Текст книги "Вирус «Reamde»"

Автор книги: Нил Стивенсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

* * *

– Водка в баре. – Шпионка Оливия сказала это по-русски. По акценту и по тому, что она сразу предложила выпивку, Соколов наконец угадал в ней британку.

– Спасибо, но я русский с несколько необычными привычками и не воспользуюсь этой возможностью напиться.

Оливия не с ходу поняла фразу, хотя общий смысл уловила. Она говорила по-русски, пожалуй, чуть лучше, чем он по-английски, так что им приходилось переключаться с языка на язык и следить за выражением лица собеседника.

– А я воспользуюсь. – Оливия подошла к бару (на самом деле это был просто небольшой шкафчик) и вытащила бутылку «Джек Дэниелс».

– Сильно не напивайся, – предупредил Соколов, – поскольку, возможно, скоро придется действовать.

Оливия глянула так, что он понял: она с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться ему в лицо.

Когда он ошибся?

Когда предположил, что она ему поможет.

Предположение было логичное. Будь шпионка Оливия поопытнее, она бы сразу поняла, что ему можно доверять. Можно, потому что он влип по самое не могу и Оливия – девушка с китайской внешностью, способная выдать себя за местную, – только и может ему помочь.

Так почему же не доверяет?

Потому что он ворвался к ней в офис в самый неподходящий момент и навел на нее автомат, а теперь еще и залез в ее квартиру.

– Как ты сюда попал? – спросила Оливия.

– План D, – ответил он по-английски.

– Что значит «план D»?

– Четвертый из моих планов. Он занял у меня полдня.

Соколов мог бы объяснить подробнее, но глупо обсуждать прошлое, когда надо говорить о будущем.

Она продолжала неприязненно смотреть на него поверх стакана с виски.

Он последовательно вынул из карманов костюма, принадлежавшего еще сегодня утром Джереми Ёну, ее личную карточку, телефон, ключи от квартиры и еще несколько предметов. Всякий раз Оливия тихонько вскрикивала от изумления и радости.

– В доказательство, что я не полная сволочь.

Оливия первым делом схватила сотовый и проверила последние вызовы, на случай если Соколов имел глупость звонить с ее телефона. Могла бы и не проверять.

– Замечательно, – сказала она, убирая карточку в карман.

– Здесь написано не «Оливия»?

– Нет, здесь написано «Мэн Аньлань».

– Ясно.

– Значит, ты совсем не умеешь читать по-китайски?

– Верно.

– Как ты сюда попал?.. Ладно, не важно. План D. – Она по-прежнему перескакивала с русского на английский и обратно. Соколов видел, что язык она учила в университете или каком-нибудь другом таком заведении: фразы были очень грамматически правильные и официальные.

– Так ты следила за моджахедами? Или за хакерами внизу?

– За моджахедами.

– Как зовут их главного? Негра?

– Абдулла Джонс.

Соколов кивнул. Он слышал про Джонса, видел его фотографии в газетах.

– Ты работаешь на МИ-6?

Оливия попыталась сделать непроницаемое лицо, но поняла, что ничего не выйдет, и кивнула.

– У МИ-6 есть процедура срочной эвакуации?

– Возможности, – поправила Оливия. – Возможности сымпровизировать такую процедуру.

На взгляд Соколова, это была вполне себе процедура.

– Ты активируешь ее как?

– В самом крайнем случае могу позвонить, – сказала она, – но лучше воспользоваться Интернетом.

– У тебя здесь компьютер?

– Уже нет. В любом случае я не стала бы выходить отсюда. Только из ванбы.

– Ты уже это сделала?

Оливия мотнула головой.

– Без карточки в ванбу не пустят. А вот теперь… – Она с улыбкой покрутила в руке карточку.

– Мы идем в ванбу?

В первый миг казалось, что она скажет «да», но потом ее лицо посуровело.

– Кто «мы», бледнолицый?

– Прости, не понял.

Оливия закрыла глаза.

– Это старый американский анекдот.

– Я люблю анекдоты. Расскажи.

– Знаешь Одинокого Рейнджера?

– Ковбой в маске? У него еще друг-индеец?

