355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Александров » Мы из розыска… » Текст книги (страница 12)
Мы из розыска…
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 22:35

Текст книги "Мы из розыска…"


Автор книги: Николай Александров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– Знаете, до чего этого Леньку боялись? – прервал мои размышления голос Марии Константиновны. – В магазинчиках, которыми владели нэпманы, появлялись странные объявления в витринах… – Кондратьева на секунду задумалась. – Ага, вспомнила! «Воров просят не беспокоиться, так как вещи на ночь из магазина уносятся!» Или такое: «Выставленные в окнах сыры деревянные, а потому воров просят не разбивать витрину…» Самое смешное объявление в магазине на Комиссаровской улице: «В этом окне выставлены сапоги только по одной штуке от пары, и притом все на левую ногу, а потому никакой ценности они не представляют!» – кажется, и сегодня так обувь выставляют в магазинах, а никто не помнит, что началось это давно… Еще с Ленькиных времен!

– А бандиты тоже вывешивали объявления, – сказала Антонина Сергеевна. – Помню, папа рассказывал, что на улице висел листок с жутким предупреждением: «До девяти часов вечера шуба ваша, а после наша…»

Я лихорадочно записывал услышанное.

– Писательское дело требует правды! – назидательно произнесла Мария Константиновна. – С писателем Шейниным, который дневал и ночевал в первой бригаде, Сергей Иванович поссорился в пятьдесят четвертом году. Он в рассказе изобразил все не так, как было на самом деле. Из отпетого уголовника сделал розового романтика, влюбленного в красивую женщину. Прочтите его рассказ «Ленька Пантелеев»! Читали? Помните? То-то и оно!

К моменту появления шейнинских «Записок следователя» у Сергея Ивановича уже были написаны и отредактированы воспоминания о работе в уголовном розыске.

По тому, как она произнесла слово «отредактированы», я понял, что действительно Кондратьев просидел над мемуарами не один месяц, а может быть, и год. Наверное, помогала ему и Мария Константиновна…

– В рукописи шла речь о настоящих людях, реальных, а не выдуманных делах. А уж бандитов, всяких там «чугунов», «тузовых», «кортавых», «хейфецев» – целая галерея.

– Где же рукопись? – нетерпеливо спросил я. – У вас? В музее?..

– Ее нет… – В голосе была грусть. – Приехав от писателя, не доказав ему ничего, Сергей Иванович все сжег… – Старушка приподняла над столом сухонькую ручку с синими пульсирующими жилками. Ладошка замерла, отделив сантиметров тридцать пустоты, застывшей над столом. – Вот такая была рукопись… Страниц восемьсот!

– Он еще приговаривал: «Не хотите знать, как все было на самом деле – не надо! Живите иллюзиями…» – добавила дочка.

9. Тайны приоткрывает… математика!

Я многое узнал про Бодунова, еще больше про Кондратьева и почти ничего о ребятах-розыскниках первой бригады. Даже фамилии большинства из них мне неизвестны…

И вот я снова в Ленинграде. Едва сойдя с поезда, размышляю – куда идти. В музей или архив? Медленно бреду вдоль Невского проспекта.

Сворачиваю в переулок и останавливаюсь у подъезда старинного особняка, в котором больше шестидесяти лет назад разыгрались роковые события. Вот за этими самыми окнами расположена квартира, где молодые, скорее всего еще не обладающие достаточным опытом оперативной работы розыскники одного за другим «вязали» бандитов.

Дворцовая площадь. В этом здании-подкове, застывшем у Зимнего дворца, и располагались грозные службы Петроградской милиции, ее ум и сердце – уголовный розыск. Дом как дом. Он ничуть не изменился с двадцатых годов, такой же, как на фотографиях…

Я подхожу к окованным железными листами воротам, и мне кажется, что слева от них еще видны следы от гвоздей, некогда крепивших вывеску «Управление Петроградского губернского уголовного розыска». Как будто слышно из-за ворот пыхтение мотора старенького грузовичка…

Как-то мне попалась в журнале фотография – «Выезд работников Ленинградского уголовного розыска на операцию». Еще не зная, смогу ли как-нибудь использовать ее в поиске, я снял с нее копию. Теперь на Дворцовой площади я сличаю изображение на снимке с реальным домом, пытаюсь привязать фотографию к настоящему месту…

Снимок. На переднем плане авто. Может, это «рено», может, «Руссо-Балт»… В кузове – человек пять или шесть. Рядом с водителем сидит молодой парень в кепке.

