одно влажное марево.

Она взглянула на Юйсю и поняла, что для той это все так же дико и непривычно.

Все рыбачьи суденышки были однотипные, сделанные на одном заводе и выкрашенные в одинаковый синий цвет. Зула дивилась, как здешние жители их различают. Только одно выделялось из ряда, причем буквально – оно стояло на якоре поодаль от остальных, не пришвартованное к другим. К нему-то и направлялся баркас – к борту, обращенному в сторону моря, где их увидит меньше глаз. Как и у остальных, у суденышка был массивный нос, торчавший высоко над водой и заставленный какими-то агрегатами. Дальше начиналась открытая палуба со штабелями серых пластмассовых емкостей. Всю кормовую половину занимала надстройка в две палубы высотой. У нижнего яруса кают были только крошечные иллюминаторы, у второго – прямоугольные окна и двери на узкую галерейку вдоль борта. Это все, что Зула успела рассмотреть, прежде чем ее затолкали в каюту. Туда сразу же зашли двое – видимо, бывшие обитатели каюты – и забрали все вещи. Зула осталась в совершенно голой каморке с восточным ковром на стальной палубе и двумя выцветшими арабскими плакатами на переборке. На плакатах бородатые мужчины в тюрбанах указывали вверх и (вероятно) изрекали что-то мудрое про глобальный джихад. Единственный иллюминатор тут же залепили снаружи бумагой и скотчем. Открывание и закрывание двери сопровождалось звуковым эффектом, заставлявшим предположить, что их запирают на щеколду. Кто-то с трогательной заботой передал ей в дверь ведро. Юйсю тоже забрали на борт, но где она и что с ней, Зула не знала.