– Да. Одинокий Рейнджер и Тонто, спасаясь от команчей, укрылись в каньоне за камнями. Одинокий Рейнджер смотрит на друга и говорит: «Похоже, Тонто, мы окружены». А Тонто отвечает…

– «Кто “мы”, бледнолицый?»

– Да.

– Хороший анекдот. Смешной.

– Странно слышать, потому что я не видела и тени улыбки на твоем лице.

– По-русски это называется «черный юмор».

– Ясно.

– Анекдот с намеком.

– Да, мистер Соколов, анекдот с намеком.

– И его мораль: чего ради ты станешь помогать какому-то несчастному русскому?

– Что существенней, – сказала Оливия, – чего ради тебе будет помогать МИ-6? Потому что в конечном счете не важно, чего хочу я. Важно, чего хочет МИ-6. Понятно, что меня будут вытаскивать из Китая любой ценой, но едва ли я смогу убедить их, что надо вытаскивать тебя.

– Скажи, что у меня есть ценная информация.

– Это правда?

Соколов пожал плечами:

– Может, и нет. Какая разница?

– Если я скажу, что у тебя ценная информация, а ее не окажется, то буду выглядеть идиоткой.

– Может, есть вопросы посущественней, чем будешь ли ты выглядеть идиоткой в Лондоне, потягивая в безопасности пиво?

Она задумалась.

– Я знаю британцев, – сказал Соколов. – Выглядеть идиотом – часть британской культуры. Они поймут.

– Ты сможешь выйти в Интернет? Позже?

– Хм, сложновато. А что?

– Сейчас я поеду на пароме в город, зайду в ванбу и отправлю свой зов о помощи. Потом, вероятно, получу инструкции, куда идти и что делать. Мне надо как-то передать тебе эту информацию.

Соколов молчал.

– Думаешь остаться здесь? Так вот, ты здесь не останешься, – сказала Оливия. – По очевидной причине. Мэн Аньлань не может уложить к себе на диван русского наемника. Тебе надо где-то переночевать и придумать, как выйти в Интернет. Я оставлю тебе сообщение в каком-нибудь чате.

– Мм… – протянул Соколов. – Решение есть.

– Да?

– Я знаю одно место. С Интернетом. Я отправлюсь туда и буду ждать инструкций.

Пауза.

– И?..

– Опасно, – признал Соколов. – Возможно, глупо. А может, и получится.

– Ты не собираешься убить кого-нибудь из моих соседей?

– Нет, если они тебе не надоели.

Оливия глянула с сомнением.

– Черный юмор, – объяснил он. Потом кивнул на окно. Солнце висело низко, окна небоскребов горели оранжевыми отблесками. – Это там. Тебе опасаться нечего.

– Тогда пошли. Выходить из здания надо порознь. Я выгляну на лестницу и скажу, когда тебе можно двигаться.

– Отлично.

– К пристани пойдем отдельно и сядем на разные паромы. Дальше ничего не обещаю.

– Может быть, ты вытащишь меня из Китая, – заметил Соколов. – Может, нет. Может, меня арестуют. Допросят. Придется рассказать полиции, где шпионское оборудование и документы из офиса.

Оливия только смотрела на него, не в силах ничего сказать.

– Подробности, – продолжал он, – которыми тебе следует поделиться со своим начальством.

* * *

Позже, когда кто-то из членов команды открыл дверь, чтобы передать миску с лапшой и вынести ведро, Зула увидела, что снаружи темно.

Все это время она пыталась думать, но так ничего и не надумала.

Кажется, пришла пора горевать о Питере. Зула приготовилась плакать. Она сидела на краю стальной койки, уперев локти в колени, и ждала слез. Наконец глаза увлажнились, в носу защипало, но слезы так и не хлынули и не потекли по щекам. Когда Питер погиб, Зуле было очень его жалко. Настолько, чтобы простить, но не настолько, чтобы забыть, что он бросил ее в подвале за мгновения до своей гибели. Это было самое ужасное в его смерти: то, что ей предшествовало.

Однако сознательно горевать не получалось – довольно скоро Зула поймала себя на том, что тревожится о Чонгоре. И о Юйсе.

Вспомнилось лицо китайского юноши за стеклом, в дюймах от нее, и сердце оборвалось почти как тогда.