Это – Кондратьев! Рядом с машиной перезаряжает пистолет Петр Юрский. У борта кузова сидит Иван Васильевич.

Выходит, что я, еще не решив основной задачи, могу более точно назвать снимок – «Выезд ПЕРВОЙ БРИГАДЫ Ленинградского уголовного розыска на операцию».

Дождался открытия архива Ленинградской милиции, оформил необходимые документы. Оказалось, что с «ветхими от времени документами» работают не старушки или мужи, убеленные сединой, как я думал, а симпатичные девушки – Лена и Наташа. Первая же моя просьба, которая проявила мою полную неосведомленность в архивных делах – я попросил показать послужные списки уголовного розыска двадцатых годов, – если и не насмешила, то изрядно удивила.

– Таких списков в те годы не вели, – с улыбкой сказала Лена Угарова. – Все назначения, увольнения, декретные отпуска проводились общими приказами…

– При чем здесь декретные отпуска? Женщины в данной ситуации меня интересуют мало… – проявил я вновь свою неосведомленность. – В розыске работали одни мужчины. Посмотрите на снимок…

– Декретными отпусками назывались обычные отпуска, – пояснила девушка. – Уход в очередной отпуск проводился приказом – «декретом». Отсюда и название! Да вы сейчас сами все увидите… С какого года начнем?

– С двадцать второго, третьего, четвертого… – сконфуженно пробормотал я, еще не предполагая, что снова совершил ошибку.

Через несколько минут на моем столе высилась пирамида толстенных книг.

– Это только за два года… – совершенно серьезно сказала Лена. – Остальные, интересующие вас, занимают еще несколько полок!

Листаю серые, желтые, синие, хрупкие от времени листки. Некоторые документы рукописные. Нет, нет да и мелькнет отмененная «ять», твердый знак в конце слова. Листаю неясные «ремингтоновские» машинописные копии. Читаю на обороте какого-то рапорта золотое тиснение: «Его Высокопревосходительству…», «Милостивому государю»… Под каким-то актом просвечивает водяной знак гербовой бумаги. Удивительно!

А на самом деле удивляться нечему – в то время приходилось использовать каждый клочок бумаги! Положение с «материалом для письма» было настолько тяжелым, что в мае девятнадцатого года Совет Народных Комиссаров принял специальный декрет за номером сорок три «О порядке распределения бумаги и картона».

«Вся и всякого рода бумага и картон на всех складах и фабриках, находящихся в пределах Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, должны находиться в исключительном ведении Главбума, и только ему предоставляется право распределять эту бумагу и картон по нормам… Все лица и учреждения, имеющие запасы бумаги и картона, полученные не по праву распределения, а каким бы то ни было иным путем, то есть путем ли закупки, приема на учет, реквизиции, конфискации и т. п., без разрешения Главбума, обязаны немедленно сообщить о них Главбуму. Все партии бумаги и картона, сведения о которых не поступят в Главбум в трехнедельный срок со дня опубликования сего декрета, подлежат обязательной конфискации, за кем бы они в этот момент ни числились… Конфискация незарегистрированных партий бумаги осуществляется в Москве Главбумом, в Петрограде – отделением Главбума…»

Подписали этот документ Председатель СНК – В. Ульянов-Ленин. Управляющий делами СНК – В. Бонч-Бруевич и секретарь СНК – Л. Фотиева.

Вот так, наверное, и получилось, что грозный Главбум, за неподчинение которому грозил суд революционного трибунала, изъял с какого-то склада или из подвала партию бумаги с гербами, «милостивыми государями» и «превосходительствами»… Порезали бланки высочайших прошений на осьмушки и передали в угрозыск. На этих листках писали протоколы допросов, издавали приказы, отстукивая их на самом современном в ту пору «ремингтоне».