Наверное, пришло время помолиться. Помолиться о мертвых, о пропавших, о себе. Учитывая, что Зулу воспитали люди, регулярно посещавшие церковь, странно, что такая мысль не пришла ей раньше. Впрочем, общение с высшей силой ничего не могло изменить в нынешней ситуации. Разве что Зуле стало бы чуточку легче. В этом, насколько она понимала, и состоял смысл религии, в которой она выросла: чтобы людям было легче переживать то ужасное, что с ними происходит. Ну и еще в наборе церемоний, чтобы не просто улечься в койку или забросать покойника землей, а прилично и по-людски. Не то чтобы Зулу это смущало. Утешить тех, кому плохо, дело хорошее.

Такая вера не заставит отдать все деньги шарлатану, массово самоубиться или надеть пояс шахида, но именно поэтому от нее мало проку в ситуациях вроде нынешней. Однако до сих пор Зулу ее вера вполне устраивала, и ей казалось неуместным с бухты-барахты переходить к чему-то более истовому.

Так что об избавлении она молиться не стала. Кто ее спрашивает? Судно двинется, куда ему укажут.

А к этому явно шло. Зачем рыбачье судно, если не для того, чтобы выйти в море? В нейтральные воды. Карты у Зулы не было, но она догадывалась, что до любой точки в Восточной Азии они доберутся за считанные дни. Очевидно, в этом и состоял план Джонса.

Щеколда лязгнула, и вошел Джонс. Он запер дверь изнутри и сел по-турецки на ковер. Зула устроилась на краешке койки.

– Расскажи про самолет.

– Они прилетели из Торонто.

– Знаю. Где он сейчас?

– Что-то ты какой-то сердитый.

Джонс сверкнул глазами.

– Адреналиновое возбуждение прошло. Сегодня погибли десять моих людей. Думаю, половину из них убил твой Соколов. В квартире стеной встало пламя. Он был по другую сторону, в ловушке. Уложил моего человека, чтобы завладеть его автоматом, и стал стрелять через огонь. Мне есть из-за чего злиться.

– Сколько людей Соколова уцелели?

– Ни одного.

– Ясно.

– На адреналине чувствуешь эйфорию. Потом наступает депрессия. В таких случаях христианин идет и напивается.

– А мусульманин?

– Молится и мечтает о мести.

– Я понятия не имею, где Соколов. Даже не знаю, жив ли он.

– Жив. Я не спрашиваю тебя, где он: согласен, что ты ничего не знаешь, – я спрашиваю про самолет.

– А я размышляю вслух, – сказала Зула. – Полагаю, самолет у Иванова был не личный. Скорее арендованный.

– Почему?

– Другие сильно удивились, когда он собрался лететь. Как будто это нечто особенное.

– Готов поверить, – сказал Джонс, и Зула порадовалась, что заставила его согласиться хоть в чем-то. – Сколько бы у русских ни было денег, вряд ли они вот так запросто летают на частных самолетах.

– Я про тот мир знаю мало, но слышала, что самолет не сложно арендовать. Полагаю, это был как раз такой.

– Он в сямыньском аэропорту?

– Понятия не имею. Там я его видела в последний раз.

– А где пилоты?

– Мы оставили их в «Хайятте» рядом с аэропортом.

– Вы пробыли в Сямыне три дня.

– Сейчас заканчиваются третьи сутки, – сказала Зула.

– Ты знаешь, что Иванов и Соколов собирались делать сегодня? Когда разберутся с хакерами?

– Нам велели забрать с собой все вещи.

– Значит, думали сегодня улететь.

Зула пожала плечами, давая понять, что не задавалась таким вопросом.

– Он по-прежнему здесь, – сказал Джонс. – Самолет по-прежнему здесь.

– Не знаю.

– Смотри сама. В авиации самое дорогое – горючка. Никто не станет отправлять самолет назад, чтобы сэкономить на гостинице для пилотов. Так что они сидели в «Хайятте», смотрели порнушку и накачивались виски все время, что вы были в Сямыне. Вероятно, им позвонили и сказали готовиться к вылету. Наверняка сейчас они гадают, когда, черт побери, появится Иванов.

Зула слушала не перебивая. Ее это явно не касалось. Пусть Джонс разговаривает сам с собой, и чем дольше, тем лучше.

– Но Иванов не появится, потому что я его убил.

Он встал и заходил по каюте, раздумывая. Каюта была такая тесная, что расхаживание скоро превратилось в раздраженное переминание с ноги на ногу. На Зулу Джонс не смотрел.

– Итак, что они сделают, если Иванов не явится? Они не могут просто так взять и улететь. Они должны ждать. Значит, они сидят и ждут, что решит начальство.

Мысль, зарождавшаяся у Джонса, была так безумна, что Зула не сразу ее угадала. А когда угадала, едва не воскликнула: «Ты хочешь захватить самолет!»

На что он рассчитывает? Чтобы самолет взлетел, надо как-то принудить пилотов его поднять.

Внезапно она заметила, что Джонс глядит на нее в упор.

– Они тебя вспомнят, – сказал он. – Узнают твой голос по телефону.

Зула попыталась сделать каменное лицо, но поняла, что опоздала. Она уже себя выдала.

* * *

Меньше чем через тридцать минут после выхода из квартиры на Гуланъюй Соколов был на сорок третьем этаже небоскреба.

Там ничего не осталось, кроме мусора и компьютера, который они купили в Сямыне. Питер предлагал забрать его с собой, но Иванов не захотел. Тогда Питер решил забрать хотя бы винчестер и начал развинчивать корпус, но Иванову и это показалось слишком долго, так что дело остановилось на середине.

Теперь перед Соколовым стоял частично разобранный компьютер с отсоединенным, но не извлеченным жестким диском – стальной коробочкой размером примерно с бутерброд. Подсоединить ее обратно было проще простого: разъемы подходили друг к другу одним-единственным способом. Он запустил компьютер, все включилось. Интернет вроде работал, но Соколов не стал лазить по Сети, чтобы не давать УОБу лишних подсказок. Оливия записала ему URL популярного китайского форума, где иногда говорили по-английски. Соколов вбил его в адресную строку браузера и перешел в нужный подфорум. Там было тихо: никаких кодовых фраз. Немудрено: вряд ли Оливия уже добралась до ванбы.

По-хорошему, следовало лечь спать, чтобы завтра быть в форме. Жалко было тратить на сон ночные часы, когда можно ходить по городу, не привлекая к себе внимания, однако идти было не за чем, делать – нечего. Соколов пару раз прошелся по офису, глядя на галактику цветных огней внизу, на неоновые надписи, которых не мог прочесть.

Он уже понимал, что, несмотря на усталость, спать будет плохо.

Все его бойцы погибли. Их жены, матери, девушки в России ждут вестей от тех, кого уже нет в живых. До сей минуты Соколов гнал от себя эту мысль как несвоевременную. Он командовал людьми с тех пор, как получил звание сержанта. Там, куда его отправляли, потери были частыми и тяжелыми. Он писал письма вдовам и матерям погибших в старых, избитых выражениях: «Погиб, сражаясь за Родину». В случае Афганистана употреблять их было непросто. В случае Чечни – лишь немногим легче.

Будь у него бумага и ручка, что бы он врал в утешение вдовам и матерям? Его бойцы сражались за деньги на стороне теневой структуры, созданной ради обогащения.

И сам он тоже.

Даже если можно проникнуться верностью к преступному картелю – что не так сложно, если подумать, ведь люди сплошь и рядом сражаются и гибнут за такие группы, – факт остается фактом: вся операция была чудовищной ошибкой. Ее затеял человек, который обокрал свою группу и слетел с катушек.

Но и это можно объяснить. Трудно, но можно, поскольку это как-никак вписывается в понятную систему вещей. Чего он не сможет изложить в письме, так это что они случайно напоролись на подпольную исламистскую фабрику по производству взрывчатки.

Неудивительно, что китайские власти сообщили, будто взорвался газ. Не для того, чтобы скрыть правду: они всего лишь выбрали более простое объяснение.

Семьям придется написать, что ребята погибли при взрыве газа, или в автомобильной катастрофе, или по какой другой нелепой случайности, какие бывают на войне. Как те американские солдаты, которых убило током в душевой из-за плохо проведенной электрики. Кто писал те письма?