Какие только не встречаются приказы и распоряжения…

«Милиционеру Василеостровского района Кузьмину за задержание громилы в ночь на 26 апреля объявляю товарищескую благодарность и назначаю денежную награду 1000000 рублей…»

«Купленные от гражданина Каравани 500 штук метел на сумму 10 миллионов рублей записать на приход по материально-хозяйственной части…»

«12 ноября в 11 часов утра произвести парад на площади Урицкого и привод чинов милиции к клятвенному обещанию – присяге. В 3 часа дня обед в помещении Петроградской губмилиции. В 6 часов вечера в Александрийском театре торжественное заседание с чествованием героев труда и спектакль. После окончания – шествие с факелами на площади Урицкого, где состоится митинг, сожжение чучела фараона-полицейского и фейерверк…»

«Милиционера конного отряда резерва Иванова Николая за подачу не по команде рапорта об откомандировании на Комкурсы арестовать на трое суток…»

«Увольняется в отпуск на 4 дня по семейным обстоятельствам агент 4-й бригады Петров Илья с 28-го сего месяца».

«Агентов 6-й бригады отдела угрозыска Крючкова, Симонова, Романова, Нилова за неправильные по службе действия подвергаю аресту на пять суток каждого с исполнением служебных обязанностей с 28-го сего месяца…»

«Приказываю органам вверенной мне милиции принять меры к розыску и задержанию казенного мотоцикла, украденного из ремонта, с соответствующими педалями № 43816, фабрики «Национал», 4 цилиндра, 2 скорости, цвет рамы – зеленый, баки никелированные, на углах бака для масла припаяны медные наугольники, шины новые – «шашками», кардан в углу у винта обломан, на ободке заднего колеса припаяна маленькая заплатка…»

Ну и каша… Читаю и никак не могу взять в толк – смогу ли я найти фамилии сотрудников бригады в подобной мешанине. Перевожу дух и снова погружаюсь в изучение приказов.

«Агентам Петергофского уезда отделения уголовного розыска Андрееву, Маркову, Баранову за выдающуюся работу по розыску объявляю искреннюю товарищескую благодарность и приказываю начснабу выписать и выдать награды по 500 000 рублей каждому из сумм, ассигнуемых на сей предмет…»

«17-го сего месяца на Моховой улице, дом 18, ушла и не возвратилась лошадь с упряжью и санями. Приметы лошади: конь гнедой масти, кличка Амур, десяти лет, рост два аршина три вершка, лысый, левые ноги до щетки белые…»

Документ следовал за документом, а поиск результата не давал. Поисковый «бредень» был пуст!

Наступил второй день. Лишь к обеду я добрался до середины двадцать второго года и обнаружил крохотный параграф приказа:

«Агента 1-й бригады Кудрявцева Сергея, возвратившегося из командировки в Лужский уезд, полагать налицо с 25-го сего месяца…»

Так появилась еще одна фамилия… Только одна! Иду за советом к ребятам из уголовного розыска – как бы они организовали поиск? Ответ обескураживающе прост!

«Черт побери, почему же я сам не догадался! Ну, конечно же, надо просматривать не приказы, а сами уголовные дела… Когда допрашивают преступников, в верхней части протокола обязательно фиксируется фамилия розыскника, который ведет беседу. Значит, мне нужны уголовные дела, в которых убийства, грабежи, разбои – именно этими делами занималась первая бригада…»

Исчезают толстые тома приказов, и на столе появляются не менее объемистые связки уголовных дел. Перед глазами замелькали фотографии в фас и профиль – налетчики, громилы, убийцы… К моему удивлению, почти нет злобных взглядов исподлобья, тяжелых дегенеративных челюстей, угрюмых лиц. Люди как люди. Молодые, симпатичные. У некоторых на плечах красноармейская шинель…

Безработица и голод, шик нэпманской роскоши многих сбили на «легкий воровской хлеб», но расплата для всех была одинаково сурова – чаще всего расстрел, ссылка гораздо реже…

Уголовное дело № 358 1923 года по обвинению Л. И. Пантелеева и еще двадцати семи человек его шайки. В блокноте появляются фамилии работников уголовного розыска, ведших дело – Кондратьев, Давыдов, Суббоч, Тарасов, Акимов, Томашевский.

Вот это да! Везение…

Другое дело – новые фамилии: Иванов Николай, Виктор Богданов, Федор Иванов, Финк…

Следующий том – Фокин, Левшин, Антипов, Круковский, Скачков, Лившиц…

– Ну и ну! Не многовато ли?

А список продолжается – Хотимский, Тарасюк, Карзин, Захаров, Параничев, Григорьев, Мартынов, Андреев, Петров…

Всего на снимке было 15 человек, фамилии девяти из них мне неизвестны, а теперь как быть… Кандидатов на эти места множество.

Иду в управление кадров. Оказывается, личных дел нет – они не сохранились. Столько времени утекло… Еще говорят, что несколько машин с документами во время блокады ушли под ладожский лед. Значит, фотографий этих людей мне тоже не найти…

Вновь сижу за столом в комнатушке архива, листаю все новые уголовные дела, продолжаю выписывать фамилии сотрудников. Одно дело откладываю в сторону, передо мной очередное…

Ну и физиономия! Какой-то Матросов! Интересно, что натворил этот бандит? Проник в квартиру… Так, так… Связал потерпевших, вещи забрал, увязал в узел, выбрался на улицу, пошел… Потерпевшие освободились, подбежали к окну, крикнули: «Караул». Так… На углу стоял наряд из сотрудников ГПУ и уголовного розыска…

Сотрудник уголовного розыска побежал за ним на Дурштадтскую улицу. Догнал бандита, схватил за плечо, тот бросил узлы, обернулся… Агент уголовного розыска выхватил пистолет, для острастки выстрелил вверх… Матросов, не меняя положения, не сходя с места, трижды стреляет в розыскника… «Как его фамилия… – Я приготовил карандаш для записи очередной фамилии. – Что?! Это же ГОВОРУШКИН! Когда произошло задержание? Тринадцатого января… Наконец-то нашел то, что искал!»

В управлении кадров роюсь в картотеке. На серой картонке размером с открытку всего несколько строк – принят на работу 12 декабря 1922 года, умер 26 января 1923 года.

Если он ранен тринадцатого, то к этому дню весь стаж Говорушкина исчислялся тридцатью днями! По сути дела, Иван Говорушкин, пришедший в милицию по направлению райкома ВКП(б), был всего-навсего стажером.

Ему бы не спешить, подождать подхода более опытных сотрудников. А он один – товарищи замешкались и опоздали – не побоялся вступить в схватку с бандитом, на счету которого не один десяток преступлений. Большую часть из них раскрывала еще царская сыскная полиция.

Фраза: «ЖЕРТВА ДОЛГА» – стала ясной, но приобрела зловещий смысл – долг преодолел страх, преодолел неопытность… Молодой милиционер мог остеречься…

Нет, он этого не мог! Ценой этого задержания, слишком высокой ценой, стала жизнь!

Вот и настал момент проститься с Иваном Говорушкиным. Я не в силах узнать про него что-либо еще… История умеет хранить свои тайны, но главное я узнал – он герой!

За окном – дождь. В комнате – сумрак. С фотографии, как мне кажется, с укором смотрят на меня парни из первой бригады. «А про нас не узнал? А мы были, радовались жизни, любили…»

Еще не зная, что из этого получится, взял лист бумаги и столбиком выписал все, ставшие известными мне фамилии. Переворошил кадровую картотеку, надоел всем своими вопросами, оббил локти и колени о неудобные ящики, но против каждой фамилии проставил даты начала и окончания службы.

У многих последней датой значились тридцатые годы…

Трагически закончилась жизнь начальника уголовного розыска Леонида Станиславовича Петржака. Сын польского рабочего, он вступил в РСДРП еще в боевом 1905 году. На его жизненном пути много было арестов и ссылок. Революция застала молодого рабочего парня в Питере – он трудится и одновременно ведет активную революционную работу на заводе «Новый Парвиайнен». Уже в октябре семнадцатого года Леонид Станиславович Петржак – член коллегии по металлу при Совете народного хозяйства. Должности в то время не всегда менялись, бывали случаи, когда они совмещались, дополняли друг друга. Металлургам не хватало угля для мартенов, и Петржак становился членом коллегии по горному делу Украины. Затем – новое назначение: член политкомиссии по чистке советских учреждений на Украине.