Расхаживая взад-вперед и глядя на мерцающие огни города, он понял, что есть лишь один способ придать этому смысл, если под смыслом понимать то, что он сможет написать матерям погибших сегодня ребят. А именно – найти и убить Абдуллу Джонса.

Соколов сел на корточки – мышцы болели, но приятно, – скрестил руки на коленях и положил на них голову.

Все теперь было ясно, кроме одного: как выбраться из страны. Это зависит от Оливии. Беспомощной, одинокой, босой девочки. И все же располагающей куда бо́льшими ресурсами, чем сам Соколов.

Был странный момент под конец разговора, когда она сказала, что не может оставить его в квартире. С чего бы это? Как будто Соколов рассчитывал у нее поселиться. И все же она сочла нужным проговорить все прямым текстом. Потому что он ей нравится, как и она ему, а значит, необходимо соблюсти условности.

Он прижал подбородок к груди и упал на спину, в последний миг хлопнув руками по ковру, как в самбо. Не худшее место для ночевки. А если вытащить из-за пояса «макар», будет еще лучше. Соколов положил пистолет рядом с головой, достал из нагрудного кармана запасной магазин, а из заднего кармана брюк – фонарик. Расшнуровал туфли Джереми Ёна, но, памятуя пример Оливии, снимать не стал – вдруг и здесь случится «утечка газа».

Однако сон не шел, поскольку Соколов все время думал, что будет, если кто-нибудь войдет.

Он закинул кэмелбек на плечо и пошел в конференц-зал. Под большим столом были проложены провода, чтобы будущие гости могли подключиться к Интернету. Ножом Соколов быстро отковырял стяжки, отрезал несколько метров кабеля и закинул на плечи. Поставил стул на стол, влез на него и сдвинул потолочную панель.

Над ним, как он и помнил, шли стальные фермы. Дотянуться до них Соколов не мог, но со второй попытки сумел забросить туда конец кабеля и протолкнуть так, что теперь оба конца висели на одной высоте. Их он связал узлом примерно в метре от стола.

Затем спустил стул на пол, лег посреди конференц-стола и крепко уснул.

* * *

– Смысл этой маленькой демонстрации был бы вполне очевиден всякому, у кого есть хоть капля воображения: тебе в частности, – поэтому сам я считаю ее пустой тратой времени. Однако мои коллеги – люди простые. Они любят конкретность и не очень верят в свое умение общаться через культурные и лингвистические барьеры.

Джонс впереди Зулы спускался в трюм по лестнице со стальными перекладинами.

– А может, – весело добавил он, – они просто садисты.

При этих словах она обернулась и мельком увидела огромное, плохо освещенное пространство. Там стояли несколько мужчин, а между ними на стуле сидела Юйся. Инстинкты требовали выбираться отсюда как можно скорее, однако заместитель Джонса – Зула вычислила, что его зовут Халид, – спускался следом, почти наступая ей на руки.

Двигатели судна заработали несколько минут назад, якорь был поднят. Они уже выбрались из тесной гавани и теперь шли вдоль дальнего берега островка, на вид совершенно не заселенного. Здесь не было удобных бухт, и открытое всем ветрам побережье, вероятно, никого не привлекало. Под палубами грохот двигателей оглушал, но как раз когда Зула спустилась с лестницы, рулевой сбросил ход до самого тихого.

Ноги у Юйси были связаны в щиколотках и в коленях, руки заведены за спину.

За Халидом спустился член команды с пятигаллонным пластмассовым ведром, доверху наполненным морской водой. Довольно много выплеснулось на палубу, но когда ведро поставили перед Юйсей, оно по-прежнему было почти полным.

– Не надо, – сказала Зула, – это совершенно…

– Бесполезно. Да. Я только что это говорил, – отвечал Джонс. – Для тебя и для меня. И уж для нее – точно. Но все остальные уверены, что это ужасно важно.

Халид зашел Юйсе за спину. На миг то, что видела сейчас Зула, стало похоже на видео с казнью заложника.

Однако это была не казнь. Не совсем казнь. «Твоя подруга!» – объявил Халид и кивнул членам команды, стоящим по бокам от Юйси. Те подошли ближе и с неловкостью, которая в других обстоятельствах выглядела бы комично, кое-как перевернули ее вверх тормашками и засунули головой в ведро. Вытесненная вода хлынула через край на палубу.

– Нет, – тихо проговорила Зула.

– Считай это спектаклем, – сказал Джонс.

– Пожалуйста, вели им прекратить.

– Ты не понимаешь, – сказал Джонс. – Спектакль должна устроить ты.Они хотят, чтобы у тебя случилась истерика. И чем дольше ты будешь сохранять хладнокровие, тем больше она пробудет без кислорода.

Зула метнулась вперед. Джонс подставил ей ногу, и Зула растянулась на полу. Ее вытянутая правая рука почти доставала до ведра. Она начала привставать, чтобы сделать новый рывок, но тут тяжелый ботинок придавил ей руку. Зула подняла голову и увидела Халида: он глядел сверху вниз, упиваясь происходящим. Левой рукой она ухватила его за щиколотку. На Халиде были высокие, армейского типа ботинки с крючками для шнуровки. Один из крючков зацепил повязку на пальце, сорвав бинт вместе с ногтем. Халид второй ногой придавил ей левую руку. Зула лежала на боку, с придавленными к палубе руками, всего в дюймах от ведра, где боролась за жизнь Юйся. Та билась головой о стенку в попытках опрокинуть ведро, черные, любовно подстриженные волосы хлестали о полупрозрачный пластик, вода бурлила от пузырей, вырывавшихся из ее легких.

Зула не испытывала тех чувств, которых от нее добивались. Ей просто хотелось всех убить. Если бы не подсказка Джонса, она, возможно, и не устроила бы желаемый спектакль: единственное, что могло спасти Юйсю. Однако пара деталей – колышущиеся волосы Юйси и собственная кровь на полу – дали то провинциально театральное вживание в роль, которое позволило выплеснуть все горе и ярость, копившиеся в ее эмоциональном буфере последние несколько дней, отпустить тормоза и превратиться в ту жалкую, рыдающую, воющую истеричку, какую они хотели увидеть.

Теперь она поняла, что Джонс пытался ей объяснить. Эти люди хотели наглядно убедиться, что она сломлена. Только в таком случае они могли на нее рассчитывать.

Отсюда вопрос: рассчитывать в чем? Ведь если б ее хотели просто убить…

Чего они от нее ждут? Ради чего это затеяно?

– Пожалуйста, пожалуйста, – услышала она свой рыдающий голос, – пожалуйста, отпустите ее.

Халид убрал одну ногу с ее руки и пнул ведро. Оно вывернулось из-под головы Юйси и опрокинулось на палубу, так что Зула вымокла до нитки. Юйся по-прежнему висела вниз головой совсем рядом. Она закашлялась, выплевывая воду, ахнула, потом ее вырвало. Когда она проблевалась, ее перевернули обратно и усадили на стул. Первым делом Юйся должна была увидеть распростертую у своих ног Зулу и хлещущую из ее пальца кровь. Сама Зула Юйсю толком не видела, пока Джонс рывком не поставил ее на ноги. Ей хотелось обнять Юйсю и сказать, как она жалеет, что все это случилось просто потому, что та несколько дней назад решила помочь заблудившимся иностранцам. «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным» – любимая поговорка дяди Ричарда. Однако Джонс уже схватил Зулу за плечи и тащил к лестнице.

– Пора, – сказал он. – Чем быстрее мы тронемся, тем быстрее ее освободят.

Он развернул Зулу к лестнице и толкнул, так что она еле успела выставить руки, чтобы не удариться зубами о перекладину.

Зула обернулась на Джонса через плечо. Видимо, было в ее взгляде что-то такое, от чего он брезгливо поморщился.

– Тебе сейчас объяснили, что твоя подруга останется тут заложницей. И если на следующем этапе ты не будешь паинькой, ее просто выбросят за борт, привязав к ногам что-нибудь тяжелое, и то, что было, повторится уже всерьез.

Зула глянула на Цянь Юйсю, которая сидела на стуле, все еще часто дыша и глядя прямо перед собой. Удивительная невозмутимость для девушки, которую только что пытали и едва не утопили. Может, Юйся просто в отключке, или сошла с ума, или это такая эмоциональная травма, которая проявится позже каким-то пугающим и неожиданным образом.

Однако впечатление было другое. Впечатление было, что она просчитывает, как отомстить этим козлам.