Гражданская война, захлестнувшая Россию, заставила начинать все сначала, на практике познавать классовую борьбу, все силы отдавать служению трудовому народу…

В мае двадцать второго Петржак возглавляет уголовный розыск Петроградской губернии…

В 1928 году, когда чистка в партии, борьба с правыми и ультралевыми уклонами приобрела грандиозный размах, он был отстранен от службы, ему грозит арест…

Решение пришло в мучительных раздумьях. Его обезображенное сплющенное тело, изрезанное колесами паровоза, нашли обходчики железнодорожных путей. Где похоронен Петржак, не знает никто…

Борис Хотимский! Рабочий-электрик. Комиссар Московской чрезвычайной комиссии. Член президиума Петроградской ЧК. Сотрудник уголовного розыска…

Товарищеские благодарности, награды, ценные подарки. Последняя запись: награждается серебряным портсигаром за самоотверженные действия в поимке бандита. Это март двадцать седьмого. В мае, как приговор, «уволить по несоответствию занимаемой должности»…

Дионисий Томашевский! Отличный работник! Отстранен от работы в двадцать седьмом…

А как прошел через эти годы «наш друг Иван Лапшин», то есть Иван Васильевич Бодунов? Против него возбуждалось дело! Случайно я обнаружил несколько листков допроса свидетелей, проходивших по делу. Но прежде я хочу рассказать о «пятьдесят восьмой статье».

О печально известном разделе – «Особенной части» Уголовного кодекса РСФСР, принятого 3-й сессией III созыва ЦИК СССР 25 февраля 1927 года, незадолго до XV съезда партии.

У меня в руках небольшого формата книжечка. В пору, когда уничтожались старые кодексы, ее выхватил из костра один предусмотрительный человек и долгие годы хранил во втором ряду книжного шкафа. Узнав, что я пишу про уголовный розыск Ленинграда, он подарил ее мне, сказав при этом:

– Тебе она нужнее! Хочешь ты или нет, этого периода никак не минуешь. Пользуйся первоисточником!

Итак, ОСОБЕННАЯ ЧАСТЬ. Глава первая. Преступления государственные. Подраздел – Контрреволюционные преступления…

«58-1. Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских Советов и избранных ими, на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик, или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.

В силу международной солидарности интересов всех трудящихся такие же действия признаются контрреволюционными тогда, когда они направлены на всякое другое государство трудящихся, хотя бы и не входящее в Союз ССР. (Принята 6 июня 1927 года.)

58-1а. Измена Родине… карается высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества. (Принята 20.VII.1934 г.)

58-1б. Те же преступления, совершенные военными… – расстрел с конфискацией имущества. (20.VII.1934 г.)

58-1в. В случае побега или перелета за границу военнослужащего… – конфискация имущества, ссылка в отдаленные районы Сибири членов семьи. (20.VII.1934 г.)

58-1г. Недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся измене… – лишение свободы на 10 лет. (20.VII.1934 г.)

58-2. Вооруженное восстание… – высшая мера социальной защиты. (6.VI.1927.)

58-3. Сношение в контрреволюционных целях с иностранным государством… – высшая мера социальной защиты. (6.VI.1927.)

58-4… 58-5… 58-6…» и так до 58-14!

И почти повсюду – расстрел, расстрел, расстрел… Ссылка, ссылка, ссылка… Конфискация, конфискация, конфискация…

С уголовным кодексом перекликается уголовно-процессуальный кодекс.

«Отдел седьмой. Глава тридцать третья. О расследовании и рассмотрении дел о террористических организациях и террористических актах против работников Советской власти…

466. Следствие по делам о террористических организациях и террористических актах против работников Советской власти должно быть закончено в срок не более десяти дней.

467. Обвинительное заключение вручается обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде (!!!).

468. Дела слушаются без участия сторон (!).

469. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускается (!).

470. Приговор к высшей мере наказания приводится в исполнение немедленно по вынесении приговора…»

Итак, мы узнали, как скоро стряпались такие дела. Теперь вчитаемся в протоколы допросов свидетелей…

«Вопрос: Арестованный Дуров, вы бывший начальник отделения уголовного розыска ГУРКМ[6]6
  ГУРКМ – Главное управление Рабоче-крестьянской милиции. – Н. А.


[Закрыть]
города Москвы. Скажите, кто вами был вовлечен в контрреволюционную организацию?

Ответ: Мною был намечен к вербовке в нашу контрреволюционную организацию Бодунов Иван Васильевич – начальник отделения УР при ГУРКМ, но когда я информировал о нем заинтересованных лиц, то мне было сказано, что Бодунов завербован в организацию Дьяковым…

Вопрос: Почему вы наметили завербовать Бодунова?

Ответ: Бодунова я знаю по совместной работе с 1935 года как человека политически неустойчивого. Это дало мне возможность вызвать его на более откровенные антисоветские разговоры.

Вопрос: Расскажите подробно, когда и где вы вели антисоветские разговоры с Бодуновым? Каков характер этих разговоров?

Ответ: В первый раз с Бодуновым я вел разговор в июне – августе 1937 года у меня в кабинете, чтобы прощупать настроение Бодунова. У меня был расчет завербовать его. Я сказал Ивану Васильевичу, что война фашистских агрессоров против Советского Союза в связи с напряженным и неблагоприятным положением в стране, очевидно, будет, а нам будет трудно. Мы не сможем жить при другом строе. На что Бодунов ответил: «Да, дело действительно дрянь, будет трудно»». Я из этого сделал заключение о Бодунове, что он человек политически неустойчивый. Второй раз я говорил с Бодуновым, когда он приехал в Москву из Чечено-Ингушетии с докладом о работе.

Я повторил прежний разговор, причем указал, что положение в стране все более ухудшается. Бодунов заявил, что если обстановка такая же, как в Чечено-Ингушетии, по всей стране, то поражение возможно. После этой беседы я был убежден, что Бодунова можно завербовать в нашу контрреволюционную организацию, но оказалось, что его уже завербовал Дьяков…»

Вот такой разговор состоялся 24 февраля 1939 года между арестованным руководителем уголовного розыска страны и следователем следственной части НКВД СССР младшим лейтенантом госбезопасности. Трудный разговор, и теперь уже не узнать, чем он закончился для Дурова. С позиций сегодняшнего дня видно – бывший начальник отделения явно наговаривает. Ну что здесь особенного? Два сослуживца с тревогой рассуждают о возможной войне, о ее тяготах, о плохой подготовленности, о неблагополучном положении дел в стране и за ее пределами. Мы-то знаем, что все их тревоги не лишены оснований. Кровавый сорок первый год был безумно труден, привел к большим потерям, отступлениям, жертвам… Тем не менее Дуров не обвинил товарища, он сказал, что завербовать Бодунова не удалось, так как он завербован другим. Не взял Дуров греха на душу! Оставил Бодунова «незавербованным». А как повел себя Дьяков? Да так же! Погибая сам, спасал других…

«Вопрос: Арестованный Дьяков Т. М., вы бывший начальник уголовного розыска Главного управления РКМ НКВД СССР? Это так?

Ответ: Да, верно.

Вопрос: Расскажите, как вы завербовали Бодунова?

Ответ: Это утверждение неверно. Могу доказать, что Бодунов не вербовался… По приезде в Грозный Бодунов вместе с сотрудником уголовного розыска Погибой был направлен в Ингушетию для борьбы с бандитами, а мы с сотрудником уголовного розыска Мариупольским остались на месте. Мариупольский остался в Грозном, а я разъезжал по опергруппам, давая указание арестовать как можно больше бандитов и их пособников, но эта работа была малоэффективна…

В Ингушетии дела шли значительно лучше, так как там работали Погиба и Бодунов, не являющиеся членами контрреволюционной организации».

Думал ли 12 января 1939 года бывший начальник отдела Т. М. Дьяков, что, доказывая невиновность «нашего друга Ивана Лапшина» – Ивана Бодунова, он спасал его и тем самым губил себя? Теперь этого не узнаешь… Да и сам Иван Васильевич до самой своей смерти не знал, кому обязан жизнью.

На моем столе лежал листок с фамилиями сотрудников уголовного розыска, служба которых оборвалась в 1934—1938 годах.

Постепенно догадки приобретали силу подозрений, иногда возникала уверенность, что доказательства рядом… Доказательства того, что напрасно обвиняли в репрессиях тех сотрудников милиции, НКВД, которые стояли у истоков первого социалистического государства, – нет, не виноваты они, они были «выбиты» первыми, гораздо раньше красных командиров армии, ведущих специалистов народного хозяйства, деятелей культуры, науки…

Многие чекисты не пошли на сделку с совестью, не стали соучастниками преступлений, предпочли неминуемую мучительную гибель. Из печати известно, что в самих органах НКВД «более двадцати тысяч человек пали жертвами вакханалии беззакония».

Из серых небоскребов, стоящих на набережной Москвы-реки, и маленьких домиков окраинных поселков исчезали люди. Стремительно формировались обвинения. Наступало искусственное, противоестественно скорое забвение.