– Подруга, я сделаю, все, что смогу, чтобы тебя больше не мучили, – сказала Зула.

– Знаю, – ответила Юйся.

Тут Джонс подтолкнул Зулу, и она начала взбираться наверх, к звездному свету.

К борту подошло суденышко поменьше, вроде того, что доставило их из Сямыня, только без дыры от такси в палубе. Зуле дали понять, что надо перебираться туда. Она так и сделала, нашла место, где не будет путаться под ногами, и села.

По меньшей мере полчаса ушло на споры и приготовления. По-видимому, довольно много снаряжения перетащили из различных кают, трюмов и ящиков на большом корабле, и теперь это все предстояло рассортировать и уложить заново. Зула, для которой огнестрельное оружие было постоянной частью жизни, по звукам, по весу, даже просто по тому, как люди держали груз, понимала, что это стволы и боеприпасы. Ей безумно хотелось понять, о чем говорят, и она почти разбирала арабскую речь. По крайней мере точно уловила слова «аэропорт» и «самолет», восхитившие детскую часть ее души («Ура! Мы полетим!»), хотя взрослый разум и отмечал про себя все ужасное, что может произойти, если людей вроде Джонса подпустить к реактивному самолету.

Вроде бы прозвучало еще слово «русский», но тут Зула была уверена меньше: говорили тихо, а когда кто-нибудь повышал голос, на него шикали.

Людей тоже рассортировали. У некоторых из спутников Джонса внешность была скорее ближневосточная, и они чаще говорили на арабском, чем на том языке, на котором общались боевики азиатского вида. Они-то – те, что говорили на арабском, – и отправились на баркас.

Все происходило как при сборах в семейную автомобильную поездку – неразбериха, нетерпение, ультиматумы, быстрые и неудачные решения. Наконец концы отдали, и суденышко двинулось.

Джонс, видимо, временно делегировал свои полномочия Халиду и, отколовшись от основной группы, сел рядом с Зулой.

– Я давно собирался сказать тебе, что ты находишься среди людей, которые могут побить девушку камнями за недолжное поведение. – Он кивнул в сторону Халида и его помощников; те разбирали и заново упаковывали вещи, взятые на борт. – Впрочем, ты, наверное, уже и сама догадалась. – Джонс весело взглянул на Зулу. – Потом я вспомнил кое-что про Халида. Знаешь, кто из них он?

– Тот, который сейчас смотрит в мою сторону?

Джонс обернулся.

– Да. Так вот, когда Халид сражался с крестоносцами в Афганистане…

– Это кто? Рыцари с красными крестами на щитах?

– В данном случае – американцы, – сказал Джонс. – Так вот, Халида и его людей на время оттеснили из одного района, и некоторое время там хозяйничали американцы. Вводили свои порядки. В частности, открыли школу для девочек.

– Попробую угадать. Халиду это не понравилось?

– Очень сильно. Однако он ничего поделать не мог, просто наблюдал с гор и ждал своего часа. Конечно, ничто не мешало ему и его товарищам изредка проникать в город с целью разведки. Они – тебе это понравится – надевали бурки, чтобы их принимали за женщин. Так вот, у Халида было много других забот, кроме школы для девочек, но он находил время и для нее. Два человека на мотоцикле, один рулит, у другого пульверизатор с кислотой. Ждешь, когда на улице появятся девочки, идущие в школу, проезжаешь мимо, прицеливаешься им в лицо – и пшик-пшик! – Джонс изобразил, нацелив воображаемый пульверизатор в лицо Зуле, и она еле сдержалась, чтобы не отпрянуть. – Некоторые пугались и больше в школу не ходили. А после газовой атаки учениц вообще почти не осталось. Но училка была упрямая. Несгибаемая. Ты только мечтаешь такой быть, Зула. Так что с помощью американцев школа все-таки продолжала работать, как Халид ни старался. Потом американцы, по обыкновению, решили, что дело сделано и хватит уже подставлять своих ребят под пули местных снайперов. Они сказали, что обстановка стабилизировалась, и ушли из города. Знаешь, что сделал тогда Халид?

– Судя по тому, как ты это рассказываешь, я, видимо, должна догадаться, что он закрыл школу для девочек, а учительницу приказал побить камнями.

– Тут особенно интересно то, что он сделал с ней дотого, как ее побили камнями, – сказал Джонс.

– Так что?

– Изнасиловал.

– Так ты к этому и клонил? Что он вовсе не такой правоверный мусульманин, каким хочет казаться?

– Напротив. Тут, впрочем, есть одна богословская тонкость, в которой мы с ним расходимся.

– Ты хочешь сказать, для его поступка есть богословское оправдание?

– Вернее, богословский мотив,– поправил Джонс. – Понимаешь, изнасиловав учителку, он сделал ее распутницей. А тебе известно, что бывает с распутницей, которую побили камнями? На том свете?

– Она попадает в ад? – Зула старалась говорить как можно спокойнее, но голос ее все-таки дрогнул.

– Вот именно. Так что Халид не просто убил учителку. Он обрек ее…

– Мне известно, что значит «ад».

– Я пытаюсь объяснить тебе, как опасны такие люди, как Халид.

– Я догадывалась.

– Может, и догадывалась, а теперь знаешь точно. И это знание будет направлять твои действия.

– Направлять или сдерживать?

– Это чисто западное различие. Давай к делу. Они видели то, что хотели, – твою истерику. Отлично сыграно. На мой взгляд, из-за явного притворства получилось даже убедительнее.

– Спасибо.

– Мне же, человеку западному, нужно нечто более интеллектуальное.

– А именно?

– Ислам, – сказал он. – Покорность.

– Ты хочешь, чтобы я покорилась.

– Твои сегодняшние выкрутасы в подвале, когда ты отправила Соколова не в ту квартиру, дорого мне обошлись.

– Как, по-твоему, я себя теперь чувствую?

– Не так плохо, как заслужила.

Он напомнил ей дальних родственников, приезжавших на общий сбор словно только для того, чтобы постоянно внушать маленьким детям, какие они плохие и как им должно быть стыдно. По счастью, дядя Джон и дядя Ричард не давали им развернуться.

Впрочем, здесь дяди Джона и дяди Ричарда не было.

Зула уже начала от этого уставать.

– Я покоряюсь, – сказала она.

– Больше никакого геройства?

– Никакого геройства.

– Никаких хитроумных планов?

– Никаких хитроумных планов.

– Полное и безусловное послушание?

Это было труднее, но совсем не так уж трудно, если вспомнить про Юйсю и ведро.

– Полное. И безусловное. Послушание.

– Вот так-то лучше.

* * *

Когда Юйсю перевернули вверх ногами, она больше всего испугалась не ведра с водой (что-то ей подсказывало: это все не более чем спектакль), а того, что мобильник выскользнет из сапога.

Она удивлялась: они кино-то смотрят? Потому что в кино пленников всегда тщательно обыскивают. Однако никто не обыскал Цянь Юйсю. Может, потому что они исламисты, а значит, не могут прикасаться к женщине. А может, потому что женщина в их глазах не представляет угрозы. Или просто потому, что на ней плотно прилегающие джинсы и обтягивающая футболка, под которыми ничего не спрячешь. Так или иначе, ее просто отвели в каюту и приковали наручником к ножке стола. Каюта служила команде и камбузом, и столовой; за тем столом, к которому приковали Юйсю, ели и пили чай. Она ни на минуту не оставалась одна, поэтому телефон вынимать не решалась. Время от времени он вибрировал у щиколотки, сообщая, что ей, или, вернее, Марлону, пришла очередная эсэмэска. Будь здесь тише, стоило бы испугаться, что кто-нибудь услышит вибрацию, но за грохотом двигателей, плеском волн, звоном посуды и треском из репродуктора такой тихий звук был неразличим. Зулу отвели куда-то еще, видимо, в отдельную каюту, и Юйся гадала: будь она на месте подруги одна, кому следовало бы звонить? Марлону? Или в полицию?

Когда пришли ее связывать, один из боевиков встал рядом на колени, и Юйся чуть не вскрикнула, думая, что тот узнал про мобильный. Она торопливо скрестила ноги, однако боевик не стал заглядывать к ней в сапоги, а просто закинул веревку за щиколотки и стянул спереди узлом – над телефоном. Так туго, что телефон не выпал, даже когда ее перевернули головой вниз.