На места высланных, расстрелянных садились Ягоды, Ежовы, Берии – именно они вершили неправый и спешный суд. Именно они прятали личные дела «изъятых» из жизни сотрудников. Где эти документы?

Сомнения, сомнения, сомнения…

И надо же, чтобы именно в тот момент, когда я не знал, что мне делать, произошла эта встреча…

Он стоял в коридоре и робко сжимал в руках потрепанный портфельчик. На плечах мешковато висит пиджачок. Старческие блеклые глазки уставились в меня, пронзали, буравили, пытались поймать взгляд собеседника.

– Вы собираетесь писать об этих людях?

– Вы хотите помочь? Рассказать о них? – я не скрывал радости – наконец есть живой свидетель тех событий.

– Помочь? – переспросил он. – Пожалуй… Хотя я их не знал. Я хорошо знаю то время… – взгляд стал жестче.

– Это очень интересно. Слушаю вас…

– Знаете, – огорошил он меня откровением, – я не рекомендовал бы вам ворошить прошлое. Может быть, мы тогда ошибались в частностях, но в главном были правы. С саботажниками и контрреволюционерами необходимо бороться. Что мы и делали… Учтите – время было такое!

– Вы хотите сказать, что обвинения против Бодунова реальны?

– Дыма без огня не бывает… – Он поправил шляпу с засаленной ленточкой, дернул шеей. – Чистка рядов необходима. Смотрите, кто тогда работал: Петржак, Томашевский, Хотимский, Финк, Суббоч… Вы меня понимаете?

– Не совсем…

– Я имею в виду национальность. Не смущает?

– А как быть с Дзержинским, Менжинским?..

– Это другое дело… – Он отвел взгляд. – Мое дело предупредить, что у вас с этим материалом могут быть неприятности…

Прощаться, обмениваться рукопожатиями мы не стали. Я просто ушел от него, пошел работать в архив. Думал, через какое-то время я забуду об этой встрече. Не забыл!

Выходит, не канули еще в небытие те, кто вершил суд. Кто изымал и прятал личные дела… Только теперь они уже борются не с людьми, а с самой памятью о них!

Шли дни. В который раз я возвращался к листку с фамилиями и датами службы, а решить задачу – «Кто есть кто?» – не мог…

Попытки свести все в таблицу привели к путанице.

Решение, как всегда, явилось неожиданно, и оно позволило абсолютно точно датировать фотографию!

Я обратил внимание, что в третьем ряду, почти рядом, стояли двое, судьбы которых мне были более или менее ясны. Главное же заключалось в том, что Щепанюк пришел на работу в первую бригаду в сентябре двадцать четвертого, а Коробко, узнанный Марией Константиновной Кондратьевой, в апреле двадцать пятого из группы ушел на другую службу. Значит, фотографию датировали неверно – она не могла быть сделана в двадцать шестом году! Эти два человека не могли оказаться вместе после апреля двадцать пятого! Их совместная служба – шесть месяцев…

Звоню в Петрозаводск и прошу Марию Константиновну вспомнить, по каким поводам обычно фотографировались сослуживцы Сергея Ивановича. Ведь фотография еще не была так распространена, как сегодня.

Мария Константиновна размышляет не больше секунды, а потом уверенно говорит: «С сентября до апреля есть только одна подходящая дата – День Рабоче-крестьянской милиции!»

10 ноября 1924 года! Седьмая годовщина РКМ!

Нужно строить график. Помощь окажет математика…

На листке миллиметровки колонкой выписываю все известные мне фамилии. Их много… По горизонтали откладываю время: годы, месяцы, числа. Вдоль клетчатого поля карандашом вычерчиваются разной длины линии – короткая, значит, прослужил человек мало, длинная – срок исчисляется годами…

Красным карандашом черчу вертикаль – пересекаю все линии службы по дате 10.XI.1924 года. Получается точно ПЯТНАДЦАТЬ ПЕРЕСЕЧЕНИЙ! Ровно столько у меня людей на снимке первой бригады. Наконец я могу их назвать: Кондратьев, Бодунов, Кудрявцев, Андреев, Коробко, Параничев, Щепанюк, Карзин, Мартынов, Тарасов, Юрский, Давыдов, Хотимский, Арсеньев и Федор Иванов…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю